Голоса надежды

— Они знают?

— Нет еще. Письмо я получил вчера.

— Но вы ведь вернетесь оттуда?

— Не знаю.

— Почему вы сказали — отпустят ли?

— Не знаю. Раньше надо было получить согласие близких родственников на поездку за границу. Кажется, так? А что теперь — не знаю.

Я вспомнила Лену и Лидию Михайловну. Отпустят ли? Кто их знает.

— Я думаю, вы должны им сказать.

— Я всем что‑то должен. О Лене можно писать. И Лене. Но — издали. Понимаете?

— Вы уедете в Бельгию, чтобы писать о Лене?

Он избегал моего взгляда.

— Вы смогли бы жить в вашей больнице?

— Я и так там живу. Почти. А что? Вы думаете остальной мир сильно отличается от нее?

— Все‑таки отличается. Но я не потому спросил.

— Да я поняла. Ну что ж, поезжайте, посмотрите, будет ли там иначе, чем… Чем теперь.

— Вы думаете, это возможно?

— Что возможно? Поехать или — иначе?

— Когда я уеду, не оставьте Лену, пожалуйста.

Я хотела сказать ему: «Вы ее муж, но… Но посмотрела в его голубые глаза, и — промолчала. Никакой он не муж. Я вспомнила его «что‑то показалось». Или Лена не сумела стать ему женой, не знаю. Очи не семья. Да еще с Лидией Михайловной. А кто семья? Я вспомнила своего мужа, которого интересовали только деньги, нашу дочь… Ей тринадцать лет, но что интересует ее — одному Богу известно. Когда я с ней разговариваю, то почти всегда вижу — она не слушает. Так что разговариваю только я. Мы семья? А у них… Теперь еще Бельгия подвернулась. И что из этого выйдет?

Через две недели я позвонила Лене.

— Андрей ушел, — сказала она мне.

— Как ушел? Куда?

— Не знаю. К кому‑нибудь из друзей, вероятно.

— Но почему? Ты о Бельгии знаешь?

— Да. Из‑за этого он и ушел. Они поссорились с мамой. Ладно. Это не по телефону. Приходи к нам, если можешь.

— Сегодня я дежурю. Завтра, хорошо?

— Так что же все‑таки было? Что значит — «поссорились»? — спрашиваю я, думая в то же время, что выполняю в отношении их функцию психологической «скорой помощи». И зачем мне это нужно? Ладно, если бы в жизни у меня был дефицит самопожертвования, а то… Работа — сплошная психпомощь, здесь тоже… Лена. Мне хотелось бы быть такой, как она? И это невозможно? И я хожу смотреть на себя, какой никогда не буду?

Все это промелькнуло у меня в голове, а на самом деле я сидела в кресле напротив Лены, и сочувственно смотрела на нее, а Лидия Михайловна гремела на кухне чашками (не мешая нам разговаривать).

Лена в ответ на мой вопрос прикусила губу, едва сдерживая слезы. «Просто испытать что‑то новое», — вспомнила я. — Выходит, в теории одно, на практике другое?».

— Мама оскорбила его. Она сказала, что таких надо расстреливать.

— За что?

— За измену родине. Ну, она там много говорила, дедушку вспоминала, помнишь, я тебе рассказывала: его случайно не арестовали в тридцать восьмом, но он никогда…

— Я помню, Лена. Но при чем тут это?

— Мама сказала, что жалеет, что теперь это теперь, а не пять лет назад. Вернее, шесть.

— Понятно. Ну, а ты как ко всему этому относишься? К Бельгии, и так далее?

Лена молчала.

— Никак не отношусь, — сказала она затем. — Он скорее всего не вернется оттуда.

— Почеллу? Ведь неизвестно же заранее, победит он там, или нет, и какое займет место, и вообще займет ли хоть какое‑нибудь. И откуда у него деньги на эту поездку. Это же недешево.

— Не знаю. Он говорит: занял у кого‑то.

— Когда он ушел?

— Уже неделя.

— Звонил с тех пор? Ну хоть тебе, на работу?

— Нет.

— Ясно. Можете о нем забыть. Живите как жили, и считайте, что его не было.

Лена посмотрела на меня.

— Тебе легко говорить. У тебя семья. Какая–никакая. (Лена была в курсе моих семейных дел).

— Знаешь, Леночка, появился он случайно, случайно исчез. Все правильно.

— Это из‑за мамы он ушел.

— Я не поняла: почему «измена Родине»?

— А мама думает, что Родина это она и есть. И я еще, — невесело пошутила Лена.

Незаметно вошла Лидия Михайловна.

— Теперь много говорят о системе, — сказала она. — Система то, система се. Всем плоха система. Теперь свобода. Хочешь за границу, хочешь что хочешь. Разве такой человек может представлять за границей наше искусство?

Мы с Леной переглянулись.

— Но ведь ему ответили. И это не нам решать — кому представлять. Он же посылал нотные рукописи, насколько я поняла.

— Простите, Ира, но вы не знаете. Вам трудно об этом судить.

Я замолчала.

— Раньше было проще. Я и разговаривать бы с ним не стала. Просто пошла бы, и…

— Мама, перестань, пожалуйста, — сказала Лена. — Мы знаем, куда бы ты пошла.

— Хорошо, хоть он ушел, — сказала Лидия Михайловна.

— Он вернется, — сказала Лена.

САНАТОРИЙ

Санаторий…

Знаю, знаю, что вы подумали. Я бы и сам подумал. Аллейки, танцы–манцы–зажиманцы, пьянство, разврат. «Клоака», как называет Сочи один мой приятель.

Это было не на море. Маленький санаторийчик в предгорье, холмы, леса, почти все время сумрачная погода как перед дождем. Или мне так показалось. Такая погода была в тот день, когда я увидел ее.

Я приехал на две недели, ездил каждый год в июне, подлечить нервы, желудок. Просто сменить обстановку. Ездил один, без жены, не потому что в Тулу со своим самоваром не ездят, а просто. Она тоже ездила одна. Ехать вдвоем: какая же это смена обстановки. Но не в этом дело.

В том году было как всегда. Некоторое количество хроников, хронических больных, остальные просто отдыхающие. Персонал, конечно, знал меня, встречали, как родного, с улыбками и расспросами. В общем, все как всегда.

Я даже книг не взял с собой в тот раз, решил только лечиться и отдыхать. С утра уходил шастать по лесу, наблюдал жизнь природы, так сказать. Елочки–веточки. Это успокаивает и отвлекает.

Она появилась где‑то на третий день после моего приезда. Естестевенно, в столовой. То есть в санатории вечно знакомятся или в столовой, или в очереди на процедуры.

Смотрю — новенькая. Ничего себе, это я просто так отметил, без задней мысли. Немного моложе меня, блондинка, не крашеная. Последнее важно — крашеные сразу теряют для меня всякий интерес, перестают существовать. Дома насмотрелся, по выходным, на всю эту химлабораторию с флаконами и целлофановыми кульками на черной от краски голове со склеенными волосами. Нет уж, спасибо.

Она сидела и ела суп. Ела, не постреливала глазами по сторонам, как большинство зновь прибывших женщин.

В следующий раз я увидел ее на скамейке возле санатория. Она читала. И снова — читала, а не делал вид: перелистывала страницы, а не как некоторые, что откроют книжку посредине и сидят, ждут, что кто‑нибудь заметит и «зацепит». У нее менялось выражение лица: видно, было интересно.

Мне тоже стало интересно. Не то чтобы очень, а так, немного. Я подошел.

— Интересная книжка?

Она посмотрела на меня. Глаза были красивые. Укоризненно посмотрела: «Отойди, не мешай», а может, притворялась все‑таки?

— Интересная.

— Здесь библиотека есть, — сказал я, чтобы что‑нибудь сказать.

— Я знаю, — она уже смотрела в книжку, показываю, что не желает разговаривать.

Ладно, дальше посмотрим, подумал я. Насколько все это искренне, вся эта добродетель.

В третий раз мы встретились на процедуре, точнее, в очереди. Я занял за ней:

— Вы последняя?

Она кивнула.

— А вы в первый раз здесь, в этом санатории? — начал набирать обороты я.

— Да, в первый, — сухо ответила она.

— А вы здесь одна, или с друзьями? — я не отставал, «хорошее начало — половина сражения».

Тут она посмотрела мне в глаза и улыбнулась, чуть–чуть, но я заметил.

— Я здесь без мужа, — зазвенел насмешкой ее голосок, — вас ведь это интересует?

Ничего–ничего, главное — зазвенел, неважно, почему.

— Да нет… — неопределенно протянул я. — Я не это имел в виду. И потом, почему муж, почему обязательно муж? Вы могли приехать с кем угодно — с подругой, другом…

Перед «другом» я сделал многозначительную паузу.

Но тут ей надо было заходить в кабинет.

«Такая же, как все, и нечего выпендриваться», — подумал я, когда дверь кабинета закрылась за ней. — Тоже мне: «зас ведь это интересует?» Это тебя, дорогая, в первую очередь интересует, зачем я к тебе «клеюсь», и что я вообще такое… А вдруг я «новоруш»?»

Но посмотрев на свой спортивный костюм (даже не «адидас», а позорная «пума»), я вздохнул с легким разочарованием, Нет, на новоруша я явно не тянул, да они и не бывают здесь, они все больше по заграницам…

Короче, на следующий день за завтраком я сел за ее столик.

— Не возражаете?

Да нет, я все понимал, какое я произвожу впечатление, стареющего селадона, искателя дешевых приключений, но что было делать? Книг я не взял, а от санаторских библиотек меня тошнит.

— Может, нам пора познакомиться? — перешел я в атаку.

Она смотрела в сторону.