Помоги проекту - поделись книгой:
— Только дух-то возьми и воплотись… Одним словом, сидит он теперь у нас да и все тут.
— Как сидит?
— Просто вот так, обыкновенно сидит на стуле.
— А гости?
— Гости вчера еще разошлись.
— Гм… А он кто же такой?
— В том-то и дело… только это уж между нами… Я вас очень прошу, дорогой товарищ.
— Ладно, сказал ведь!
— Французский король… не теперешний, а прежний… Генрих Четвертый.
— Что за история!..
— Шляпа, знаете, с пером и плащ… прямо на белье… Я уж ему свой пиджак дал… Ежели кто придет, скажу — знакомый.
Управдом вдруг рассердился.
— Как же это вы, граждане, такие пули отливаете. Ведь есть же правило… Без прописки нельзя ночевать ни одной ночи.
— Да ведь, товарищ, разве это человек… дух ведь это.
— А с виду-то он какой? С глазами, с носом?
— Все как следует…
— Не то чтоб скелет?
— Да нет…
— Ну, стало быть, вы его обязаны прописать. А не то — вон его.
— Не идет… Скандалит… пулярдок каких-то требует… Кофе «Чаеуправления» не пьет: подавай ему «имени товарища Бабаева».
— Да как же он по-русски то?
— Духи на всех языках могут.
— Что-то это чудно. Придется в милицию вам сбегать.
— Да ведь, товарищ, родной, как же я в милиции заявлю-то? Советское лицо, фининспектор и вдруг спиритизмом занимается… Говорят, не разрешается это…
— Конечно, по головке за это не погладят… Экие вы какие, граждане. И чего вам только нужно? Ну, живете себе и слава Богу, а тут приспичило вам духов каких-то вызывать.
— С юрисконсультом, что ли, каким посоветоваться. У меня есть один знакомый!
Управдом задумался.
— Советоваться вы, конечно, можете, а все-таки я обязан на него посмотреть.
— Только уж, ради Создателя, никому…
— Ну, это там видно будет…
Управдом запер водку в буфет, и они пошли по так называемой черной лестнице, ногами распихивая ободранных кошек, ибо твари эти пренеуютно спали на самой средине ступенек.
Войдя в квартиру, они, чтобы не вспугнуть духа, к двери приблизились на цыпочках.
Управдом присел на корточки, закрыл один глаз ладонью, а другой приложил к замочной скважине.
Просидев так минуты три, он выпрямился и сказал как-то чудно:
— М-да…
Затем оба вошли в кухню.
— А все-таки прописать вы его обязаны, — произнес он, — он ведь — не бесплотный… дух-то…
— Товарищ дорогой, ну, а документы?..
— Граждане, это уж ваше дело за своими жильцами смотреть.
— Да ведь он же не жилец!..
— Однако живет…
Семен Петрович с отчаянием развел руками.
— Вся надежда на юрисконсульта, — сказал он, — схожу к нему… главное, тема такая, язык не поворачивается…
Управдом махнул рукой и вышел, оставив Семена Петровича в обществе семи блестящих примусов.
Юрисконсульт был после товарищеского юбилея и зевал так, что челюсти трещали на всю квартиру.
— Генрих Четвертый? — спросил он, закуривая и размахивая спичкой, — это тот, что ли, который в Каноссу ходил? Или… а-у-а (он зевнул)… французский?
— Французский… А впрочем, кто его знает.
— Положим, это не важно… Будем рассуждать сначала de factо, а затем de jure. Вы извините, что я все зеваю. Что мы имеем de facto? Наличность в вашей комнате какого-то постороннего гражданина. Обстоятельства его въезда нас пока не интересуют. Гм… вы имеете что-либо против его пребывания у вас?
— А как же не иметь. Нормальная площадь для двоих, потом, ведь я женат. Знаете, бывают интимные положения.
— Это нас пока не интересует. Так. Стало быть, вы желаете, чтоб он выехал?
— Очень желаю.
— Подайте в суд.
— Да ведь, Александр Александрович, неловко мне при моем служебном положении о спиритизме заикаться.
— Тогда примиритесь. Ну, пусть живет… Ведь это, так сказать, вроде миража.
— Да у него документов нет, у подлеца такого.
— Объявите в газете, мол, утеряли документы какого-нибудь там Черта Ивановича Вельзевулова…
— Гм… Но ведь стеснит он нас ужасно.
— Да… особенно если это французский Генрих… Больше всего опасайтесь его насчет… вот этой штучки.
Юрисконсульт сделал непередаваемый жест.
Семен Петрович побледнел.
— Ну, что вы, король-то! — сказал он несколько неуверенно.
— Ого! Почитайте-ка «Королеву Марго»… Хотите, дам?..
— Да, любопытно ознакомиться… Господи! Вот ведь незадача. Убить его, что ли?.. Как это по закону? За убийство духа?..
— Гм… Если бы вы были уверены, что тело его вполне астральное. Он как в смысле человеческих потребностей?
— Это вы в смысле уборной? Пользуется.
— Вот видите. А вдруг он после смерти не испарится? Куда вы с трупом денетесь?.. Впрочем, я могу одного медика спросить…
Юрисконсульт подошел к телефону.
— Три четырнадцать восемь… благодарю вас… Иван Петрович?.. Здравствуйте!.. Нет, спасибо, она ничего… Вчера вырвали под кокаином… Вы извините, тут такой случай… дух материализовался на спиритическом сеансе… дух… ду-ух… да… да… И не уходит из квартиры… Что будет, если попробовать его убить?.. Что? Вчера? Да, на юбилее был… Сильно… И вино, и водка… Ну, это я не считал… Ну, штук двадцать… Так не знаете?.. Извините… Дарье Ниловне ручку.
Юрисконсульт положил трубку и как-то смущенно пощупал себе лоб.
— Убивать рискованно, — сказал он.
— Ну, а что же делать?..
— Выправьте ему документы, пропишите, а потом осторожно поднимите дело. Вы не спрашивали, как у него с профсоюзом?
— Наверное, плохо.
— У вас все основания его выселить, тем более, что теперь с духом особенно не будут церемониться. А может быть, он понемножку и сам как-нибудь… испарится. Вы сквозняк почаще устраивайте.
Семен Петрович вздохнул.
Он вышел на улицу.
Был теплый майский день, сады зеленели, высоко над улицей визжали стрижи.
Семену Петровичу вдруг пришла в голову просто шальная мысль: а ну, как все это сон, а ну, как никакого Генриха нет, а ну, как сейчас придет он в свою комнату, растянется на диване и соснет крепко, с хорошими снами…
Подходя к дому, он тревожно поглядел на свое окно, блестевшее на солнце высоко, под самою крышею пятиэтажного дома.
Даже шаг задержал, чтобы продлить удовольствие испытываемой надежды.
Но из подъезда вышел Стахевич в каком-то полосатом пальто и шляпе, столь необыкновенной, что, конечно, сразу возникала мысль о нетрудовом элементе. Башмаки же малиновые, с острыми-острыми носами.
— Был сейчас у ваших, — сказал он, хватая Семена Петровича за пуговицу, — все-таки это случай замечательный (он понизил голос)… живи мы в Англии, вам бы сейчас журналисты покою не дали, мы бы уже все знаменитостями были, в тут… молчок… А явление-то, между тем, мирового порядка. Вот она вам, рабоче-то крестьянская.
И он пошел, напевая:
Семен Петрович остался стоять в полной прострации.
«Пойду-ка к Красновидову, — решил он, — и все ему выложу. Была не была. Либо пан, либо пропал».
И, решив так, пошел, хотя и захолонуло сердце от вполне понятного трепета.
Но здесь приходится сделать как бы маленький психологический экскурс, дабы избежать ложного представления о самой личности Семена Петровича, для меня весьма дорогой.
Семен Петрович был храбр, как храбр всякий русский человек, то есть не боялся ничего, кроме стрельбы на сцене и начальствующих лиц. Такова уж удивительная черта. Я знавал храбрецов, с улыбкой входивших в клетку со львами и спокойно пивших чай во время пожара в доме, которые, однако, с первых же слов Ленского: «Куда, куда вы удалились» — начинали трястись, как в лихорадке, а на Онегина старались не смотреть, словно боясь раздразнить его раньше времени. Я знал героев, совершавших на войне чудеса, которых приходилось силой удерживать от опаснейших подвигов, и которые, служа впоследствии в канцелярии, никогда не входили в кабинет начальника, не сказав при этом (даже и при Советской уже власти): «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его».
Если принять во внимание, что Семен Петрович был чистокровный русский человек, а Красновидов жил в Доме Советов и имел автомобиль с розовою бумажкой на переднем стекле, то будет понятно, что, сильно робея, вошел Семен Петрович в парадное антре бывшей гостиницы и спросил, как пройти к Красновидову. Ему, впрочем, указали равнодушно.
Он шел по широкому, устланному ковром коридору и, подходя к указанной двери, все более замедлял шаги.
Перед дверью он остановился.
Он услыхал веселый детский смех, собачий лай и однообразное дудение на какой-то, видимо, игрушечной, трубе.
На нерешительный стук его крикнули: «Входите».
Он вошел и с удивлением увидел самого Красновидова, сидящего на полу в громадной каске, сделанной из «Вечерней Москвы». Два карапуза плясали вокруг него, уморительно гримасничая и смеясь во все горло.
Тут же прыгал пудель.
В руках Красновидов держал дудочку.
— В чем дело? — спросил он весьма благодушно.
— Извиняюсь, я имею удовольствие быть вашим служащим по фининспекции… Я — Слизин…
— Ага… Ну, и что же?..
Поделиться книгой: