Голоса надежды

В дверь вошел… В дверь вошел молодой чело век, можно сказать, паренек, мальчишка. Это была первая неожиданность. Я представляла себе, ну, хотя бы действительно мужчину, человека наших с Леной лет, ровесника. Но он был лет на десять моложе.

«Так, — решила я. — Все ясно».

— Знакомьтесь, — сказала Лена. — Андрей, Ира.

Лена вышла на кухню.

— Ирина Петровна — врач, — сухо сказала Лидия Михайловна.

Гость кивнул:

— У меня ничего не болит.

— Ирина Петровна — психиатр, — значительно произнесла Лидия Михайловна. — И Леночкина подруга.

— С этой областью человеческой жизни я пока что не имел никаких контактов. Я имею в виду психиатрию.

Я усмехнулась.

— Эта область гораздо шире, чем принято думать.

Андрей обернулся ко мне, при этом его хвост, описанный мне уже Лидией Михайловной, мотнулся с его спины на грудь. Хвост действительно был роскошный, вьющийся (скорее всего, завивка), легкий, светлый, душистый. Как облако.

Голубые глаза пристально всмотрелись в меня.

— Вы думаете? Почему же?

— В определенном смысле все мы — группа риска. По психзаболеванию. Или отклонению. Или чему угодно с приставкой «псих».

— Не очень новая мысль, — он отвернулся.

— Зато актуальная. Особенно в наше время. А кем вы работаете? Кажется, дворником?

— Кажется. А что?

— Ничего.

Вошла Лена.

За чаем наш квартет разделился на два дуэта. Лена — Андрей, Лидия Михайловна — я. Общих тем разговора почти не возникало, хотя Лидия Михайловна и пыталась поддержать общую «светскую» беседу.

После чая Андрей, простившись, ушел первым.

— Вот видите? — прошептала мне Лидия Михайловна, пока Лена провожала его.

— Лена, ты еще приглашай к нам Андрея, чтобы мы поближе с ним познакомились, — вежливо сказала Лидия Михайловна Лене, когда она вернулась в комнату. — И Ире интересно будет получше его узнать.

— Он теперь часто будет у нас бывать.

— А кто его родители — поинтересовалась я. — Откуда он родом, вообще — откуда?

Лена молчала.

— Из средней полосы откуда‑то, какой‑то маленький город, то ли Ипатьевск, то ли…

— Совсем другое название, — перебила Лена.

Сложное какое‑то, я не помню. Какая разница.

Учился в Москве, бросил учебу, теперь здесь… А родители.,. Учителя, кажется, они там остались, а Ипатьевске. Это я пока так буду называть, все разно же не помним. Там они все жили в одной комнате, представляете? Он, родители, сестра, племянник.

— А сколько Андрею лет? — спросила я.

— Двадцать один, — Лена посмотрела на меня.

— Лена, а тебе не кажется…

— Не кажется.

— Я не то хотела сказать. Не знаю, как это сейчас называется, в наше время говорили — прикалываться, прикол… Короче, что он просто…

— Вот–вот, просто издевается, смеется над ней, и все, — сейчас же подхватила Лидия АЛихайловна.

— Надо мной давно не смеялись, — серьезно сказала Лена.

— Мы еще о его «композиторстве» не говорили. Какие в Ипатьевске композиторы? — Лидия Михайловна посмотрела на нас с Леной.

— Во–первых, не в Ипатьевске… — начала было Лена, но махнула рукой.

— Ты меня проводишь? — спросила я.

Вечер был сырой, холодный и противный. Типично ноябрьский. Какое‑то время мы шли молча.

— Ира, он не показался тебе странным?

— В каком смысле? — удивилась я. — И мы же с ним почти не разговаривали.

— Поговори с ним как‑нибудь, — сказала она.

— Как‑нибудь? Хорошо. Вообще…

— Не надо. Все, что ты скажешь, я знаю.

— Может быть, не все.

Она молчала.

— И потом, почему сразу — брак? Встречайся с ним, узнай поближе.

— Это он пред пожил.

— Вот именно. Он где живет?

— Ты думаешь…

— Я, Леночка, не знаю.

— Может, ты и права. Но мне все равно, — сказала она.

Она шла, опустив голову.

— Любовь?

— Нет. Ты не понимаешь. Я не могу жить так дальше. Ты ведь знаешь маму.

— И сколько прежних женихов она отвергла… — выразилась я по–старинному, и в то же время как бы обобщенно.

— Это были не женихи. Но все равно. У меня, Ира, иногда такое чувство, что я прокисаю. Просто не могу жить все время в одном и том же, понимаешь?

— Новое ради нового? Зажмурив глаза?

— Не твой способ?

— Не мой. А потом, дальше? Что ты потом будешь с ним делать, с этим мальчиком. Ведь хлебнешь.

— Хлебну.

— Ты хотя бы узнала, не судим ли он. Я уж не говорю о других службах. Нашей, в том числе.

Она не услышала.

— Ира, — сказала она. — У вас с мужем все было «по правилам». Ты счастлива?

Я посмотрела на ее побледневшее лицо (даже в темноте было видно), на опущенные ресницы…

— Нет, — сказала я. — Я не счастлива, но я могу с ним жить. А это немало.

— Ладно, Ирень. Закончим. Твой автобус. Созвонимся.

Через некоторое время Лена позвонила. Трубку взял муж. «Твоя малохольная», — сказал он мне, он однажды видел Лену, и с тех пор только так ее называл. «Мало тебе больных на работе, что ли?» — говорил он.

— Что такое? Лидии Михайловне плохо?

— Всем плохо. У нас тут…

— Иду.

Войдя, я застала такую картину: Лидия Михайловна — на диване, с закрытыми глазами, и полотенцем на лбу; Лена в халатике с оторванным рукавом; Андрей с ножницами и своим отрезанным «хвостом» в руках, на столе чей‑то паспорт.

«Красивый был хвост», — подумала я.

— Мы заявление хотели… в ЗАГС, — пояснила заплаканная Лена. — Маме стало плохо. Андрей отрезал волосы.

Андрей взглянул на меня («хвост» и ножницы он уже положил на стол).

— Идите. Я побуду с Лидией Михайловной, — сказала я.

— А вы уверены… — начал он.

— В чем?

— В том, что надо — в ЗАГС, сейчас.

— Но вы же решили. Впрочем, как хотите.

Лена подошла к матери. Та не пошевелилась и не открыла глаза. Я почему‑то и совсем некстати вспомнила стихи: «…Как души смотрят с высоты на ими брошенное тело». Просто Лена смотрела как‑то…

— Пошли, — сказала она Андрею.

Вскоре после их ухода Лидия Михайловна открыла глаза.

— Что вы здесь делаете, Ирина? — сухо сказала она мне.

— Я… Лена и Андрей пошли…

— Я знаю. Они пошли в ЗАГС. Как вы им посоветовали.

В ее голосе зазвенел металл; я и раньше догадывалась, что не очень хорошо знаю Ленину мать.

— Ну, допустим, они сами так решили, — сказала я.

— А теперь вы сидите и ждете, что будет дальше. Вам интересно, — уже почти зло закончила Лидия Михайловна.

— Мы думали: вам плохо, вот я и осталась подождать их возвращения.

— Лену никогда не любили, — задумчиво сказала вдруг Лидия Михайловна, глядя прямо перед собой. — Не знаю, почему. Ни в школе, ни в университете. Даже в детском саду. Она всегда была непохожей на остальных.

Мы почему‑то одновременно вздохнули.

— Даже те, кто звался ее подругами, — продолжала она.

До меня наконец‑то дошло.

— Вы что же, думаете, я специально сказала им сейчас… Да зачем мне это нужно?

Она молчала. Потом сказала: