Время покупать черные перстни

— Я читал ваши вещи… Н-да… Действительно, у вас «уровень». Пожалуй, после некоторой доработки, я смог бы пристроить пару-тройку рассказов. Но… вторжения, пришельцы, экология, знаете ли… Как у вас со временем?

— У меня есть… — покрываясь пьяной росой, забормотал Сошкин. — Есть роман, неоконченный, правда… Путешествие во времени, герой — положительный, даль — светлая…

— Я имел в виду, — холодно отсек Степной, — имеете ли вы время для встречи со мной?

— Да! — выпалил Сошкин…

Издатель ждал, сидя на гостиничной койке.

В очках глаза Степного слегка пузырили. Бородка мокрым помазком стекала с губы и шарахалась под челюсть, а в общем, весь его розово-вспухший анфас напоминал глубоководного окуня, внезапно извлеченного на поверхность.

Губы Степного пожевали и сплюнули:

— Присядьте пжалст-т-т…

Сошкин нащупал стул и оседлал краешек.

— Я не дорассказал о романе…

— Позвольте сперва… — морщась, перекрыл Степной, — вернуться к нашим баранам. Вы понимаете — я работаю в коллективе. Нам всем миром решать — резать или не резать…

Сошкин мелко трясся, соглашаясь.

— Понимаете, нужна бомба.

Сошкин еще кивнул по инерции и оцепенел:

— Бомба?

— Что же вы все буквально… Нужен шлягер, «коренной», так сказать, а остальные рассказы — «пристяжными», тогда ваш дебют пойдет лихо, эдак, с бубенцами.

Сошкин приосанился и понятливо дрогнул.

— На какую тему?

— По-деловому, — приятно заломил бровь Степной. — Буду краток. Вы понимаете, что сейчас щекочет массы — развенчания, вскрытия, прочая историческая мертвечина. Фантастика слегка подрастеряла свои позиции. Совместить бы насущные проблемы с жанром, а? Слабо? А ведь, представьте, таковых произведений нынче не шибко много. Старики еще не раскачались. А судя по тому немногому, что я прочел, вы, молодой, энергичный, вполне могли бы блеснуть…

— Я понял! — осененно зажмурился Сошкин. — Машина времени! Герой попадает в прошлое, в самый пупок, в тридцать седьмой…

— Не то…

— Да?.. О-х-х… — далее прошибло Сошкина. — Круто… Значит, все наоборот. Сталин не умирает, а, похищенный машиной времени, возникает на съезде…

— Эко вас зациклило! — досадно крякнул Степной. — Все это избито, как швед под Полтавой… У вас же есть «Пытка» — почти готовая вещь, параллели налицо! Все чином, по Эзопу: похожая планета, жуткая, зверская, режим, диктатор, плененный землянин, из нею пытаются выдоить информацию. В интересном он положении — пальцем его не тронешь, только аннигилировать или нах хауз… Концовка совершенно бездарная. Он отказался, и его убили. Что это за молодогвардейщина такая? Оглянитесь, ведь народ вокруг… прямо скажем — говенный народ, на Кошевого не тянет. Здесь душевные терзания нужны, достоевщинка, соблазн! Процентщица где? Где грань предательства?

Степной, чуть накренившись, гипнотизировал Сошкина.

— Ну что зверланги могли у него спросить? Ну атомную бомбу. Любой порядочный инженер ее знает. Скучно. Что-нибудь такое, что помогло бы правящему клану в борьбе за власть…

— Может, телевидение? Нет? — Сошкин закусил губу. — Щас-с… агитация, распределители, фарш… тьфу!

— На планете, как я понял, нечто вроде репрессий. Ну что, что, что интересного мог сообщить землянин этим держимордам? Этим палачам…

— Гильотина?

— Ну неужели вы думаете…

— Магнитофоны для прослушивания? А?!

— Этим гестаповцам…

— Мюллера? Тьфу… Так, так, так… идеологическое… нет… кумовство, дефицит, очереди, прописку… господи…

— Эко вас…

— Пытка! — выпалил Сошкин и опунцовел. — В смысле, не название рассказа, а зверланги потребуют рассказать о земных пытках. Дескать, история Земли богата этим добром, давай, брат, делись! Физиология-то сходная.

— Неплохо, — улыбнулся Степной («Фарфор!» — позавидовал Сошкин). — Усложним задачу: например, они пожелают, чтобы герой ИЗОБРЕЛ новую пытку…

— Да-да-да! — тараторил Сошкин. — Он, конечно, отказывается, но ведь… убьют же?

— Убьют, — уверенно кивнул Степной. — Вот здесь-то мы и добираемся до настоящей литературы. Внутренний конфликт — это шикарно! Положим, герой, прокрутив в уме все известные ему пытки, неожиданно придумывает новую, да такую лютую…

— Что поседеет от ужаса!

— Вот вам и Гамлет — давать или не давать… В общем, идея неплохая, мне нравится. Додумывайте финал, шлифуйте стилистику и тотчас ко мне. Я буду ждать вас три дня, до вечера. А пока у меня есть дела в этом городе…

Вот тогда Сошкин и спросил, робко улыбаясь:

— А сколько по расценкам гонорар… если того… ну, вдруг…

И расслышав ответ, чуть не стравил наружу — «СКОКА?!»

Домой Сошкин мчался окрыленно — мимо клуба, мимо бара, мимо школы, мимо лужи, сквозь зеленый вихрь, задравший ветле подолы, в коммуналку, прямо по скользким яблокам, щедро гниющим у подъезда…

«…Патриотов не ел уже четыре дня…»

— Да чтоб ты сдох! — Сошкин огрел кулаком исписанный лист. — Как же они тебя кормить-то будут, если ты недоступен в яйцевыпуклом поле?

Вымарал. Подумал и записал то же самое.

«…не ел уже четыре дня. Ужасные муки изводили его внутренности…»

От геройских потрохов едко повеяло чесноком Марьиных котлет. Сошкин сглотнул слюну и понял, что звереет. Ему приходилось туго.

Что такое проза? Жалкая промокашка действительности…

Сошкин сам не ел три дня, причем в однопытку боролся с ухабами своего уровня (жирно меченными Степным), с набегами «бэ-у» (дважды), с клокочущим шумоваром коммуналки (вату в уши), с икотой сухомятной, с комарами, с эргофобией и задушевными сиренами «полторых штук за лист»…

Ради «коренного» он взял в долг три отгула. Мысль об отработке душила как астма. Неопреодолимо хотелось напиться… Иногда паразиты угомонялись. Вконец умученный, в скупые часы перемирий, распяв себя на диване, Сошкин суетливо отдавался сверхзадаче произведения:

«Чтобы выпестовать добро в сердцах, мало показывать читателю ужас тоталитарного строя… Весь Достоевский в том, что палач, по идее, живет в каждом из нас… Поэтому Патриотов — рядовой человек, один из миллионов. Он изобретает пытку, но, конечно же, держит ее в тайне… Или не держит? Ведь на Земле о слабине не дознаются. Вернется себе тихонечко — к деткам, на службу… И ежели я не напишу рассказ, от которого шерсть дыбом — грош цена мне как писателю. Страх должен убить в читателе персонального палача! У-у-х-х, какая вещуга зреет! Не иначе…»

Сошкин вскочил, растолкал своего Патриотова, и они, обнявшись, заковыляли вдоль вязкой канвы…

«…и в конце концов измученный, изверившийся в своем спасении Патриотов поднял черные от бессонницы глаза и вздрогнул. По вискам, будто облитым жидким гелием, разлилась седина…

Патриотов придумал ее!

И от жути собственной фантазии — осивел…» В этом месте Сошкин осадил.

«Все пойдет прахом. — тоскливо оборвалось в груди, — ведь слабо мне, ублюдку, порядочную пытку сочинить. От которой поседеть-то не грех! Без пытки рассказ все равно что котлета без чесно… тьфу!..»

Городок вместе с Землей давно уже повернулся лицом в подушку. Небо зевнуло, выдохнуло звезды, да так и застыло, изумленное… Покойно сопели все: Марья, Крот, соседская сука, фантазия Сошкина…

— Кр-р-ретин… — мучительно скрежетал Сошкин, будто горячую картошку, перебрасывая виски из ладони в ладонь.

Скрытная память уже кололась на показания: жертве привязывают котелок с крысой. Она выгрызает тоннель сквозь живое тело… Филиппинская казнь, отмененная за бесчеловечность, — приговоренный, сидя на электрическом стуле, выбирает одну кнопку из сотни (контакт-неконтакт, нечто вроде «русской рулетки»). И так в течение месяца, если повезет… Но все это было не то, не то, не то!

Звездный час озаряет человека только раз в жизни. И понимал Сошкин, ой как понимал — уедет Степной без «коренного», никакие Васи не спасут более районного писателя. Быт раздавит его как клопа. И мерещился Степной — пучеглазый, глубоководный — улетающий в небеса, в укоризне тряся головою…

Утро стелило свой саван над городом.

Сошкин выстудил голову под краном, отряхнулся и мертвой хваткой впился в сюжет. Коченел, представляя: сырой мешок каземата… крысы, слякоть, все эти дела… вот он, палач (почему бы и нет?) — в черной униформе, в ожидании клиента справляет маникюр… улыбается фарфо… фиолетовой улыбкой… подле, на хирургическом столике, зловещие инструменты… скрипит, нет… зловеще скрипит дверь — вводят допрашиваемого…

Сошкин, боясь раструсить начинание, перебрался на диван.

…вводят допрашиваемого… кого?.. Крота? (Сошкин питал неприязнь к председателю, но не до такой же степени!)… Марью? Бред… Лучшей пыткой для нее будет его публикация… Степной? Но-но!.. Щипцы в жаровне — до белого каления, разумеется… испанский сапог… И тут в камеру вводят… вводят…

И тут Сошкин чуть не выронил ножницы.

ПОТОМУ ЧТО В КАМЕРУ ВВЕЛИ СОШКИНА!!!

— Ну я сейчас тебе устрою, бездарь… — прошипел Автор и приступил к экзекуции.

…Он пробудился к вечеру. На полу. Вскочил, оглушенно тараща глаза.

— Сбежал?! — закричал в отчаянии. — Гад!!!

Он стоял, пошатываясь, не в силах понять, куда исчезли инструменты, куда подевалось мокрое визгливое существо, признавшееся, наконец, во всем подряд…

Сел на растерзанную постель. Пошарил крючок на кадыке — застегнуть ворот френча и… окончательно проснулся.

— О-х-х-х… — повело его как с похмелья. Память уже пятилась, жадно сглатывая тускнеющий жар сновидения. Хищно разинулись зрачки. Сошкин вскочил, объятый дрожью, истово рубя кулаком воздух.

— Есть! Есть! Есть! — взвизгнул он возбужденно. Метнулся к письменному столу. Отшвырнув черновик, сунул три закладки, пошел тарахтеть — взахлеб, набело, пересыпая мелким, словно толченое стекло, смехом…

Он самолично придумал свежую, настоящую, изуверскую, жуткую как… как самое жуткое… ОН ПРИДУМАЛ!

Сошкин, машинка, страницы, топот пальцев — все это походило на аврал в прачечной: каретка металась от звонка до звонка, выжимая отстиранные деяния автора…

А когда вылетела последняя простыня, Сошкина ошпарило: сегодня заканчивался срок, предоставленный Степным.

Сошкин вместе с копиркой выдрал листы и рванул в коридор, летел с крыльца прямо в зажмурившийся вечер.

Тень размахнулась и пошла наворачивать вокруг бегущего Сошкина. Фонари строчили рядом, выхватывая школу, лужу, пивбар, фан-клуб…

Здесь Сошкина потянуло к дверям.

— На вот, почитай… — вплетая гордость в одышку, буркнул Сошкин и мигом настебал из пачки один комплект.

— Ты куда? — опешил Вася Крот.

Но Сошкин уже мчал дальше. Навстречу катастрофе…

— Степной больше не проживает, — сказали в гостинице.

Сошкин чуть не плакал, медленно приближаясь к фанклубу, а за спиной таяли все некупленные свободы, все башни слоновой кости…

«Ну и садюга же я! — содрогаясь, вспоминал Сошкин собственное изобретение. — Мне бы не в писатели, а в заплечных дел мастера… Прямо талант! И ведь не осивел — возрадовался…»

И в следующее мгновение оцепенел от страшной мысли.

А рука уже тянулась в карман, тыкалась мимо, дура, и не находила, не находила… Сошкин выругался и побежал к Васе.

— Прочел? — и бледный, страшный пошел на председателя.

— Только начал… — виновато проблеял Вася. Ему можно было верить — рядом лежала книжица, что-то из «хард-фикшн» — ее Вася неловко скрадывал локтем. Сошкин, сопя, отнял экземпляр и присовокупил к остальному.

— Сошкин, да что с тобой?!

— Тогда давай спички.

Рассказ он сжег прямо у крыльца — экземпляр в экземпляр, дотла — радостно грея руки и счастливо щурясь от дыма. А пепел развеял по ветру…

Впервые он чувствовал себя так свободно. Шел, насвистывая, с каждым шагом заново влюбляясь в свой город, в луноокие лужи, в глупую Марью, в свою непутевую жизнь. А в теплых потоках, вместе с пеплом, улетал его ужас. И уж никто на этом свете не узнает о новой пытке, не использует по назначению. По прямому назначению…

Коммуналка спала мертвым сном. Сошкин унял лихой стэп и, прокравшись к своей двери, замер, пораженный.

В его комнате кто-то приглушенно чертыхался.

Не ведая, что творит, Сошкин рванул дверь на себя…

Вся комната белела от разбросанных рукописей. А в лунном нимбе застыл Степной — с черновиком последнего рассказа.

— Где, где, где ОНА?! — гневно взорвался издатель, обернувшись. — Где, я спрашиваю!!!