Помоги проекту - поделись книгой:
— 707 танков Pz-III с 50-мм пушкой;
— 1039 танков с 37-мм пушкой (чешские и Pz-III ранних серий).
Итого — 2185 танков. Только половину из этого количества (439 + 707) с очень и очень большими оговорками можно было назвать «танками с противоснарядным бронированием» (усиленная до 50–60 мм лобовая плита корпуса выдерживала попадание 45-мм снаряда советских танковых и противотанковых пушек, но башня, высоченный борт и корма даже этих, самых лучших немецких танков, имели лишь противопульное бронирование). Для полноты картины надо учесть еще порядка 250 «штурмовых орудий» (шасси Pz-III, на котором в неподвижной броневой рубке был установлен 75-мм короткоствольный «окурок») и 8 дивизионов «истребителей танков» (чешская 47-мм противотанковая пушка на шасси танкетки Pz-I), что добавляет к немецким бронетанковым вооружениям еще 216 боевых машин. В целом никак не набирается и трех тысяч танков и САУ. Еще 1081 «танк» армии вторжения представлял собой легкую танкетку Pz-I или Pz-II.
Много ли это — три тысячи танков (из них половина — легкие, с противопульным бронированием и малокалиберной 37-мм пушкой) на фронте от Балтики до Черного моря? Страшно много, — не тратя лишней минуты на размышление, — отвечали хором советские историки. Именно «многократное численное превосходство противника в танках и авиации» всегда выступало в качестве главного объяснения всех неудач. «Стальная лавина танков с паучьей свастикой на бортах… немецкие танковые клинья проломили оборону советских войск… прорыв крупной танковой группировки противника сделал неизбежным… немецкие танковые дивизии сомкнули кольцо окружения вокруг… подтянув свежие танковые части, противник перешел в наступление…» — так и именно так писалась у нас история 41-го года. Так снималось «документальное кино про войну», в котором 50-тонные советские танки 60-х годов, «загримированные» с помощью фанеры и картона под немецкого «Тигра» образца 44-го года, устрашающе ворочали башней с орудийным стволом, размером в половину телеграфного столба…
Немецкие танковые соединения, причем неизменно и отменно «свежие», появлялись в самых неожиданных местах. Даже там, где их и вовсе не было. Так, войска Южного фронта отступили за Прут, Днестр, Южный Буг и Днепр, преследуемые немецкой (и что совсем уже странно — румынской!) пехотой. Огромные пространства юга Украины с уникальным промышленно-сырьевым районом (Кривой Рог, Запорожье, Днепропетровск, крупнейшие в Европе марганцевые рудники Никополя) были заняты немцами безо всяких танков. Затем, также без единого танкового батальона, немецкая пехота прорвала укрепления Перекопа и овладела Крымом. Так это было в реальности, но «лавина немецких танков» продолжала разливаться по страницам мемуарной, а иной раз — и претендующей на звание «исторической» литературы. Порой казалось, что советские историки решили перещеголять само Совинформбюро, которое 4 октября 1941 г. сообщило, что
Мышеловка, в которую с таким усердием загоняла сама себя советская историческая «наука», с треском захлопнулась на рубеже 80–90-х годов. После затянувшихся на полвека восхвалений несокрушимой мощи танков и их решающей роли в сражениях 41-го года были рассекречены и обнародованы данные о составе и вооружении бронетанковых войск Красной Армии накануне начала войны. 61 танковая и 31 моторизованная дивизии (моторизованная дивизия Красной Армии по своей структуре — один танковый и два мотострелковых полка — и штатному числу танков, по меньшей мере, не уступала танковой дивизии вермахта). Так что фактически в составе Красной Армии было 92 «танковые» дивизии. 23 268 танков (в том числе — 3607 плавающих пулеметных танкеток Т-37/Т-38/Т-40). Если считать предельно жестко (исключив все пулеметные танки и устаревшие БТ-2), то набирается 17 806 настоящих танков. Вполне сопоставимым с легким танком по вооружению и бронированию был бронеавтомобиль БА-10 (трехосный автомобиль повышенной проходимости, укрытый противопульной броней и вооруженный стандартной башней легкого танка с 45-мм пушкой). Этих, незаслуженно забытых бронеавтомобилей было 3361 единица.
Непосредственно в западных округах находилось — и вступило в боевые действия уже в первые две недели войны — 40 танковых и 20 моторизованных дивизий, на вооружении которых числилось 12 379 танков. Еще порядка двух тысяч танкеток (главным образом — плавающих пулеметных Т-37/Т-38/Т-40) находилось на вооружении разведывательных батальонов стрелковых и кавалерийских дивизий Красной Армии.
«Мы ленивы и нелюбопытны», — сказал про своих соотечественников величайший русский поэт. Но даже у самого ленивого человека при столкновении с такими цифрами и фактами неизбежно возникал вопрос: «Как это возможно?» Если 17 немецких танковых дивизий, вооруженных тремя тысячами танков, — это всесокрушающая непреодолимая сила, то почему же 60 бронетанковых соединений Красной Армии с двенадцатью тысячами танков вообще не оставили заметного следа на картах сражений лета 41-го года? Почему единственным видимым «следом» остались только горы бронетехники, завалившей собой все дороги Литвы, Белоруссии и Западной Украины? Почему советские «танковые клинья» ничего не проломили, не окружили, не сомкнули и не уничтожили?
В начале сентября 1941 г. немцы с ходу, практически без серьезных боев форсировали полноводный Днепр в районе Кременчуга, навели 1,5-километровые понтонные мосты, по которым на восточный берег переехали три танковые дивизии 1-й танковой группы. Три танковые дивизии 2-й танковой группы форсировали реки Десна и Сейм по понтонным переправам и невзорванному мосту у Макошино (и по сей день выходят книги, в которых это позорище объясняется тем, что «мост был захвачен крупным отрядом немецких парашютистов»). Вечером 14 сентября в районе Лохвицы (170 км к востоку от Киева) передовые части 1-й и 2-й танковых групп сомкнули кольцо окружения гигантского «киевского котла». Огромная группировка советских войск (21-я, 5-я, 37-я, 26-я, часть сил 38-й армии, всего более 40 дивизий) была разгромлена в течение одной недели. Верховное командование вермахта сообщило тогда о захвате 665 тыс. пленных, 3718 орудий и 884 танков. Советские источники признают, что в плен попало порядка 400 тыс. человек.
О катастрофе под Киевом было немало написано и в советские, и в постсоветские времена. Все пишущие дружно цитировали последнюю фразу из оперативной сводки, отправленной в Москву в ночь с 13 на 14 сентября начальником штаба Юго-Западного фронта:
Исправим эту досадную оплошность. В первой декаде сентября (т. е. примерно за неделю до того, как танковые клинья встретились у Лохвицы) в трех танковых дивизиях 1-й ТГр (9-, 13-й, 16-я тд) числилось 185 исправных танков. В трех танковых дивизиях 2-й ТГр (3-, 4-, 17-я тд) числилось 140 исправных танков. Особенно впечатляет состав танкового парка «неизменно свежей» 3-й танковой дивизии, в которой после предшествующих многомесячных боев на маршруте от Бреста до Могилева и от Могилева до Десны осталось 5 Pz-IV, 6 Pz-III, 30 Pz-II. Всего 41 исправный танк (и это если считать танком Pz-II с его 20-мм «пушкой»).
Появление такой «стальной лавины» в тылу полумиллионной группировки Юго-Западного фронта считается у нас причиной «понятной всем» катастрофы — хотя уместно было бы задать вопрос: а кто кого окружил? Шесть изрядно потрепанных дивизий с 325 танками на фронте окружения общей протяженностью 250 км (по прямой от Кременчуга до Конотопа, фактическая линия фронта была еще длиннее) — это «стальной клин» или тонкая нить? И если шесть танковых дивизий, в которых осталось менее одной трети исходного числа танков (да и людей, надо полагать, было не густо), способны окружить четыре общевойсковые армии, то почему же 20 советских мехкорпусов (60 танковых и механизированных дивизий) за все лето и всю осень 1941 года не окружили и не разгромили хотя бы одну немецкую пехотную дивизию?
Просто игнорировать эти и подобные им вопросы было невозможно, поэтому советские историки и их современные последователи повели многолетнюю, изнурительную и беспощадную борьбу с советскими танками. Не на поле боя, разумеется, а на страницах своих макулатурных сочинений. Некоторые, наиболее выдающиеся образцы связанного с этой борьбой «мозгоимения» мы и рассмотрим в данной главе.
Первым делом количество танков в Красной Армии «сократили» более чем в десять раз! Как? Очень просто. Предельно просто. Все танки были разделены на «танки новых типов» (Т-34 и КВ) и «безнадежно устаревшие» (в эту категорию вошли ВСЕ остальные, без малейшего исключения). Дальше работа фальсификаторов строилась в традиционные (см. глава 7) «два эшелона». На первом, в толстых солидных книгах, говорилось: «К началу войны на вооружении Красной Армии было 1,5 тыс. танков новых типов, а также значительное количество безнадежно устаревших легких танков». На «втором эшелоне», на уровне лекций в «красном уголке» и газетных статей, уточнение о «значительном количестве безнадежно устаревших» отбрасывалось за ненужностью (да и зачем этих безнадежных считать-то?), и в Красной Армии оставалось всего-навсего полторы тысячи танков. Профессиональные «наперсточники» при виде такого трюка нервно курят в уголке…
Конечно, нельзя не согласиться с тем, что боевой потенциал 48-тонного тяжелого танка КВ и, например, 10-тонного легкого Т-26 очень сильно различается. И не случайно все нормальные историки в любой справочной таблице всегда выделяют новые танки (Т-34 и КВ) отдельной строкой. В принципе имеет право на существование и такой взгляд на историю войны, при котором в описании событий 41-го года все, что хуже советских «танков новых типов», выводится за рамки рассмотрения и считается как бы несуществующим. Почему бы и нет? Я первый готов согласиться с тем, что боевая машина, не имеющая противоснарядного бронирования и, по меньшей мере, «нормальной» трехдюймовой (76,2-мм) пушки, не может называться «танком». Возможны и уместны самые разнообразные системы классификации — но при одном, вполне очевидном, условии. Требования и подходы должны быть ОДИНАКОВЫМИ для оценки всех противоборствующих сторон.
Соответственно, советские историки должны были прямо и честно написать, что в Красной Армии было полторы тысячи танков, а в немецкой армии танков не было вовсе. Ни одного. Номера «танковых» полков, дивизий и групп есть, а танков — нет. И такой вывод был бы абсолютно адекватен придуманной советскими «историками» системе классификации, ибо ни одного танка, сопоставимого по тактико-техническим характеристикам с Т-34 и уж тем более — с чудовищным монстром КВ, на вооружении вермахта летом 41-го года не было.
В предельно сжатом изложении принципиальное, качественное превосходство новых советских танков над любыми немецкими сводилось к следующему:
— длинноствольная 76-мм пушка КВ и Т-34 могла пробить лобовую (тем более — бортовую и кормовую) броню любых немецких танков на предельной для прицельной стрельбы дистанции в 600–800 м;
— танковые пушки любых немецких танков не могли пробить броню танка КВ, поразить же Т-34 лучшая немецкая танковая 50-мм пушка KwK-38 могла лишь при стрельбе в борт на малых (100–300 метров) дистанциях;
— только танк Pz-IV(439 единиц, 15 % от общего танкового парка) обладал равноценным с новыми советскими танками вооружением для борьбы против пехоты противника (пушка калибра 75-мм);
— даже самые лучшие модификации танка Pz-III были вооружены 50-мм пушкой, вес осколочного снаряда которой был в три раза меньше, чем у 76-мм пушек советских танков (1,96 кг против 6,3 кг);
— даже самые тяжелые модификации немецких танков (Pz-III серий Н и J, Pz-IV серии Е и F) не имели полноценного противоснарядного бронирования: советские дивизионные 76,2-мм пушки (Ф-22 и УСВ) пробивали лобовую броню этих танков на дальности 600–800 метров, а противотанковая 45-мм пушка пробивала броню башни и борта корпуса;
— самая массовая в вермахте 37-мм противотанковая пушка не могла пробить броню Т-34 и КВ даже с дистанции в 100 метров; новейшая 50-мм противотанковая пушка (начавшая поступать на вооружение пехоты вермахта в количестве две штуки на пехотный полк!) не могла пробить броню КВ, а Т-34 могла поразить только в борт корпуса или при стрельбе с предельно малых дистанций в лоб;
— благодаря широким гусеницам и уникальному по мощности и экономичности дизельному двигателю Т-34 превосходил любой немецкий танк по запасу хода, проходимости и скорости движения по бездорожью;
— благодаря использованию двигателя, работающего на дизельном топливе, Т-34 и КВ превосходили по пожаробезопасности любой немецкий танк, т. к. все без исключения немецкие танки работали на легковоспламеняемом бензине.
Превосходство в трех ключевых параметрах — огневой мощи, защищенности, подвижности — позволяет со всей определенностью говорить о том, что Т-34 и КВ были танками совершенно другого качественного уровня, нежели самые лучшие по состоянию на лето 1941 г. танки вермахта.
Для самых внимательных читателей я готов сделать одно важное уточнение. Бронепробиваемость — категория вероятностная. В абсолютном большинстве случаев 37-мм немецкая противотанковая пушка броню Т-34 не пробивала. «Тридцатьчетверки» выходили из боя с десятками отметин от попаданий, но без единой пробоины. Именно после встречи с Т-34 немецкие солдаты дали своей 37-мм Рак-36 прозвище «дверная колотушка» (смысл этого черного солдатского юмора был в том, что постучать по броне снаряд может, но «войти внутрь» — нет). Не менее красноречивы и конкретные цифры потерь «колотушек». Так, к 1 ноября 1941 г. вермахт потерял на Восточном фронте 2479 Рак-36, что в 1,42 раза превышает потери всех артсистем дивизионного и корпусного звена, вместе взятых.
И в то же время на танкоремонтные базы поступали танки Т-34 с пробоинами от 37-мм снарядов. Такое действительно было. Почему? Точного ответа по каждому случаю не знает никто. Возможных причин — очень много. Например: место пробоины было ослаблено предыдущим попаданием другого снаряда; заводской брак при термообработке и/или сварке бронелистов корпуса; данный танк однажды уже горел, что привело к «отпуску» (снижению механической прочности) брони; наконец, 37-мм пушка стреляла по танку буквально «в упор», с нескольких метров, и снаряд попал в особо уязвимую зону борта корпуса в районе поддерживающих катков гусеницы. Да и само понятие «пробитие брони» не столь однозначно, как кажется на первый взгляд. Что считать пробитием? Сквозное отверстие на тыльной стороне бронелиста диаметром 1 мм? Или пробоину, через которую целиком прошла бронебойная «болванка»? Или пролом в броне размером с футбольный мяч? По принятым в Германии стандартам бронепробиваемостью считалась способность орудия в 50 % случаев «перенести» через броню 70 % массы бронебойного снаряда. Советские стандарты были жестче: 70 % пробития с переносом через преграду более 90 % массы снаряда…
После того как разглагольствования про «1,5 тысячи КВ и Т-34, а также некоторое количество безнадежных», стали уже восприниматься как старый и глупый анекдот, фальсификаторы решили зайти с другого фланга. «Безнадежно устаревшие Т-26 и БТ не надо принимать во внимание и учитывать в качестве танков не потому, что они хуже новейших Т-34 и КВ, а потому что они гораздо хуже легких танков противника».
Чем же они хуже? Вооружением? Советские легкие танки были вооружены как минимум 45-мм пушкой. Как минимум — малой серией выпускались модификации с короткоствольной 76-мм пушкой. Легкие танки противника (чешские Pz-35/Pz-38, Pz-III ранних серий D, Е, F) вооружены 37-мм пушкой.
Число 37 явно меньше числа 45. К сожалению, многие забывают о том, что объем тела зависит от третьей степени линейных размеров, поэтому при сохранении геометрического подобия 45-мм снаряд будет в 1,8 раза больше 37-мм снаряда по объему и весу. Это — теоретическая схема (в реальности снаряды имеют разную геометрию и конструкцию). На практике 45-мм осколочный снаряд советской танковой пушки весил 2,13 кг, а осколочный снаряд немецкой 37-мм пушки весил всего лишь 0,69 кг. Более того, советские историки неизменно называли «танком» даже немецкий Pz-II, вооруженный 20-мм пушкой (вес снаряда — 148 грамм).
Подвижность, проходимость, запас хода? По этим показателям все танки конца 30-х годов, что называется, «стоили друг друга». Узкие гусеницы, весьма скромный (150–200 км) запас хода, достаточно условная проходимость по бездорожью. На этом сером фоне ярко выделялись лишь советские колесно-гусеничные танки БТ. Благодаря установке мощного 400-сильного авиационного двигателя БТ даже на гусеничном ходу развивал скорость 52 км/час на шоссе и 35 км/час — на грунтовой дороге (чешский Pz-38, соответственно, 42 и 15, немецкая «тройка» — 40 и 20). На колесном же ходу БТ обгонял на шоссе грузовые автомобили…
Кто ищет — тот находит. Оказывается, советские легкие танки «безнадежно уступали» танкам противника по бронезащите. Да, это похоже на правду — если измерять «бронезащиту» в миллиметрах.
У немецких танков, даже у самых легких Pz-II, броня имеет толщину 30 мм, а у советского Т-26 всего лишь 15–10 мм. У БТ-7 чуть лучше — от 22 до 13 мм. Число 30 в два раза больше числа 15. И в три раза больше числа 10. Значит ли это, что немецкие танки обладали большей защищенностью от вражеского огня? Дать ответ на этот вопрос предельно просто. Необходимо и достаточно вспомнить — какой именно огонь ждал немецкие танки на Восточном фронте.
Стрелковая дивизия Красной Армии имела на своем вооружении 54 противотанковые 45-мм пушки. Причем пушки эти присутствовали не только в штатном расписании, но и в реальности — к началу войны в армии было 14 900 «сорока-пяток» (в среднем по 65 на каждую стрелковую и моторизованную дивизию). Таким же орудием были вооружены все легкие танки и бронеавтомобили БА-10/БА-11. На дистанции в 100 метров «сорокапятка» пробивала 52 мм брони, на дистанции 500 метров — 43 мм, на дистанции в 1000 метров — 35 мм. Вот и весь ответ. По меркам и требованиям Восточного фронта все немецкие легкие танки, а также средние танки Pz-III и Pz-IV ранних модификаций имели фактически лишь противопульное бронирование. 30-миллиметровая броня немецких танков — это ошибка. Самая дорогостоящая и практически неисправимая ошибка в выборе проектных параметров. Разница между советскими и немецкими машинами состояла только в том, что противопульное бронирование «безнадежно устаревших» советских легких танков Т-26 и БТ было рациональным, соответствующим критерию «разумной достаточности» (для защиты от огня стрелкового оружия брони в 10–15 мм вполне хватало). Немецкие же танки были перегружены 30-мм броней, которая для защиты от огня винтовок и пулеметов была избыточна, а для защиты от 45-мм снарядов советских танковых и противотанковых пушек — абсолютно недостаточна.
Строго говоря, вся эта дискуссия о миллиметрах, калибрах и лошадиных силах ушла уже в прошлое. Сегодня про «безнадежную устарелость» советских легких танков вспоминать не принято. Это стало признаком дурного тона. Новое время — новые песни. «Да, танков было много, да, они в целом не уступали по ТТХ танкам противника — но они же были поломатые! Все. Ну, почти все».
К сожалению, я не шучу. Не только на уровне стенгазеты швейной фабрики, но и в претендующих на научную фундаментальность изданиях по сей день тиражируются бредни о том, что к началу войны «три четверти танков старых типов нуждались в ремонте». Печально, но даже составители такого авторитетного статистического исследования, как «Гриф секретности снят», не постеснялись на странице 345 сообщить читателям, что из 14,2 тыс. советских танков, находившихся 22 июня 1941 г. в западных военных округах,
Реальные данные по техническому состоянию танков известны, по меньшей мере, с ноября 1993 г. (со дня известной публикации Н. Золотова и С. Исаева в № 11 «Военно-исторического журнала»), но на графоманскую активность фальсификаторов это никак не повлияло. Три четверти неисправных танков продолжают ползать по страницам самых современных книг и статей. Н. Золотов и С. Исаев показали и тот воистину изящный способ, при помощи которого было выстроено многолетнее «мозгоимение».
На основании приказа наркома обороны СССР № 15 от 10 января 1940 г. в Красной Армии было предусмотрено деление бронетехники на следующие пять категорий:
1-я. Новое, не бывшее в эксплуатации и вполне годное к использованию по прямому назначению.
2-я. Находящееся в эксплуатации, вполне исправное и годное к использованию по прямому назначению.
3-я. Требующее ремонта в окружных мастерских (средний ремонт).
4-я. Требующее ремонта в центральных мастерских и на заводах (капитальный ремонт).
5-я. Негодное (танки этой категории снимались с учета и в сводные ведомости не зачислялись).
Надеюсь, читатель уже догадался, как ему морочили голову советские «историки» — в разряд «боеготовых» они зачисляли только 1-ю категорию, т. е. абсолютно новые танки, а всю 2-ю категорию отнесли к разряду «нуждающихся в ремонте». Чтоб было совсем понятно — представьте себе «гаишника», который согласен выдать талон техосмотра исключительно и только владельцам новых, не бывших ни дня в эксплуатации машин…
Выше мы уже несколько раз упоминали июньский (1941 г.) доклад начальника Главного автобронетанкового управления РККА генерал-лейтенанта танковых войск Федоренко «О состоянии обеспечения автобронетанковой техникой и имуществом Красной Армии» (ЦАМО, ф. 38, оп. 11373, д. 67, лл. 97–116; опубликован в 2007 г. в сборнике «Танковый прорыв. Советские танки в боях 1937–1945 гг.»). Из этого документа следует, что 9,3 % танков требовали среднего ремонта, 9,9 % — капитального.
Соответственно, 80,8 % всех танков, состоящих на вооружении Красной Армии, были вполне пригодны «к использованию по прямому назначению». Эта цифра относится ко всей армии, включая учебные центры в Сибирском или Среднеазиатском военных округах. В западных военных округах процент годных был несколько выше. Судя по последней предвоенной «Ведомости наличия и технического состояния боевых машин по состоянию на 1 июня 1941 г.» (ЦАМО, ф. 38, оп. 11353, д. 924, лл. 135–138, д. 909, лл. 2–18), из числа 12 782 танка к 1-й и 2-й категории отнесено 10 540 танков. 82,5 % всего парка. 82, а не 25.
Вы думаете, после такого конфуза фальсификаторы приутихли и, стыдливо опустив очи долу, отошли в сторонку? Как бы не так! Борьба с танками Красной Армии не ослабевает ни на минуту. Очередная «страшная правда войны» заключается в том, что танков было много и они были исправные — но лишь до 4 часов утра 22 июня 1941 г. Через несколько дней после этой роковой даты все танки сломались, и поэтому их пришлось оставить на оккупированной врагом территории.
Прогресс налицо. Эта «правда» уже весьма близка к истине. Танки были действительно потеряны в самые первые дни войны. Еще раз повторим, что, по официальным данным российских военных историков, к 6–9 июля войска трех фронтов (Северо-Западного, Западного и Юго-Западного) безвозвратно потеряли 11,7 тыс. танков. Сравнивая эту фантастическую цифру с названной выше исходной численностью танкового парка войск западных военных округов, мы приходим к выводу, что практически все исправные и боеспособные — по состоянию на 1 июня — танки были потеряны.
Во-вторых, потеряны они были НЕ В БОЮ. Об этом свидетельствуют и тысячи сохранившихся фотографий, на которых немецкие солдаты позируют на фоне советских танков, на которых невозможно обнаружить внешние следы каких-либо повреждений, и очевидцы, которые своими глазами видели бесконечные ряды брошенных танков и бронемашин, и сохранившиеся до наших дней документы мехкорпусов Красной Армии, да и простая логика, которая говорит о том, что соотношение потерь танков сторон как 1 к 19 не могло быть следствием боя. Точнее говоря, следствием «великого танкового боя» должно было стать именно соотношение потерь 1 к 19 — но только в пользу Красной Армии…
Вероятно, здесь имеет смысл привести хотя бы один конкретный пример того, куда и как пропали танки Красной Армии. В качестве примера возьмем короткую историю разгрома 8-й танковой дивизии (4-й мехкорпус, Западная Украина). 8-я танковая была «старой» кадровой дивизией, практически полностью укомплектованной. По количеству новейших танков (50 КВ и 140 Т-34, всего 190 единиц) одна только 8-я тд превосходила четыре мехкорпуса Ленинградского и Прибалтийского округов, вместе взятые. Кроме того, на вооружении дивизии было 68 трехбашенных средних танков Т-28 (короткоствольная 76-мм пушка в главной башне и две пулеметные башни), 31 БТ-7 и 36 Т-26. Всего 325 танков.
К утру 28 июня (в этот момент дивизия вступила в знаменитое танковое сражение у Дубны) от всей дивизии остался один сводный танковый полк, на вооружении которого было 65 танков. Вскоре исчезли и они. Но остались документы, включая отчет командира дивизии с указанием причин потерь танков. Незаурядной особенностью этого отчета является прямое и явное использование термина «брошено» (по этой причине убыло 107 танков). Для удобства восприятия сведем все данные в одну таблицу:
Итак, главной составляющей потерь танков в одной из лучших дивизий Красной Армии было: «брошены», «пропали без вести», «завязли в болотах», загадочное «прочее». Остаток в 57 танков существует, увы, арифметически, но не практически. Так, судя по сводкам Автобронетанкового управления Юго-Западного фронта от 15–17 июля, в 8-й тд числится всего 32 танка, и среди них нет ни 31, ни даже одного Т-28. На фоне такого «порядка в танковых частях» вызывает большие сомнения достоверность сведений о боевых потерях: 13 КВ и 54 Т-34, практически неуязвимые доя 37-мм противотанковых немецких пушек, якобы подбиты, но при этом танков с противопульным бронированием и бензиновыми моторами (Т-28, БТ и Т-26) подбито почти в четыре раза меньше!
И командиры танковых дивизий, которые в конце июля 1941 г. писали отчеты о боевых действиях, и те, кто эти доклады принимал, в равной мере понимали, что проверить ничего нельзя. Танки остались на занятой врагом территории. Вопрос о том, когда Красная Армия вернется на Западную Украину — и вернется ли она туда вообще — был в тот момент открытым. Бесконечная череда «сгоревших фрикционов» и «заеданий поршней двигателя» в этих отчетах не более достоверна, чем указанное в них же количество якобы уничтоженной боевой техники противника. Сегодня брошенные в июне 41-го танки тем более не существуют. Те, что не попали на переплавку в немецкие мартеновские печи, давным-давно переплавлены на Урале и в Запорожье. Никаких Актов технического осмотра, проведенного независимыми экспертами (а еще лучше — Особым отделом и Военной прокуратурой), никто никогда не видел. Скорее всего, их и не было.
Сложный вопрос о причине столь сокрушительного «падежа танков» решается современными российскими историками очень просто. Если танки были потеряны до боя (без боя) — значит, они сломались. Аргументация строится в точном соответствии с присказкой «лыко да мочало — начинай сначала». Техническая ненадежность советских танков доказывается тем, что они сломались. То, что они сломались за одну неделю, объясняется их ненадежностью. Ненадежность подтверждается тем, что танки сломались…
Спору нет — гипотеза о том, что гигантские потери танков в течение первых двух-трех недель войны объясняются их низкой технической надежностью, имеет право на существование. Но лишь с одним, очень важным уточнением: весьма странная (если не сказать — вздорная) ГИПОТЕЗА не должна претендовать на роль истины в последней инстанции. Более правдоподобной, — на мой личный взгляд, — является гипотеза о том, что танки и бронемашины пропали по той же самой причине, по какой было потеряно 6,3 миллиона единиц стрелкового оружия. По крайней мере, одно можно сказать совершенно точно: ни до лета 1941-го, ни после него такого массового «падежа» советских танков НЕ БЫЛО.
Первым эпизодом боевого применения танков БТ была война в Испании. На базе 50 танков БТ-5 был сформирован танковый полк республиканской армии, который в октябре 1937 г. вышел в район боевых действий нар. Эбро, совершив за двое с половиной суток марш в 630 км. Шестьсот тридцать километров по сильно пересеченной, местами гористой местности. Самым же тяжелым испытанием ходовых возможностей танков БТ стал Халхин-Гол. В конце мая 1939 г. две танковые бригады (6-я и 11-я) совершили беспримерный 800-км марш по раскаленной монгольской степи (температура воздуха в те дни достигала 40 градусов). Вот как описывает события тех дней Герой Советского Союза К. Н. Абрамов — командир танкового батальона 11-й бригады:
К исходу дня 31 мая бригада в полном составе вышла в намеченный район. Чуть больше времени (6 дней) потратила на 800-км марш 6-я танковая бригада. Через шесть лет после боев на Халхин-Голе, в августе 1945 г. танки БТ-7 в составе 6-й гвардейской танковой армии приняли участие в так называемой «Маньчжурской стратегической операции». Старые «бэтэшки» (самые свежие из которых были выпущены пять лет назад) прошли тогда 820 км через горный хребет Большой Хинган со средним темпом марша 180 км в день. Из общего числа 1019 танков всех типов в ходе операции было потеряно всего 78 (семьдесят восемь) единиц — это феноменально высокий уровень надежности. По состоянию на 30 сентября 1945 г., после тяжелейшего форсированного марша, после боев с отдельными группами японских войск более 80 % танков Дальневосточного фронта были исправны. В том числе: 77 % от общего количества танков БТ, 87 % безнадежно устаревших к тому времени танков Т-26, 94 % танков Т-34. История танка Т-34, как написано об этом во всех книжках, началась с того, что в марте 1940 г. два первых опытных танка своим ходом прошли 3000 км по маршруту Харьков — Москва — Минск — Киев — Харьков. Прошли в весеннюю распутицу, по проселочным дорогам (двигаться по основным магистралям и даже пользоваться в дневное время мостами было из соображений секретности запрещено). Да, такой марш дался технике нелегко, выявилось множество отказов. В конце концов межремонтный пробег для серийных танков был установлен не в 3000 км (а именно такая, фантастическая для тяжелой гусеничной техники цифра предусматривалась техническим заданием), а «всего лишь» в 1000 км.
В январскую стужу 1943 года, в ходе наступательной операции «Дон», советские танковые бригады прошли более 300 км по заснеженной задонской степи и разгромили крупные силы немецкой группы армий «А», прорвавшейся летом 1942 г. к нефтеносным районам Моздока и Грозного. Летом 1944 года, в ходе операции «Багратион» (разгром немецкой группы армий «Центр» в Белоруссии) 5-я Гв. ТА, наступавшая по бездорожью, среди лесов и болот, прошла 900–1300 км при темпе наступления до 60 км в день. В мае 1945 г. танки 3-й и 4-й гвардейских танковых армий прошли 400 км от Берлина до Праги. По горно-лесистой местности, за пять дней, и при этом — без существенных технических потерь. Легендарная «тридцатьчетверка» прошла всю войну, во многих армиях мира она простояла на вооружении до середины 50-х годов. В финской армии трофейные советские танки и легкие гусеничные тягачи «Комсомолец» прослужили аж до 1961 года! Они исправно работали среди финских снегов и болот без заводских запчастей, без инструкции по эксплуатации…
Многолетняя борьба историков с советскими танками была бескровной. Это радует, но не настолько, чтобы признать ее совсем уже безвредной. К несчастью, она имела вполне конкретные, ощутимые экономические последствия. Два поколения советских генералов было воспитано и обучено в военных академиях на мифе о том, что катастрофа 41-го года случилась из-за технической отсталости Красной Армии, в частности из-за того, что танки были «безнадежно устаревшие» и «технически ненадежные». Советские генералы не хотели повторения катастрофы и полвека давили на партийную верхушку, требуя окончательно и бесповоротно «перевооружить» советскую армию, да так, чтобы и друзья боялись. Сотни научно-исследовательских и конструкторских организаций, десятки огромных заводов израсходовали несметные интеллектуальные и материальные ресурсы на вооружение огромной бронетанковой орды. В разгар этой великой трудовой битвы «как-то вдруг» развалился Варшавский договор, а затем исчез в небытие и сам Советский Союз, оставивший в наследство России практически небоеспособную армию. И 30 тысяч лучших в мире танков.
Глава 12
Право на бесчестье
Историки, писатели, журналисты, философы — все, кто пытался понять смысл произошедшей в первой половине XX века катастрофы, выявили уже множество различий между Сталиным и Гитлером, между террористическими режимами гитлеровского нацизма и сталинского большевизма. Отмечено, что Гитлер убивал в основном чужих, а Сталин — в основном своих под данных. Отмечено, что масштаб массовых репрессий в довоенной Германии и СССР просто несопоставим (Сталин истребил на порядок больше людей). Отмечено, что гитлеровские нацисты убивали людей по «национальному принципу», руководствуясь бредовой и преступной идеей превосходства «арийской расы», в то время как сталинские большевики убивали людей как представителей «реакционных классов», руководствуясь лживой и преступной теорией о верховенстве «революционной целесообразности над формальной законностью».
Отмечено, что сталинский подход к делу открывал несравненно большие возможности для организации массового террора, так как в условиях отсутствия всякого законного порядка к разряду «представителей реакционных классов» можно было отнести любое количество произвольно выбранных жертв.
Не будем, однако, забывать и о том, что Сталин пристально наблюдал за действиями своего берлинского конкурента и все «ценное» брал на свое вооружение. В частности, Сталин — об этом многие привычно забывают — отнюдь не отказывался и от проведения «этнических чисток», от массовых репрессий по сугубо национальному принципу. Речь идет не только о судьбе так называемых репрессированных народов (крымских татар, чеченцев, ингушей, калмыков), которых Сталин обрек на внесудебную массовую депортацию в гиблые места Сибири и Казахстана в качестве наказания за реальное или вымышленное сотрудничество этих национальных групп с гитлеровскими оккупантами.
В скобках отметим, что в очереди на расправу стояли и советские евреи (лишь смерть диктатора в марте 1953 г. избавила их от участи других «репрессированных народов»), обвинить которых в сотрудничестве с гитлеровскими нацистами было бы затруднительно даже для сталинской пропаганды. Нет, этнические чистки и «национальные операции» НКВД начались в СССР задолго до 22 июня 1941 г.
Вероятно (полное исследование этой темы далеко выходит за рамки нашего разговора), первыми по счету жертвами стали финны и родственные им народы (карелы, вепсы, ингерманландцы). В начале 20-х годов в Карелии было создано странное полугосударственное образование под названием «Карельская Трудовая Коммуна»; 25 июля 1923 г. она была преобразована в Карельскую АССР, однако в руководстве автономии осталась прежняя команда «красных финнов» (эмигрировавших в Советскую Россию руководителей подавленной Маннергеймом социалистической революции в Финляндии). Именно финскому (а не карельскому!) языку в автономии был придан статус государственного, на него переводили обучение в карельских школах, на финском языке издавались газеты и книги. В октябре 1925 г. был сформирован «Отдельный Карельский егерский батальон», на базе которого была позднее развернута «Отдельная Карельская егерская бригада». Наименование «егерская» было для Красной Армии совершенно уникальным, явно заимствованным из словаря финской армии; столь же уникальным было и то, что командный состав бригады целенаправленно подбирался из финских политэмигрантов.
Можно предположить, что в 20-е годы Москва держала наготове «запасную Финляндию», к которой можно будет присоединить реальную Финляндию после победы в ней революции по большевистскому образцу. В начале 30-х годов, когда последние иллюзии на этот счет развеялись, началась большая резня под названием «ликвидация финского буржуазного национализма». Уже к октябрю 1935 г. в Карельской АССР было
Если финны были первыми по хронологическому порядку, то печальное «лидерство» по количеству репрессированных бесспорно принадлежало полякам. К «панской Польше» (по-другому эту страну советская пресса и не называла) Сталин, Ворошилов и компания испытывали особо горячие чувства. Звонкая оплеуха, которую новорожденная польская армия отвесила им в 1920 г. на подступах к Варшаве, и позор бегства Красной Армии за сотни километров к востоку от Вислы, не могли быть забыты. И в секретных постановлениях ЦК, и в газетной пропаганде пресловутые «польские агенты» неизменно присутствуют в качестве первоисточника всякого зла. Так, одно из ключевых в деле организации голодомора 1933 г. Постановление СНК и ЦК ВКП(б) от 22 января 1933 г. (с требованием
Поляки были виноваты всегда и во всем. Польская компартия была объявлена логовом шпионов и диверсантов, проникших в Коминтерн в целях разложения его изнутри.
То, что руководство ПКП, находившееся в Москве, было полностью уничтожено в 1937–1938 гг., вполне соответствовало общей коминтерновской традиции, но вот факт официального роспуска (!!!) «вредительской» польской компартии был явлением совершенно незаурядным. Польская соцпартия (ППС) была объявлена «социал-фашистской» прислужницей диктатора Пилсудского, помогающей ему в подавлении рабочего движения в Польше и засылающей шпионов в Советскую Россию. Наконец, в 1937 г. НКВД обнаружило в СССР змеиное гнездо шпионско-диверсионной организации под названием «Польская организация войскова» (ПОВ). Страшно сказать, но ПОВ была создана еще в 1914 году (!!!), по инициативе и под личным руководством Пилсудского в целях организации диверсий в тылу русской армии во время Первой мировой войны. Другими словами, мифическая ПОВ была объявлена даже не антисоветской, а антироссийской организацией, в вину которой вменялось то, что сами «старые большевики-ленинцы» считали своей большой заслугой, — разложение русской армии во время «империалистической войны». Рядовые граждане Польши, в начале 20-х годов бежавшие в силу разных причин из Польши в Советский Союз, автоматически переходили в разряд засланных в СССР шпионов. Такое же отношение было и к проживающим в СССР полякам, имеющим родственников в Польше…
В конце концов, чаша терпения руководства ВКП(б)/НКВД переполнилась, и летом 1937 г. началась печально-знаменитая «польская операция». В приказе наркома внутренних дел Ежова № 00485 длинный перечень подлежащих аресту поляков (
«Польская операция» 1937 года стала кульминацией, но отнюдь не завершением репрессий. Для Польши и поляков все еще только начиналось. В ночь с 23 на 24 августа 1939 г. в Москве министр иностранных дел Германии Риббентроп и глава правительства СССР Молотов (сам товарищ Сталин, как один из рядовых депутатов Верховного Совета, не мог подписывать межгосударственные соглашения) подписали Секретный дополнительный протокол о
1 сентября 1939 г. германская армия с трех сторон (с запада из Германии, с севера из Восточной Пруссии, с юга из оккупированной Чехословакии) вторглась в пределы Польши. 17 сентября Советский Союз в одностороннем порядке разорвал Договор о ненападении, заключенный 25 июля 1932 г. между СССР и Польшей, и огромными силами (21 стрелковая и 13 кавалерийских дивизий, 16 танковых и 2 моторизованные бригады, всего 618 тыс. человек и 4733 танка) нанес удар в спину польской армии, остатки которой к тому моменту еще сражались против германского вермахта. В течение недели последние очаги организованного польского сопротивления были подавлены. 28 сентября 1939 г. Риббентроп снова посетил Москву, где был подписан «Договор о дружбе и границе» между гитлеровской Германией и СССР. Один из трех секретных протоколов к Договору фиксировал изменение согласованной 23 августа линии раздела «сфер интересов» (полоса территории между Вислой и Бугом шириной в 100–120 км передавалась из сталинской в гитлеровскую «долю», но при этом Литва исключалась из «сферы интересов» Германии и передавалась Сталину). Вопрос же о «желательности сохранения независимого польского государства» был решен совершенно открыто, с демонстративной наглостью и цинизмом.
На первой странице газеты «Правда» красовался текст Договора о дружбе и границе, который начинался следующими словами:
31 октября 1939 г., выступая с трибуны Верховного Совета, товарищ Молотов заявил:
Однако в одном моменте Молотов был не совсем прав. От «бывшей Польши» кое-что осталось. В частности — остались находящиеся на территории СССР в лагерях для военнопленных солдаты и офицеры польской армии. Согласно приказам командования Красной Армии (несомненно, санкционированным на самом высшем уровне) «пленными» необъявленной войны считались все военнослужащие польской армии, независимо от того, оказывали ли они сопротивление Красной Армии и имели ли при себе оружие. В результате в лагерях оказались и мобилизованные, но еще не вооруженные резервисты (а таких было особенно много в тыловых восточных районах Польши), и отставные офицеры, и даже инвалиды прошлых войн без рук и без ног (это не преувеличение!). После ликвидации «бывшего польского государства» юридический статус этих людей стал совершенно необъяснимым. Они не могли более считаться «военнопленными» (Гаагская конвенция «О законах и обычаях сухопутной войны» от 18 октября 1907 г. предусматривала взаимное и полное освобождение пленных после окончания боевых действий), а отправить их лет на десять в ГУЛАГ при соблюдении хотя бы минимальных норм «социалистической законности» было невозможно — помещенные в лагеря иностранные граждане не успели еще совершить на территории СССР никаких преступлений.
Сложная политико-правовая коллизия была разрешена предельно просто. В соответствии с известным (авторство афоризма часто приписывают самому Сталину) правилом: «Есть человек — есть проблема…» Рядовых солдат и унтер-офицеров, уроженцев Восточной Польши, аннексированной Сталиным и переименованной в «Западную Белоруссию» и «Западную Украину», отпустили по домам. Порядка 43 тыс. уроженцев западной и центральной Польши передали Германии. Офицеров польской армии (в их числе не более 40 % составляли кадровые военные, а остальные были призванными по мобилизации учителями, врачами, инженерами), полицейских, пограничников, жандармов, военных и государственных чиновников общим числом 15 тыс. человек передали в распоряжение НКВД для «оперативно-чекистской работы». Работа продолжалась почти пять месяцев. За это время «пленных» рассортировали: в Осташковском лагере (Калининская, ныне — Тверская область) сосредоточили порядка 6 тыс. полицейских и чиновников, офицеров распределили примерно в равных количествах в Старобельском (неподалеку от Харькова) и Козельском лагере (последний был создан на территории знаменитой в русском православии Оптиной пустыни). 27 октября 1939 г. Л. Берия утвердил план «агентурно-оперативных мероприятий», в соответствии с которым среди «пленных» выявляли «контрреволюционный элемент», собирали информацию о вооруженных силах «бывшей Польши», вербовали агентуру. К февралю 1940 г. все, что можно, было уже сделано, и «пленные» поляки с точки зрения руководства НКВД окончательно превратились в ненужный, отработанный шлак.
В начале марта Берия подал на имя Сталина докладную записку, в которой предложил расстрелять 14 700 военнопленных польских офицеров и полицейских, так как
Первыми расстреляли (в подвале Смоленского областного управления НКВД) содержавшихся в лагерях священнослужителей. Затем в течение апреля — начала мая 1940 г. «пленных» группами по 100–250 человек вывезли железнодорожным транспортом из лагерей к месту казни. Узники Осташковского лагеря были расстреляны в помещении внутренней тюрьмы НКВД г. Калинина (Твери) и захоронены в районе села Медное, узники Старобельского лагеря расстреляны во внутренней тюрьме Харьковского областного управления НКВД и захоронены в районе поселка Пятихатки, заключенных Козельского лагеря расстреляли и захоронили в лесу в районе Козьи Горы (в нескольких километрах от шоссе Смоленск — Орша).
Не надо думать, что «разгрузка лагерей военнопленных» отвлекла на себя все внимание органов НКВД и они хотя бы на одну минуту снизили темп «глубоких социально-политических преобразований» на аннексированных территориях. Ничего подобного, работа кипела днем и ночью. Знаменитый чекист П. Судоплатов без тени смущения пишет в своих воспоминаниях:
Первая массовая депортация польского населения (одновременно в «Западной Белоруссии» и «Западной Украине») была проведена 10 февраля 1940 г. В лютый мороз (в Белоруссии в те дни столбик термометра опустился до -37 градусов) людям давалось два часа на сборы, однако из-за нехватки транспорта погрузка в товарные вагоны затянулась на четыре дня. Несколько тысяч детей и стариков умерли от переохлаждения на станциях погрузки и в пути следования. Следующая, самая массовая (26 тыс. семей) операция по внесудебной высылке людей, которым даже поленились вменить в вину совершение какого-нибудь преступления, была проведена 13 апреля 1940 г. Но и она не стала последней. Иногда, надо полагать — в порядке черного юмора, уроженцев Польши, ни сном ни духом не знавших Троцкого, увозили из родных домов на основании Приказа НКВД — СССР от 30 июля 1937 г. как «членов семей троцкистов и диверсантов». Судя по справке, составленной заместителем наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышовым, по состоянию на 1 августа 1941 г. численность спецпереселенцев (главным образом — поляков по национальности) составляла 381 тыс. человек. Но это — в августе 41-го. До этого августа надо было еще дожить. По признанию самого Л. Берия, не менее 10 тыс. депортированных погибли в пути от голода, холода и болезней.
Высылка на «спецпоселение» могла считаться самым мягким видом наказания, которому подвергли тех «счастливчиков», кого органы НКВД признали всего лишь «классово-чуждым элементом». Явных или потенциальных врагов советской власти ждали арест, тюрьма или расстрел. С сентября 1939 по февраль 1941 г. в западных областях Украины и Белоруссии органами НКВД/НКГБ было арестовано 92 500 человек. Среди них: 41 тысяча поляков, 23 тысячи евреев, 21 тысяча украинцев, 7,5 тысяч белорусов. Явной дискриминации по национальному признаку, как видим, не было, сажали всех, но все же поляки, составлявшие по версии Молотова всего лишь 12 % населения аннексированных территорий (по данным польских демографов — 43 %), находятся на первом месте. Весной 1941 года, в рамках подготовки ТВД предстоящей войны, размах репрессий значительно возрос. К июню 41-го общее число арестованных в западных областях Украины и Белоруссии выросло до 107 тыс. человек. С началом боевых действий органы НКВД/НКГБ приступили к спешной эвакуации тюрем западных областей, в ходе которой было убито (не всегда в форме гуманного расстрела) 10 259 арестованных (как осужденных, так и подследственных). Цифра получена суммированием донесений Тюремного управления НКВД СССР и, вероятно, не охватывает все случаи массовых убийств заключенных (кроме тюремного управления, было еще и управление конвойных войск НКВД, был отдельный от НКВД наркомат НКГБ, и все эти «органы» также умели и любили стрелять). По крайней мере, в документах ОУНа называется цифра в 80 тыс. узников, убитых только на Украине.
«Кому память, кому слава, кому черная вода — ни приметы, ни следа». Так уж устроен наш несовершенный мир, что про гибель «утомленных солнцем» генералов снимают кино и сочиняют песни, а уничтожение десятков тысяч простых тружеников из трагедии превращается в скучную статистику. Кто сегодня вспомнит про десятки тысяч поляков, расстрелянных в 1937 году по телефонной книге? Кому интересна судьба польских крестьян, которых выбрасывали вместе с детьми на февральскую стужу 1940 года? Страдания этих людей, горе их близких бесследно растворились в безмерной человеческой трагедии Второй мировой войны. И только один из перечисленных выше эпизодов — не самый первый, не самый крупный, даже не самый жестокий по использованному способу лишения людей жизни — превратился в многолетнюю международную проблему, в кровоточащую язву, по сей день отравляющую польско-российские взаимоотношения. Катынь. Простое географическое название — местность и лес в районе поселка Козьи Горы на Смоленщине — стало паролем беды, и звучит оно сейчас уже как-то зловеще, напоминая про общеславянское слово «кат»: мучитель, палач…
История эта в самом кратком пересказе представляет собой следующее. В феврале 1943 г. немецкие оккупационные власти обнаружили место массового захоронения польских офицеров в катынском лесу. Пробежав по всем инстанциям, информация дошла до «министерства правды», до главного пропагандиста гитлеровской Германии доктора Геббельса.
На советских карикатурах военной поры Геббельса изображали в виде уродливой мелкой обезьяны, которая сидит на плече у Гитлера. В последнее время бывшую обезьянку подняли до звания выдающегося и непревзойденного мастера политического пиара. На мой взгляд, истина находится точно посредине. Геббельс знал и любил свое грязное дело, но благодаря тем «подаркам», которые щедро дарил ему Сталин, работа главного пропагандиста рейха не была слишком уж тяжелой. Первым и главным «подарком» был тот уровень жизни, в который Сталин загнал советских рабочих и колхозников. Геббельс подарок принял, организовывал поездки рабочих делегаций на оккупированную территорию СССР, устраивал бесчисленные фотовыставки, встречи с солдатами Восточного фронта и прочее под общим названием «Большевистский «рай» глазами немецких рабочих».
Когда 30 июня 1941 г. части вермахта вошли во Львов, над которым висел ужасающий смрад 2,5 тысячи разлагающихся трупов убитых в тюрьмах заключенных, Геббельс «отработал» эту ситуацию по полной программе. Во Львов были привезены иностранные журналисты, приглашена комиссия Международного Красного Креста; письма немецких солдат с рассказами о том, что они увидели во львовских тюрьмах, были изданы в Германии отдельным сборником, огромным тиражом, с обязательным указанием точного адреса (и даже телефона, если он был) получателя письма (родителей солдата, его невесты, товарищей по работе и т. д.). Не знаю и не берусь гадать — проверял ли кто-нибудь эти адреса и телефоны, но на публику такой ход действовал неотразимо. Одним словом, к 1943 году у Геббельса был уже богатый опыт организации пропагандистских спектаклей на тему: «Зверства большевистских извергов». Катынь, т. е. факт массового расстрела польских офицеров, позволял втянуть в орбиту грандиозной международной провокации польское правительство в эмиграции (оно находилось в то время в Лондоне) и внести таким образом раскол в ряды реально складывающейся антигитлеровской коалиции.
13 апреля 1943 г. германские радиостанции передали в эфир сообщение о том, что в окрестностях Смоленска обнаружены могилы польских офицеров, «убитых ГПУ». 14 апреля польскому Красному Кресту было предложено выделить комиссию экспертов для участия в эксгумации захоронения. Не говоря уже о том, что категорический отказ от «предложения» оккупационных властей был бы равносилен самоубийству, сотрудники Красного Креста не имели морального права отказаться от выполнения своих прямых обязанностей по установлению личности погибших и информированию родственников. Было решено отправить в Катынь группу специалистов, которая получила название «Техническая комиссия польского Красного Креста». Несмотря на огромное давление со стороны немецких властей, польские специалисты не стали, насколько это было вообще возможно, соучастниками пропагандистской операции Геббельса, а именно: они отказались указать дату смерти во всех выданных свидетельствах (а именно дата 40-го года и могла стать тем решающим аргументом, который был нужен немцам) и не подписали никаких документов, определяющих виновников гибели польских офицеров.
«Техническая комиссия» приняла участие в эксгумации 7 групповых захоронений (восьмая по счету могила была вскрыта лишь частично, т. к. 7 июня 1943 г. из-за наступления летней жары работы были приостановлены). Было обнаружено и извлечено 4243 трупа, большую часть которых (2730) удалось идентифицировать по личным документам, справкам (в том числе — о прививках, сделанных в Козельском лагере), письмам, дневникам, медальонам. Судя по площади и глубине восьмой могилы, Комиссия предположила, что в ней могли находиться останки не более двух-трех сотен человек. Сравнивая сегодня эти цифры с численностью заключенных Козельского лагеря (на 29 декабря 1939 г. в нем было 4543 человека), можно констатировать высокую точность и скрупулезность работы «Технической комиссии». Все обнаруженные на трупах документы и личные вещи были переданы немцам по их требованию (однако две копии подробных протоколов и часть вещественных доказательств полякам удалось забрать с собой, сохранена также часть дневников и записок расстрелянных). Как уже было сказано, «Техническая комиссия» отказалась подписывать политические заявления немцев, но составила детальный отчет о проделанной работе, который передала в Варшаве руководству польского Красного Креста. Документ сохранился и в 1989 г. был опубликован. Приведем несколько цитат, важных для понимания дальнейших событий:
Завершая тему работы «Технической комиссии», отметим, что до 1989 г., т. е. до времени крушения коммунистического режима в Польше, дожил только один человек, И. Бартошевский (участник Варшавского восстания с первого до последнего его дня). Два члена Комиссии погибли в рядах польского Сопротивления, многие после окончания войны были вынуждены эмигрировать из Польши. Да и самого Бартошевского арестовали ровно через три дня после того, как в Краков вошли советские войска…
Вернемся теперь к событиям апреля 1943 года. Первой реакцией советского радио было заявление о том, что немцы нашли место археологических раскопок (!!!), скелеты в которых они пытаются выдать за место захоронения расстрелянных польских офицеров. Судя по записям в дневнике Геббельса, он пришел в полный восторг от такого, явно неожиданного даже для него проявления идиотизма сталинской пропаганды. Наконец, в Москве опомнились от первого шока, и в официальном сообщении Совинформбюро было сказано, что польские военнопленные якобы находились к моменту начала войны на дорожно-строительных работах западнее Смоленска, летом 1941 г. попали в руки к немцам и были немцами расстреляны. Эта версия, с небольшими уточнениями, стала в СССР абсолютно обязательной при любом упоминании катынского дела на протяжении полувека.
17 апреля 1943 г. польское правительство в изгнании обратилось к Международному комитету Красного Креста (МККК) с просьбой об отправке делегации под Смоленск для эксгумации трупов из захоронений. В ответ на это обращение МККК выразил согласие принять участие в деле, но лишь при том условии, что к нему обратятся все заинтересованные стороны, в том числе и СССР. Разумеется, ни участвовать в расследовании обстоятельств расстрела в Катыни, ни увидеть на месте эксгумации авторитетную комиссию МККК сталинское руководство не хотело. Оно пошло другим путем: 25 апреля 1943 г., в самых разнузданных выражениях обвинив польское правительство в пособничестве «подлой фашистской клевете» (и это при том, что ни одного совместного с немцами заявления по катынскому делу правительство Сикорского не делало, а его обращение в МККК полностью соответствовало всем нормам и традициям международных отношений), Москва заявила о расторжении дипломатических отношений с Польшей.
На этом месте внимательный читатель должен меня перебить — какие «дипломатические отношения» могли быть у Советского Союза с «бывшей Польшей»? Вопрос абсолютно уместный и весьма содержательный, так как ответ на него позволяет многое понять в реакции Сталина на катынское дело.
Поделиться книгой: