Земля без солнца

— Этот счастливец Дюко! — вскричал он.

Молодая женщина, поцеловав второй сверху подбородок, своего мужа, убежала в комнаты, будто немедленно намерена была приступить к варке варенья.

— Надо делать вид, что придаешь большое значение их вопросам, — сказал Дюко, — у них свой круг интересов, у этих влюбленных фей! Да. Так вот я и говорю. Приятно знать, что ты в безопасности, Что никто ничего у нас не отнимет… Ибо теперь ясно — время социализма еще не настало!

Из-под рыжих усов вырвался презрительный свист.

— Филантропы провалились на всех фронтах!

— Они хотели сжить со света нас, буржуа!..

— Ха, ха, ха!

— Ха, ха, ха!

Шурша и шумя, ложились на песок волны прибоя, перед маленькой дачей, на балконе которой сидели собеседники, пестрели цветы, и чем ниже садилось солнце, тем сильнее и пьянее становился их аромат.

— Тебе тоже нужно жениться, старина, — сказал Дюко, — большое счастье иметь жену… И опять-таки не потому, что в такие ночи вместо того, чтобы бегать и искать, тебе стоит только протянуть руку… Да… Хотя и это уже очень важно… Но иметь рядом с собой влюбленное в тебя кроткое и нежное существо… Этакую маленькую толстушку, покорную твоим капризам… Что? Ты будешь отрицать, что это прекрасно?

— Разумеется, не буду!

— Я. думаю!

Оба, вытянувшись в креслах, некоторое время молча наслаждались соленым морским запахом.

— А вон Гарпуа идет с рыбной ловли, — сказал Дюко.

Гарпуа был унылый человек, с миросозерцанием мрачным и безнадежным. Никто не помнил; чтобы он похвалил что-нибудь или обрадовался бы чему-нибудь при каких бы то ни было обстоятельствах. Сидя за бутылкой вина в кабачке, он обычно печально рассказывал о разных своих родственниках, умерших мучительно от алкоголизма, и говорил, что вино есть яд губительный для всех вообще, а для него в особенности. Если день был жаркий и ясный, он угрюмо предсказывал грозу и бурю; у красивых девушек предполагал тайные хвори; когда восхищались цветами, утверждал, что его дед умер, нанюхавшись резеды. Он безусловно верил во всеобщую революцию. Господин Дюко с высоты своего непоколебимого благополучия любил заглядывать в мрачную пропасть этого унылого сердца, и теперь, когда Гарпуа проходил мимо дачи, он крикнул ему:

— О-э! Что плохого на свете, господин Гарпуа?

Тот остановился, печально поглядел на море, на цветы, на солнце.

— Все плохо, — сказал он.

— Вам не повезло с уловом?

— Не повезло.

— Заходите выпить стакан вина с бисквитом.

— Между прочим, — сказал Гарпуа, — в Париже от бисквита умерло шестьдесят человек, среди них есть старики, женщины и дети.

— Заходите. Вы расскажите нам все подробно, — и господин Дюко, сказав так, улыбаясь, хитро поглядел на своего приятеля.

— А вот мы сидим и говорим на тему о браке, — сказал он, пожимая руку печальному рыболову.

— И что же вы говорите?

— Мы находим, что это превосходное состояние.

— Да, конечно. Однако, бракоразводные конторы завалены делами.

— Много дураков, которые женятся не по любви.

— Дураков, вообще, много.

Прелестная Сюзо снова выпорхнула из комнаты.

— Ты женился на мне по любви, одуванчик? — спросила она, заняв свою любимую позицию на мягких, как подушки, коленях своего возлюбленного.

— А ты, моя ласточка?

Уста любящих слились в столь страстном поцелуе, что рыжеусый господин покраснел и в волнении заерзал в кресле. Гарпуа между тем преспокойно вынимал из кармана газету.

— Так что же плохого на свете? — спросил Дюко, не спуская глав с груди своей прелестницы.

— Есть скверные сообщения:

— Не началась ли мировая революция? — воскликнул Дюко против воли испуганно.

— Гораздо хуже, — ответил печально Гарпуа.

— В чем же дело?

— Вы заметили, что в последнее время стало холоднее, чем было обычно?

— Мне сейчас тепло! — воскликнул Дюко, за что получил от нежнейшей супруги сладкую, как поцелуй, затрещину…

— Но, вообще, вы заметили, что стало холоднее, чем было всегда в это время года.

— Говоря по правде, — сказал Дюко, делая серьезное лицо, — я это замечал; мой отец рассказывал, что он будучи юношей, купался в декабре и не простужался. Я сам помню, как я однажды в одном белье выскочил из окна.

— Что? — спросила Сюзо.

— То есть, не я, а один мой приятель.

— Ты сказал, что ты. Откуда ты выскочил в одном белье? Не от первой ли своей, жены?

— Зачем же от жены выскакивать в окно?

— Я почем знаю, что вы с нею делали?

— Сюзо!

— Ты постоянно вспоминаешь эту свою жену, можно подумать, что я плохо за тобой хожу….

Неизвестно, куда бы завел этот спор, если бы господин Дюко не обнял со страшной силой пухленький стан своей супруги и не поцеловал ее так, что у рыжего красавца глаза слегка помутились. После такого объятия Сюзо забыла все претензии. Она стала нежно размазывать на лысине капельки выступившей на ней испарины, а господин Гарпуа, развернув газету, сказал грустно и торжественно:

— По сообщению новой обсерватории на Атласских горах солнечная энергия все уменьшается и уменьшается. За последние недели это уменьшение приняло катастрофический характер… Мы не замечаем этого только благодаря накопленному землей теплу, но если будет так продолжаться, а пока это так продолжается, через пятнадцать лет солнце совсем погаснет… Но уже лет через пять земля покроется толстым слоем льда. У. нас будет температура междупланетного пространства.

— Какая же это температура? — спросил Дюко неуверенным тоном.

— Двести двенадцать градусов ниже нуля.

Все умолкли. Хорошенькие кошачьи глазки Сюзо, а за нею и глаза всех с ужасом уставились на заходящее солнце. Красное и в самом деле какое-то холодное, заходило оно за такое же холодное стальное море и никого не грело косыми щупальцами. На мгновенье ясно представилось, как весь этот прекрасный, цветущий мир, оледеневший и молчаливый, кружится в темном пространстве, среди ослепительных, но никого не радующих звезд. Сюзо как-то невольно сползла. с колен своего житейского спутника, который, побледнев, как смерть, перевел глаза с солнца на страшную газету.

— Значит, всему миру?.. — спросил он.

— Предстоит смерть, — ответил Гарпуа.

Глава 7

Затрудненное уличное движение

Пред огромным, оклеенным плакатами и. рекламами зданием газеты «Matin» стояла такая огромная толпа народа, которая не собиралась в Париже, с самого того великого дня, когда черные орлы, покружившись над берегами Сены, повернули вдруг к широкому Рейну и с крыльями, опаленными алым пожаром, разлетелись по миру. Толпа была пестра и шумна, какою всегда, была парижская толпа, автомобили с трудом, разделяли живую стену, а трамвай, с охрипшим звонком, тщетно обращал на себя чье-либо внимание. Все смотрели на синее небо, на то самбе его место, где сиял ослепительный огромный шар — солнце, время от времени закрываемое легкими июльскими облаками.

— Оно светит на всю сотню процентов, — говорит какой-то человек с хризантемой в петличке. — Уф! Даже жарко.

— Это обманчивая жара, сударь, — возразил ему синеблузый слесарь, — эта жара идет из. земли, входит к нам в пятки и оттуда бьет в голову.

— Говорят, что после зимы не будет уже ни весны, ни лета, — пробормотал торговец штопорами, — правда, зимою лучше пьется…

— Лучше пьется, — возмутилась торговка веерами, — куда денусь я с моим товаром, если не будет настоящей жары? Ведь иная дура, да простит мне святая дева эту брань, до тех пор не купит веера, пока не захлебнется в собственном поту.

— Если не будет весны, — грустно заметила сероглазая девушка, — не будет и любви.

— Будут влюбляться зимою, только и всего.

— Усач, угости шоколадом!

— Вы понимаете, — объяснил некий степенный человек в котелке и в очках, — когда речь шла о гибели отдельной страны, например Германии или России, то для жителей этих стран оставалось утешение, что другие государства, например Франция или Англия, еще существуют.

— Слабое утешение, — заметил кто-то, видимо, из эмигрантов.

— Нет, не слабое, ибо человек этот мог все-таки жить в других странах среди так называемых себеподобных. Но представьте себе всю землю, покрывающуюся слоем льда… Сегодня замерзла Скандинавия, завтра Англия и Дания, там мы и т. д. Бежать некуда…

— На Марс! — воскликнула поспешная в мыслях дама.

— Марс согревается тем же солнцем, сударыня, — возразил благородного вида оратор, — нет, выхода не будет никакого.

— Только успевай писать завещания, — пошутил кто-то.

— Кому завещать?

— Да, в самом деле. Я и не подумал.

Двери пестрого здания открылись, и вереница мальчишек с серыми листками в руках ринулась в людское море.

— Солнце за два дня потеряло еще три процента, — кричали они. — Конференция астрономов всего мира в Нью-Йорке. Польша угрожает войной России.

Словно услыхав о себе такие громкие выкрики, солнце выступило из-за тучи и горячими лучами облило стены домов, деревья, лица и плечи людей.

— Еще три процента, — кричали в толпе, — этак мы замерзнем через два месяца.

В большой утренней газете появилась статья, где доказывалось, что падение температуры солнца должно скоро прекратиться и что состоятельные люди должны немедленно направляться на юг, где охлаждение будет менее чувствительно и наступит не так скоро. Тут же прилагались списки гостиниц в Алжире, Тунисе и Каире, а также расписание поездов и пароходов. Говорили, что семьсот богатых семейств уже покинули среднюю полосу и устремились на тропики. Рекомендовалось также селиться поблизости от вулканов. Замечалось, вообще говоря, странное явление. Никто не додумывал до конца гигантскую, грозящую миру катастрофу. Одним она представлялась в виде длительной и суровой зимы, вследствие чего в моду сразу вошли меха и лучшие портные стали соперничать друг с другом, изобретая фасоны дамских шуб, другие больше беспокоились относительно темноты и закупали свечи, третьи, наконец, полагали, что бедствие коснется только низших слоев населения. Солнце стало единственной темой разговоров. О нем говорили дети, старики, журналисты, художники, любовники, апаши. В Америке, приступили к постройке колоссальной электрической печки, долженствующей отоплять несколько штатов и приводимой в действие энергией Ниагарского водопада. Один издатель нажил целое состояние, выпустив дешевым изданием поэму Байрона «Тьма».

Однако солнце продолжало греть с такой силой, что один толстый зеленщик, идя из пивной, умер от солнечного удара, и ему были устроены торжественные похороны.

Все же, по сообщению обсерватории на Атласских горах, солнце потеряло еще два процента своей энергии.

Глава 8

Блестящее общество

Хотя французский премьер и считался весьма левым, тем не менее он не был чужд некоторых совсем не республиканских предрассудков. Он любил титулы, гербы и высшее духовенство. Не будучи сам дворянином, изобрел он себе сложный вензель, производивший издали впечатление герба и украсил им свою посуду, белье, чемоданы и огромный камин в своем огромном кабинете. В этом кабинете двадцать второго июля тысяча девятьсот тридцатого года в три часа дня собралось небольшое, но блестящее общество, состоявшее из лорда Уорстона — представителя Великой Британии, монсиньора Антонио — кардинала пизанского, посланного в Париж самим святейшим римским престолом для улаживания некоторых конфликтов между викариями города Парижа, и, наконец, господина Сюпрэ — самого богатого французского фабриканта, мнение которого иногда было почти обязательно для министра финансов. Сам премьер, разумеется, был тут же: он стоял, опершись на кресло, и курил сигару, аромат которой наполнял комнату чрезвычайной культурностью. Блестящее общество некоторое время молчало. Лорд Уорстон, по английской привычке, стоял спиной к камину, и монокль придавал его бритому кирпичному лицу выражение необычайного спокойствия.

— Я очень рад, господа, — сказал премьер важно и печально, — что имею честь видеть вас у себя именно в этот день и в этот час.

— Почему именно в этот день и в этот час? — спросил лорд.

Премьер помолчал немного.

— Дело, конечно, не в дне и не в часе, — проговорил он, — дело в том, что, по-видимому, мир сейчас переживает канун грандиозной катастрофы… Если до сих пор мы обсуждали вопросы, касающиеся нашей родины или наших доблестных и верных союзников (он слегка взглянул при этих словах на лорда Уорстона, который, вынув из глаза монокль, стал тереть его замшей), если, говорю я, до сих пор мы обсуждали такие вопросы, то теперь речь идет о всем мире сразу… речь идет о существовании или несуществовании всей вселенной… Ибо солнце (это, по-видимому, факт) гаснет.

Лорд Уорстон снова вставил в глаз монокль.

— Дело идет, главным образом, о солнечной системе, — произнес он, — вы слишком широко ставите вопрос…

— Да, но гибели солнечной системы для нас вполне достаточно, — возразил премьер с некоторым раздражением, — ведь ни у кого нет колоний на Сириусе… если я не ошибаюсь.

Лорд наклонил голову в знак согласия.

— За последнее время, — продолжал министр, — миром, по-видимому, начинает овладевать паника. Около ста семейств уехало из Парижа на юг. Дороги запружены бессмысленно стремящимися куда-то, работы всюду нарушены, жизнь переживает кризис еще более сильный, чем в первые дни великой войны. Мы никогда не думали о конце мира, но теперь с этим вопросом нам приходится считаться как с фактом. Я вас спрашиваю, что делать? Что вы, например, думаете обо всем происходящем, монсиньор?

Кардинал устремил задумчивый взор в угол комнаты, на лице его заиграла смиренно-мудрая улыбка и он проговорил вкрадчиво:

— Мы, служители церкви, всегда готовы предстать перед престолом всевышнего.

— Так что вы полагаете…

— Невесте же для и часа, в онь же сын человеческий приидет.

— Но все-таки…

— Все в руце божией.

— Думает ли папа как-нибудь реагировать на эти события?

— Истинно верующему ничто не страшно. Призывать к вере есть настоящее наше дело, смиренных слуг божиих.

Все опять замолчали. За окном, слышен был, гул толпы, ожидающей сообщений.