Лисья нора

— Верно, пошли, Кен, — согласился Хью. — Забудь про свой дурацкий кошелек. Мама даст тебе денег. — Хью поднял чемодан. — Вот это да! Ну и тяжелый! Пока дойдем до дому, он будет весить не меньше тонны. В нем нет ничего такого, что можно было бы выбросить?

— Конечно, нет, — разозлился Кен. — А что, разве мы пойдем пешком? Целых две мили? А где ваша машина?

— Опять сломалась, — ответил Хью. — Механики из гаража говорят, что отцу давно пора ее взорвать.

— Чтобы она разлетелась на кусочки, — заверещала Фрэнси. — Как бухнет — и все сбегутся смотреть. Папа ее взорвет! Ура!

— Он ее починит, и мы будем с ней играть, — сказала Джоан. — Он ее починит, и мы сможем ездить на ней по участку.

— Вы? — чуть не взвизгнул Кен.

— Ну не мы, а Хью. Хью уже одиннадцать. А мне десять.

— Верно, — согласился Хью, — Отец Чарли Бэйрда починил свой старый «шевроле», и теперь Чарли разъезжает на нем по участку. Он уже три раза налетел на дерево. Вот здорово-то! Если Чарли разрешит, мы, может, завтра тоже покатаемся.

Кен почувствовал слабость в ногах.

— Нет…

— Ты что, трусишь, что ли? Ничего с тобой не случится. Этот «шеви» больше десяти миль в час не делает. А наши ребята, спускаясь с Симерс-Хилла на велосипеде, делают все сорок. Вот бы тебе на них посмотреть! Дух захватывает! Мама мне больше не разрешает, потому что в прошлый раз я сломал себе руку и разбил велосипед… Давай, Кен, двигай! Не стой как оглушенный петух!

И Кен в полной растерянности поплелся вслед за ними, с трудом передвигая ноги при одной только мысли о двух предстоящих им милях, при мысли о горах, с которых мальчишки спускаются на велосипедах со скоростью сорок миль в час. Нет, он вниз не поедет, только вверх! А как спать в палатке возле запруды? В полной тьме! Когда кругом в буше горят кошачьи и змеиные глаза и полно разных шорохов. Или купаться в запруде? Он один раз сунул было в воду большой палец и чуть его не отморозил. А врезаться в дерево на машине? И ко всему еще сладкая кукуруза. Он ненавидел сладкую кукурузу.

Как все это с самого начала, когда он только сел в поезд, было совсем не похоже на то, о чем он мечтал! Даже Хью и Джоан стали другими, не говоря уж о Фрэнси, которая верещала не закрывая рта. И дядя Боб с тетей Кэт, по-видимому, тоже изменились: раньше, когда они приезжали к ним в Мельбурн или когда Кен с мамой и папой бывали здесь, они казались ему разумными людьми. А теперь, после всего что наговорили ему Хью, Джоан и Фрэнси, ему стало просто страшно.

У Кена в доме все было совсем по-иному. Отец Кена был служащим в компании, которая занималась производством картонных коробок. По мнению мамы, ответственная работа. А дядя Боб ничего не делал, целый день слоняясь по дому. Вот в этом-то и разница; просто раньше он этого не замечал.

Мама всегда отзывалась о них как-то по-странному, особенно когда Кен говорил про дядю Боба что-нибудь хорошее, что особого труда не составляло, потому что дядя Боб был и вправду очень славным — по крайней мере, Кену так казалось. Мама же всегда говорила про него такое, что только сейчас обрело смысл. Например: «Твой дядя Боб никогда не был мне настоящим братом. Он не старался мне помочь. От него никогда не было и не будет толка. За всю свою жизнь он ни единого дня не трудился честно. Сочиняет стишки на поздравительных открытках! Или малюет какие-то картинки! И все за гроши. Разве это занятие для взрослого человека? Нечего удивляться, что его жена — комок нервов. Живут в этом жалком домишке, где летом печет, как в духовке, а зимой студено, как в могиле. Когда идет дождь, крыша течет. Не могу понять, как их еще не снесло ветром».

Только нынче утром мама сказала: «Я отпускаю тебя, Кеннет, не без дурных предчувствий…» Но тут же оборвала себя и заговорила совсем о другом.

Кен не знал, что означают слова «дурные предчувствия», но теперь у него появилось некоторое представление.

— Черт побери, — пробормотал он про себя, — и я ведь застрял здесь до вечера в понедельник.

Фрэнси опять верещала ему что-то в самое ухо, Хью с жутким скрежетом волочил его чемодан по засыпанной гравием дороге, а Джоан твердила, что солнце уже село и что им следует поспешить, если они не хотят, чтобы тьма застала их на середине пути:

— Мама нам как следует задаст, если мы не явимся домой до наступления темноты. После того как она услышала сову, она прямо заклинилась на этом.

— Чего? — не понял Кен.

— По ночам сова кричит, как человек, которого убивают. Когда мама услышала ее крик в первый раз, она позвонила в полицию. Приехали полицейские и несколько дней обшаривали буш. Но мама считает, что это не птица. Она убеждена, что в буше лежит мертвец.

Дом, в котором жили дядя Боб с тетей Кэт, вовсе не был жалким. Может, крыша и текла, когда шел сильный дождь, может, он и дрожал на сильном ветру, но развалюхой он никак не выглядел, особенно сейчас, в мягком свете уходящего дня. Наоборот, сейчас, когда окна его гостеприимно сияли сквозь строй растущих вдоль дороги деревьев, он был похож на дворец и казался приютом для путников, уставших от долгого пути. А Кену слышался голос матери, которая говорила, как говорила всегда: «Ну конечно, опять везде горит свет!» У Кена дома так не было, никогда не было.

— Сладкая кукуруза! — заверещала Фрэнси, — Ура! Ура! — И помчалась вперед с криком: — Мамочка, Кен приехал! Кен приехал! Кен будет спать у меня, правда?

Никто не обращал внимания на Фрэнси. Фрэнси продолжала болтать не закрывая рта, но в ее сторону даже не смотрели. Она говорила не переставая и на крыльце, и в гостиной, и на кухне, пока тетя Кэт целовала Кена, а дядя Боб пожимал ему руку. Фрэнси трещала без умолку, как включенное на полную мощность радио где-то в глубине дома, которое никто не слушал, но было лень выключить. Они разговаривали, не замечая ее.

Шум этот сбивал Кена с толку, кроме того, он устал, стер себе ноги и в глубине души чувствовал себя несчастным, хотя и старался улыбаться и отвечать «да» или «нет» там, где это требовалось. Он не мог понять, почему не замечал раньше, как у них шумно. У Кена дома было тихо и спокойно, никто никогда не повышал голоса, даже спорили так, чтобы ни в коем случае не услышали соседи.

Хью дул себе на руки и объяснял каждому в отдельности, что натер их до крови, таща чемодан Кена. Дядя Боб поднимал и опускал чемодан, удивляясь: «Убей меня, не понимаю, чего туда наложили?» А тетя Кэт уговаривала всех побыстрее пойти в ванную и умыться, потому что чай уже стынет. Джоан говорила: «Смотри, Кен, у тебя в чемодане полно консервов. Вот почему он такой тяжелый». И тетя Кэт, у которой на лице появилось вроде сердитое выражение, сказала: «Я же предупреждала ее, что ничего не надо. Господи боже, Элен невыносима! Твоя мама, Кен, никого не слушает. Тебе этого не съесть, если ты проживешь у нас и целую неделю». А дядя Боб уговаривал: «Она же хотела как лучше. А ну, дети, марш в ванную». И, уже выходя из комнаты, Кен услышал: «Не понимает, как это унизительно». Но в ту же секунду раздался душераздирающий вопль кошки, на которую наступила Фрэнси.

Все, что говорилось потом, Кен уже не воспринимал: в ушах звенело. Как было бы хорошо, если бы он сюда не приезжал!

Глава третья

Книга

— Кен будет играть со мной в лото, — заявила после чая Фрэнси.

— Ты привез с собой марки? — спросила Джоан. — У меня есть на что меняться.

— По-моему, нам пора в палатку, — предложил Хью. (Его смущало, достанет ли у него храбрости выйти из дома, когда станет совсем поздно.)

— Я позвоню на железнодорожную станцию, — сказал дядя Боб, — спрошу, не передали ли им твой кошелек.

— Бегите наверх, дети, — велела тетя Кэт, — и займитесь там чем-нибудь. По телевизору показывают австралийский фильм, можно поиграть в «скрэббл» и есть книга. Посуду оставь мне, Джоан.

— Я не лягу до девяти, правда, мамочка? — спросила Фрэнси.

Они пошли в гостиную, и Хью включил телевизор. (Храбрости у него достанет, можно не сомневаться.)

Фрэнси вытащила свое лото и разложила карточки на полу, вскрикнув от удовольствия, когда нижняя часть туловища слона пришлась к верхней части молочницы.

— «Скрэббл» в ящике! — крикнула тетя Кэт. — Придется вам пошевелить мозгами. Тебе это особенно полезно, дорогой мой Хью.

— По какому каналу передают фильм, мама? — крикнул Хью.

— Фрэнси, я с тебя шкуру спущу! — крикнул дядя Боб, — Ты опять вырезала страницы из телефонного справочника.

— По второму! — крикнула тетя Кэт.

— В старой папиной книжке с картинками, которой он играл еще ребенком, я нашла треугольную марку Риеки. Твоя мама, когда была маленькой, собирала марки?

— Никакого фильма нет! — крикнул Хью. — Идет какое-то спортивное обозрение или что-то вроде этого.

— Кошелька никто не передавал! — крикнул дядя Боб. — Не беспокойся, мы все уладим.

— Давай играть в лото, Кен, — ныла Фрэнси. — Давай играть в лото…

— Ты, наверное, включил не тот канал! — крикнула тетя Кэт.

Кен окончательно перестал соображать, его качало из стороны в сторону, ему казалось, будто его режут на куски: один кусок — Фрэнси, второй — Хью, третий — Джоан, четвертый — телевизору, пятый — дяде с тетей, а ему самому ничего не остается.

— По-моему… — хотел он что-то сказать, но никто его не услышал.

Дядя Боб прошел через гостиную в другую комнату.

— Играете? Ну и молодцы! Хью, покажи Кену книгу. Ему будет интересно, я уверен.

— Ага, — отозвался Хью. — Только мне хочется смотреть фильм. Ты покажи, Джоан.

— Да ну ее, книгу! Мы смотрим марки, правда, Кен?

— Нет, играем и лото, — верещала Фрэнси.

— Извини, Хью, дорогой! — крикнула тетя Кэт. — Фильм начнется только в полдевятого, да и то не тот, про который я говорила. Австралийский фильм был на прошлой неделе. А тот, что сегодня, вам не понравится. Только обнимаются да целуются.

— Вспомнила! — воскликнула Джоан. — Хью, а где шоколад?

В гостиной на пути в кухню снова появился дядя Боб.

— Хотите орешков, ребята?

— Орешки! — издала вопль Фрэнси. — Ура, орешки!

— Ты привез на что меняться, Кен? — гнула свое Джоан.

Хью хлопнулся на пол, держа в руках потрепанную книгу.

— Посмотри, Кен. Это — старая книга с картинками, которая была у папы, когда он был еще маленьким. Мы нашли ее только на прошлой неделе. Она издана в 1895 году. Подумай только, тогда и папы-то, конечно, еще не было на свете. Ему дал ее его дедушка. Она была у него, когда он тоже был еще ребенком. А теперь она принадлежит мне.

— Нам, — поправила его Джоан.

— И мне тоже! — выкрикнула Фрэнси.

— Там есть потрясающий рассказ про два убийства на Десмонд-крик. И все это, знаешь, правда. Со схемами и картинками. Подумать только, папа читал про все это, еще когда был мальчишкой, и начисто позабыл.

— Кен не понимает, о чем ты говоришь, Хью.

— Почему это не понимает? Знаешь, Кен, Десмонд — это ручей, который бежит у подножия горы. Наш ручей. Даже не ручей, а родник, возле которого мы сделали запруду. Да знает он, я уверен. И представь себе, папа читал про все это, когда был ребенком, но понятия не имел, что в один прекрасный день купит дом возле горы, у подножия которой и будет бежать этот самый ручей. Два китайца искали тут золото. У них был шурф рядом с ручьем. Шестьдесят футов глубиной — шурф, а не ручей, конечно.

— Покажи ему картинку, Хью, — посоветовала Джоан.

— Смотрите книгу, а? — Вошел дядя Боб. — Представь себе, что в ней есть целая история про наш собственный ручей. В те дни здесь жили китайцы, сотни китайцев искали золото на здешних холмах. И рядом с нашим ручьем у них был шурф глубиной в шестьдесят футов.

— Кен уже знает об этом, папа. Я ему рассказал.

— Шурф этот, конечно, не совсем возле нашего ручья. Нам принадлежит лишь небольшая часть его. А шурф находится подальше, где ручей расширяется и впадает в Вури. Но интересно, правда? Убийство и все такое. Покажи ему картинку, Хью, она отлично нарисована. Теперь, конечно, все выглядит по-другому. Может, и тогда тоже не так выглядело. Художник, вероятно, нарисовал это по рассказам других. В те дни сюда из Мельбурна нелегко было добраться, дорог не было, да и кругом бродили довольно опасные типы. Золото выявляет в человеке самое плохое. Мне рассказывали, что старатели раза три переворачивали ручей вверх дном в поисках золотого песка. А теперь он весь зарос ежевикой. Никогда не забуду, как мы делали запруду. Еле справились с ежевикой. А ну-ка, Фрэнси, не налегай на орешки. Ты ведь не одна в доме. Попробуй орешков, Кен. Китайцев этих, по-видимому, ограбили. Одного из них нашли с ножом в спине…

— Посуда вымыта, — объявила, появляясь из кухни, тетя Кэт. — А вы, я вижу, заняты книгой. Интересно, правда? Подумать только, сколько лет она провалялась у нас в доме в студии дяди Боба! Тебе уже рассказали про шурф, который китайцы вырыли возле ручья? Шестьдесят футов глубиной. А про убитых? Одного нашли с ножом в спине, а другого на дне шурфа. Сам ли он туда упал или его столкнули? Покажи Кену картинку, Хью. Когда я на нее смотрю, мне представляется, что один из них сначала заколол другого из-за золота, а тот, второй, последним усилием столкнул своего убийцу на дно шурфа.

— Чепуха! — заявил дядя Боб, — Об этом в книге ни слова не сказано. Я уверен, что это сделал кто-то другой. Во всяком случае, ты, Кен, почитай сам. А как насчет того, чтобы поиграть в «скрэббл», ребятки? Поиграем с ребятами, а, Кэт?

— Это несправедливо, — запротестовала Джоан. — Папа всегда выигрывает. Он знает очень много слов.

— В лото! — заверещала Фрэнси. — В лото!

— Ладно, — согласился дядя Боб. — Давайте играть в лото.

— Ура! Ура! — закричала Фрэнси, которая довольно часто добивалась того, чего ей хотелось.

Было уже, наверное, не меньше десяти, когда Хью с Кеном вышли в сад. Хью шел впереди, освещая дорогу карманным фонариком. Необходимости в этом не было, потому что стояла полная луна и в саду было светло, но луч фонарика придавал их путешествию некоторую таинственность. Кен шел, с трудом переставляя ноги: устал как собака. Еще ни разу ему не довелось провести такого вечера, ни разу. Голова у него болела от шума, крика и разговоров. Его подташнивало, но не так, как по-настоящему, а так, когда голова становится пустой.

— Чтобы все было тихо, Хью! — крикнула от дверей тетя Кэт. — Не забыл?

— Нет, мама! — гаркнул в ответ Хью.

— Встаем в семь утра! — крикнула Джоан, — Ты привез с собой плавки, Кен?

— Не-ет, — простонал Кен.

— Я тебе принесу.

Кен заковылял дальше, почувствовав себя еще более несчастным.

— Спокойной ночи, ребятки! — крикнул дядя Боб. — Если напугаетесь, звоните в колокольчик. Вы знаете, о чем я говорю.

— Знаем, — фыркнул Хью.

— В какой колокольчик? — спросил Кен, в глубине души злясь на дядю, который по глупости позволил им в самый разгар ночи выйти из дома. Кен боялся даже представить, что сказала бы, узнав об этом, мама.

— В тот самый, — ответил Хью (о котором Кен и понятия не имел). — И почему это мы должны напугаться? Только дураки боятся оврага. Там никто и мухи не обидит. Ты ведь не боишься, а, Кен?

— Нет… — Кен не мог понять, о каком овраге идет речь. Он не помнил, чтобы об этом говорилось.

— Как будто наш овраг в Африке или еще где-нибудь! Как будто там только и бродят что львы да тигры! От этих взрослых можно спятить. А палатка у нас мировая, Кен. Настоящая армейская палатка. Папе она досталась почти даром. Подожди, сам увидишь!

Хью направил луч фонарика вниз, но палатки еще не было видно.

— У нас есть спальные мешки и все прочее: походная плита, котелок и вымпел на шесте.

— Вымпел? — не совсем понял Кен, изо всех сил стараясь не отстать от Хью, потому что чувствовал, что деревья, как высокие дома, начинают тесниться по обе стороны дорожки и что за голосом неунывающего Хью таится глухая тишина.

— Да. Лисий хвост. Знаешь, такой, какими большие ребята украшают антенны на своих машинах. Только у нас хвост этот — самый настоящий. Мне его дал Чарли Бэйрд. Он застрелил лису. Чарли Бэйрд часто бьет лис.

— Из ружья?

— Когда мне будет двенадцать или тринадцать лет, папа купит мне тоже такое ружье, как у Чарли Бэйрда. А вот и палатка, видишь? Мировая, правда? Осторожней, тут довольно круто. Поскользнешься — и будешь катиться, пока не свалишься в запруду. Один раз, когда было сыро, мистер Гор поскользнулся и… Вот смеху-то было! Он влетел прямо в воду. Наверное, в самом Монбалке было слышно, как он заорал.

— Мистер Гор?

— Да. Инспектор из комитета по водным ресурсам. Так ему и надо. С тех нор он сюда ни разу не приезжал. Папа чуть не умер со смеху. Но мистеру Гору было совсем не смешно. Мировая палатка, правда? — Хью остановился и с гордостью обвел лучом фонарика вокруг палатки.

— Она же дырявая.