Антология осетинской прозы

Как-то Азау несла своим обед в поле и по дороге повстречала Таймураза. Юноша и девушка остановились в растерянности, не сводя друг с друга глаз, не в силах произнести ни слова. У обоих перехватило дыхание, сердца захлестнуло нежным чувством. Долго они так стояли, наконец Таймураз обронил:

— Да окажется счастливым твой выбор, девушка! Хорошего ты жениха подыскала.

У Азау на глазах выступили слезы.

— Навсегда закатилось мое счастье, так будь же хоть ты счастлив!

Таймураз гневно покрутил свои усы и сказал:

— Клянусь памятью своего отца Бибо, пока я жив, никому не позволю взять тебя в жены!

— Богом тебя заклинаю, забудь меня, выбрось из своего сердца, не срами перед народом.

— Нет, нет, Азау, даже если целый мир восстанет против меня, и тогда никому тебя не отдам.

— Прошу, не губи себя, Таймураз! Лучше мне самой умереть, чем увидеть твою погибель. Забудь меня, вырви из своего сердца, прокляни навеки, не то быть беде, перебьют из-за нас друг друга две фамилии.

— Не в силах я совладеть со своей любовью, рассудок мой мутится, огонь жжет сердце. Скажи прямо, ты моя или нет?

Ни слова не промолвила Азау, да и что ей было отвечать? Сказать «нет», но разве могла она своими руками разорвать нити любви, связывающие ее с Таймуразом, сказать «да», но тогда неслыханные беды обрушатся на их головы… Так она стояла, перебирая бахрому своего платка, потом проговорила:

— Возможно ли такое — отнять невесту у осетина?

Таймураз острием кинжала прочертил перед собой землю и воскликнул:

— Клянусь тебе этой землей, клянусь этим голубым небом, нас разлучит только смерть!

— Забудь меня, Таймураз, беда за нами по пятам бежит!

Таймураз и перед сотней врагов не дрогнул бы, не склонил бы головы, а тут опустился перед Азау на колени:

— Ты… — обида не давала ему говорить. — Ты нашла свое счастье, а для меня… не пожалей для меня смерти! — И он протянул девушке револьвер. — Стреляй, я не почувствую боли, стреляй же, не бойся!

Сердце Азау дрогнуло при этих словах, с новой силой вспыхнуло в нем пламя любви, и, не помня себя, она бросилась в объятья Таймураза. Губы их слились в долгом поцелуе. Они присели на мягкую шелковистую траву и не произносили ни слова. Только звуки поцелуев изредка нарушали тишь полуденного воздуха. Кто знает, сколько времени они оставались бы здесь, если бы не дождь. Небо заволокло тучами, загремел гром, и им пришлось расстаться.

Начиная с этого дня Таймураз и Азау в мыслях своих были уже неразлучны и видели друг друга в сладких снах.

Томиан не раз собирала в доме последние крохи, чтобы справить поминки по погибшему мужу, и вот теперь ей оставалось справить еще один перед тем, как снять траур. Стояла весна. Томиан купила ягнят, созвала сельчан. Люди помянули Бибо, пожелали ему райской жизни и разошлись. В доме с Таймуразом осталось пятеро его друзей, которые прислуживали старшим: Бимболат, Камболат, Хазби, Турбег и Чермен. Юноши сели ужинать, завязалась беседа. Много добрых советов, касающихся женитьбы, выслушал Таймураз от своих друзей, много снежных замков они перед ним выстроили. Но какой осетин выдаст свою дочь без калыма! А чем платить калым Таймуразу? И тогда друзья решили похитить невесту, похитить следующей же ночью.

В сумерках Таймураз тайком пробрался в дом Боба и рассказал Азау о готовящемся похищении. Вначале Азау отказалась: отец ни за что не согласится выдать ее за бедняка Таймураза, да и могущественный род Бигановых не примирится так просто с похищением своей невесты. Велико было ее желание сохранить мир между тремя фамилиями, но еще крепче была сила ее любви к Таймуразу, и в конце концов она уступила:

— Недостойна я того, чтобы ты губил себя из-за меня, Таймураз, но раз ты так решил — воля твоя.

На следующий день вечером в доме Бибо накрыли фынг. Поставили то, что еще оставалось от поминок, созвали стариков. К Боба послали Чермена. Он пришел к нему и сказал:

— Томиан приглашает тебя на поминки. Старики уже собрались, тебя ждут.

Боба поблагодарил за приглашение и вместе с Черменом отправился к Тогузовым.

А дальше было так. Когда Боба сел за фынг, шестеро похитителей, среди них и Таймураз, направились к его дому. Один из похитителей, Камболат, воспитывался у Сачиновых, он и вошел в дом, чтобы разузнать что и как. Увидев, что в доме нет никого, кроме Азау и Каныкон, он подал знак Азау. Она вышла за ворота, здесь ее мигом подхватили, усадили на коня и умчали.

Тут же послышались истошные крики — это Каныкон хватилась дочери, стала звать людей на помощь. Сачиновы и Бигановы бросились в погоню за похитителями. Узнав о случившемся, Боба покинул застолье и поскакал вместе со всеми. Преследователям удалось отрезать путь беглецам, и у въезда в ущелье у горы Кайджын завязался бой. В темноте вспыхивали огни выстрелов, пули сыпались свинцовым градом. Стояла ночь, и некому было остановить кровопролитие. Пять человек было убито с одной стороны, пять — с другой. Тяжелораненый, Таймураз все же сумел уйти в Урстуалта к родственникам. Азау укрылась в расщелине между скал.

Разгневанные Сачиновы и Бигановы разрушили до основания дом Бибо. Томиан приютили соседи.

Наутро собрался народ. Люди по тревоге сбегались с окрестных аулов. Кое-как удалось успокоить враждующие фамилии. Самым уважаемым в ауле старцам поручили оберегать мир. Разбор дела отложили на воскресенье. Убитых похоронили и разошлись.

В воскресенье народ собрался на священной равнине. Все ждали Мистала Рубаева — старейшего жителя ущелья. Вот он появился с посохом в руке. Ветер развевал его белую бороду. Мистала поприветствовал собравшихся:

— Добрых вам дней, люди, и да будет счастливым ваш сход!

— И тебе счастья, Мистала, будь здоров! — отвечали ему.

Вот сели старшие, стали держать совет. И так решили:

— Вина Таймураза в том, что он вскружил голову невесте Бигановых и похитил ее. Вина Азау в том, что она, будучи просватана, согласилась бежать с Таймуразом. Из-за них случилось несчастье: погибли достойнейшие юноши, между тремя фамилиями разгорелась вражда, нарушены мир и согласие. Вина Боба в том, что он просватал свою дочь без ее согласия. Итак, виновны все трое.

Долго спорили о том, какое наказание вынести провинившимся. Одни требовали забросать их камнями[15], другие — убить, третьи — предать всеобщему проклятию, хъоды. Тогда поднялся с места старый Мистала и сказал:

— Да пребудет с вами мир, добрые люди!

Притихли собравшиеся. Муха бы пролетела, и ту бы можно было услышать.

— Все мы один народ, одна семья. Из пальцев руки какой не отрежешь, будет одинаково больно. Не властны мы над нашей жизнью, не властны и над смертью. Жизнь и смерть в руках бога. Убьем мы виновных — только бога разгневаем, а сами брата и сестры лишимся. Лучше, добрые люди, предадим их проклятию, хъоды. У Боба быка зарежем, мост наш разрушился, и возьмемся его всем народом чинить, а потом тем бычком подкрепимся. — И Мистала смахнул набежавшие на глаза слезы.

Никто не возразил мудрому Мистала, все согласились с ним. Тогда он повернулся к жрецу, ухаживающему за святилищем, и сказал:

— Поклянемся в этом перед святым дзуаром, все поклянемся!

Таймураза и Азау предали хъоды: «Кто пустит их в свой дом, кто подаст им хлеб-воду, кто станет пасти свой скот с их скотом, того пусть святой Ломис покарает».

Жрец ударил в колокол. В память о клятве сделали метки, положили их в святилище. У Боба зарезали быка и починили разрушенный мост. С кровников взяли слово, что они забудут о вражде, а для верности вырвали по волоску из их усов и тоже положили в святилище.

Азау пряталась среди скал, а когда голод и жажда вынудили ее покинуть убежище, пробралась в село. В маленькой сакле на окраине Ганиса жила бедная одинокая женщина, звали ее Дыса. Азау подкралась к ее жилищу и заглянула в полуоткрытую дверь. Дыса как раз собралась ужинать, положила перед собой чурек и взмолилась:

— Боже, пошли людям изобилие, чтобы и я не померла с голоду. Боже, если есть на свете такая же бедная, как я, помоги ей.

И, разломив чурек, она стала есть. Услышав слова молитвы, Азау приободрилась, толкнула дверь. На скрип двери выбежала Дыса.

— Кто здесь?

Азау шагнула в саклю, шепотом проговорила:

— Тс-с! Это я.

— О очаг мой, никак это Азау! Да ведь на тебе проклятие лежит, как же мне быть?

Посреди сакли неровным пламенем горел огонь. Азау и Дыса опустились возле очага. Придвинув к девушке ломтики чурека, Дыса сказала:

— Да простит меня бог, что нарушаю хъоды, но разве это грех — помочь человеку в беде? Ешь, мое солнышко, ешь, у тебя лицо без единой кровинки.

Черные, еще недавно излучавшие ясный свет глаза Азау запали, губы потрескались, лицо стало белее снежных склонов.

— Никому я теперь не нужна, никто меня и на порог дома не пустит, люди песни сложат о моем позоре. — Азау вытерла набежавшие слезы краешком платка.

Дыса еще ближе подвинула ей ломтики чурека.

— Поешь немного, мое солнышко, легче тебе станет.

Азау отломила кусочек чурека, но рыдания душили ее, и она не смогла его проглотить. По сухим морщинистым щекам Дыса покатились слезы.

— Ну, хоть воды попей, очаг мой, — и она подала ей в ковше воды. Азау сделала глоток и, помолчав, спросила:

— Что с ним, где он?

— Ты о ком это, о Таймуразе?

Азау кивнула головой и опять вытерла слезы. Дыса печальным голосом продолжала:

— Он укрылся у своих родственников в Урстуалта. От ран он еще не успел оправиться, но, говорят, жизнь его теперь вне опасности.

Тут в дверь кто-то постучал.

— Эй, Дыса, здесь ты, нет?

Дыса пошла открывать дверь, а Азау спряталась в кладовке. Оказалось, это соседи прислали Дыса суп и кусочки мяса. Дыса поблагодарила мальчика, принесшего суп, и, закрыв за ним дверь, позвала:

— Азау, где ты?

Девушка вышла из укрытия, и Дыса поставила перед ней чашку с супом.

— Вот нам и божий дар, а то я и не знала, чем тебя покормить.

Азау попыталась съесть кусочек мяса, но так и не смогла.

— Тогда хоть супу поешь, солнышко мое, это подкрепит тебя, — продолжала настаивать Дыса.

Несколько ложек супа Азау все же съела.

— Оставила бы тебя ночевать здесь, — сказала Дыса, — да боюсь, кто-нибудь узнает, и тогда не миновать нам беды. Лучше скажи, где ты прячешься, и я буду приносить тебе еду.

Азау встала, узкий стан ее изогнулся, точно ствол саженца.

— Ты стала мне ближе родной матери, счастьем своим я никогда с тобой не делилась, зато горе мое коснулось и тебя, смотри же, не выдавай меня.

— Не выдам, не бойся, клянусь тебе своим Дзанаспием, которого похоронил обвал.

— Прячусь я в пещере у Стойкой горы, вход прикрываю листьями папоротника, — призналась Азау.

Женщины поплакали на прощанье, на том и расстались.

С этого дня Дыса стала носить Азау еду. Соседям говорила, что идет собирать то малину, то смородину. Азау будто поглотила бездонная пропасть: никто о ней, кроме Дыса, не вспоминал.

Наступила осень. Солнце уже не грело, заметно похолодало. Вершины гор укутались снежной шубой. Азау больше нельзя было оставаться в своем укрытии: пещеру могло завалить снегом. Да и мысли о Таймуразе не давали ей покоя, сердце ее неудержимо рвалось к нему.

Как-то выдалась лунная ночь. Перемигивались звезды на кебе. Слабый ветер неслышно пробегал среди скал. Безмолвные горы высились черными силуэтами. И Азау решила бежать к Таймуразу.

Подоткнув полы своего старенького платья, Азау двинулась в путь. Было светло, как днем, но когда она взобралась на пустынную вершину горы Кел, внезапно стемнело и пошел дождь со снегом. Порывы ветра, налетевшего вдруг с севера, швыряли о скалы клубы черного тумана. Мокрый снег с силой бил Азау в грудь, забивался за ворот платья. И все же Азау продолжала идти. У перевала Черный дзуар ей повстречались отары овец, — это гнали скот пастухи из грузинских аулов Гудана и Хиу. Почуяв чужого, собаки подняли лай, и Азау укрылась за скалами. Прибежал пастух поглядеть, на кого лают собаки, и увидел Азау. Это был Гугуа из аула Хиу. Он обрадовался девушке, как неожиданной добыче, и на ломаном осетинском языке позвал ее:

— Пойдем со мной, поешь чурека.

На грубом заросшем лице пастуха появилась усмешка. Азау почувствовала, что попала в беду, и как можно тверже сказала:

— Отстань, я поджидаю своих, они сейчас подойдут, а идем мы в аул Урстуалта.

Как бы она сейчас хотела оказаться мышью и юркнуть в какую-нибудь щель, а то еще превратиться бы ей в орла и взмыть высоко в небо. Хоть бы ветер, этот неумолчный ветер донес весть о ее беде Таймуразу. Пастух, конечно, не поверил ей и продолжал скалиться. Тут и другие пастухи прибежали, повели Азау к огню, укутали ее буркой. Заботы чужих людей оскорбляли девушку, и она с гневом их отвергала. Мужчины то и дело повторяли по-грузински: «Красивая невеста досталась Гугуа». Вскоре они стали торопливо собираться в путь, боясь снегопада. Азау вскочила, взмолилась:

— Отпустите меня! Я скорее умру… я другого люблю, я для вас не подойду!

На следующий день выглянуло солнце. Засияли вершины гор, снежные склоны заискрились, высветились расщелины, Дыса, как обычно, принесла Азау поесть, но не нашла ее на месте. Долго она ее искала, звала, кричала — никто не отзывался, и Дыса, плача, вернулась в аул.

Пастух из аула Хиу взял Азау в жены. Жизнь для нее превратилась в муку. День ей казался мигом, ночь — нескончаемым годом. Она не смыкала глаз, все ждала рассвета, и первый же солнечный луч был для нее знаком немеркнущей любви Таймураза. Эта любовь согревала ее надеждой, и не раз в сознании у нее пробегало: «Не увидимся на этой земле, так, может, встретимся в стране мертвых». Много раз она собиралась бежать, но не знала дороги.

Прошли годы. Двух сыновей родила Азау. Дети были такими же грубыми, бессердечными, как и их отец. Азау не испытала даже материнской радости. Все мысли и чувства ее были по-прежнему связаны с Таймуразом. Тщетно пыталась она узнать или услышать о нем какую-нибудь весть и все же продолжала терпеливо ждать и надеяться.

Тяжелые раны получил Таймураз, но молодость и сила взяли свое, одолели смерть. Жил Таймураз у своих родственников в Урстуалта, пас скот. Бывало, в лунные ночи, подняв глаза к звездному небу, он говорил: «О ясный месяц, может, на тебя сейчас смотрят черные лучистые глаза Азау. О Бонварнон, может, твоим нежным сиянием она сейчас любуется. О могучий Барастыр, а может, где-то в твоих владениях тлеет ее белое тело».

Дважды Таймураз отправлялся на поиски Азау и возвращался ни с чем. Родственники задумали его женить. О многих красивых девушках заводили с ним разговор, многие украдкой вздыхали по нему, но Таймураз ни о ком не хотел слышать, никого не хотел видеть.

Порой любовь может принести человеку большую тяжесть, чем жестокая болезнь. С тоски и горя Таймураз стал слабеть, таять и наконец слег. Однажды он созвал родственников и сказал им:

— Да пойдут вам впрок мои труды, умираю я. Когда умру, отвезите меня в Ганис и похороните рядом с могилой отца.

И он взял с родственников слово, что они выполнят его последнее желание.

Умер Таймураз, да пребудет он в раю, и отвезли его тело в Ганис и захоронили на кладбище рядом с отцом. Над могилой поставили цырт[16] из карагача. Свежесрубленная ветка проросла, вытянулась в деревце. И сейчас еще высится раскидистый карагач на кладбище в Ганисе.

Шло время, менялась жизнь. На Кавказ пришли русские, народы угомонились, дороги стали свободными, люди стали общаться друг с другом. До Азау стали доходить вести с родных мест, но о Таймуразе по-прежнему ничего не было слышно, и тогда она надумала идти в Ганис.

Была весна. Нежная листва деревьев трепетала на ветру. Луга украсились пестрыми цветами. Все живое спешило жить и радовалось жизни, соединялись в пары птицы, рыбы, лесные звери. И только сердце Азау продолжал сжимать холод: не было рядом с ней ее Таймураза.

Однажды Азау сказала мужу:

— Все эти годы я работала на тебя как проклятая, теперь вот состарилась. Позабыла я свою родину, своих родственников, не знаю даже, где могилы отца и матери. Если помру так, не простит тебе этого бог. Прошу, дай мне поглядеть на могилы родных.