Колесо Фортуны
Стихи немецких поэтов в переводе Льва ГинзбургаМ. Алигер ПРЕДИСЛОВИЕ
В начале сорок восьмого года в Москву, едва опамятовавшуюся после войны, приехала первая, весьма представительная делегация писателей из Восточной Германии. Гостей принимал Союз советских писателей, и разнообразная программа их пребывания в Москве предусмотрела и встречу со студентами-германистами Московского университета.
Попробуйте себе представить сегодня Московский университет на третьем послевоенном году. Он теснился со всеми своими факультетами в двух старых зданиях на Моховой — только весной того же сорок восьмого года будет принято решение о строительстве нового здания университета и определено место строительства — Ленинские горы. А пока суд да дело, Московский университет был переполнен до отказа стосковавшимися по учебе фронтовиками, и возрастной состав студентов был старше обычного на несколько лет войны. Вот к ним-то и приехали три представителя делегации: старый всемирно известный Бернгард Келлерман, Анна Зегерс и Стефан Хермлин, относительно молодой поэт, имеющий за плечами достаточно серьезную биографию: комсомольское подполье в гитлеровском Берлине, гражданская война в Испании и, наконец, французское Сопротивление.
Когда обсуждались программа и порядок встречи, кто-то из руководства романо-германского отделения филологического факультета сказал, что один из студентов переводит стихи современных немецких поэтов и не заинтересует ли его работа гостей. В этом случае он, пожалуй, мог бы выступить со своими переводами. Предложение было, разумеется, горячо принято, и тотчас же появился вышеназванный студент: невысокого роста, однако крепкий и плотный молодой человек, с копной густых темных волос. На отличном немецком языке он подтвердил все вышесказанное, добавив, что мог бы прочитать в своем переводе стихотворение одного из присутствующих гостей: «Балладу о даме Надежде» Стефана Хермлина. И тотчас же возникло предложение послушать стихи сперва в подлиннике, в исполнении автора, а уж затем в переводе.
— Но у меня нет с собой книги, — смутился Хермлин, — а на память я своих стихов, к сожалению, не помню.
— Я помню ваше стихотворение, я выучил его наизусть, делая перевод, — заявил молодой человек и тотчас же, усевшись в сторонку, принялся писать. Через несколько минут пораженный автор держал в руках свое стихотворение и программа была выполнена неукоснительно: сперва стихи прочел поэт, а вслед за ним спой перевод огласил переводчик. Его звали Лев Гинзбург, и то было его первое публичное выступление. В тот далекий вечер молодой переводчик сделал свой первый шаг по избранному пути, и никогда ему за последующие затем долгие годы жизни и работы не пришлось пожалеть об этом шаге.
Лев Гинзбург ничем, собственно, не отличался и не выделялся среди прочих московских студентов первых послевоенных лет. Как большинство из них, он был солдатом. За два года до войны, едва закончив десятилетку и отлично сдав приемные экзамены в Московский институт философии, литературы и истории, мальчик из интеллигентной семьи, с детства владеющий немецким языком и увлеченный немецкой поэзией, был призван в армию на срочную службу и в высоком звании рядового солдата отправлен на границу. Нет, не на ту, что была нарушена в ночь с 21 на 22 июня солдатами того языка, который он любил с детства. Волею судеб он уехал в противоположном направлении, на восток, и там, в стрелковом полку, в укрепленном районе на Амуре, прослужил шесть лет.
Вокруг него было множество людей, пришедших из разных краев нашей огромной и многоязычной страны. Они стали на много лет его друзьями, его средой, и это общение сделало его много сильнее и богаче. Он научился лучше понимать людей и их судьбы. Он с каждым днем приобретал новый опыт чувств и жадно впитывал густоту восприятия жизни. Для него было увлекательно и драгоценно непосредственное соприкосновение с русским языком во всем его богатстве, и он увлеченно воспринимал все, что окружало его, жило, волновалось, звучало вокруг. Разумеется, он писал стихи — он писал их с детства — и публиковал их в армейской печати. Он понимал и отлично знал читателей своих стихов, и это знание требовало от него простоты и доходчивости, выразительности и отчетливости. Так вырабатывался поэтический почерк. Так завоевывалось первое признание. Но никогда не забывался немецкий язык, и, вероятно, не раз, чтобы скоротать долгие, медленно идущие часы приграничного быта, юноша читал самому себе на память стихи великих немцев. И задумывался о том, сколь отличны они от судьбы, постигшей народ этих мудрых и добрых поэтов-мыслителей. Предмет его раздумий был гораздо объемнее собственно немецкой поэзии — он думал о природе искусства, о его неотделимости от гражданской совести, от судьбы общества. Он пытался сопрячь эти великие величины, вникнуть в их связь и взаимопроникновения и с тревогой думал о возможности существования истинной поэзии в условиях фашистского режима.
Мудрено ли, что, вернувшись в Москву, он кинулся в библиотеки, и лишь в изданиях, выходивших в эмиграции и в подполье, отыскал ответ на свои недоумения — поэзию немцев-антифашистов, полную душевной боли и гнева, — и глубоко взволнованный ею, захотел поделиться своим волнением с чутким русским читателем поэзии. Для этого нужно было заставить немецкие стихи зазвучать на русском языке, стать русскими стихами. Подобную задачу можно решить, только испытывая в ее решении острую, насущную потребность. Только при этом условии рождается полноценный, полнозвучный, полноправный перевод. Только при этом условии появляется истинный переводчик. Таким переводчиком немецкой поэзии стал молодой Лев Гинзбург.
Счастливый тем, что немецкая поэзия не обманула его надежд и догадок и не разочаровала его, ибо никогда и ничем не служила фашизму, всеми силами стремясь преградить ему путь и в годы его торжества и разгула уберечь хоть в стихах достоинство немецкого народа, выразить презрение к тому пути, на который толкал его фашизм, веру в лучшее будущее Германии, молодой переводчик взялся за работу. Он переводил страстную поэзию Бехера, беспощадные сатиры Вайнерта, полные жизненных сил песни Кубы, глубокую лирику Хермлина. Его переводы быстро заметили и оценили читатели. Одним из них оказался Самуил Яковлевич Маршак. Он обрадовался встрече с талантливыми переводами и разыскал их автора. Они подружились, и эта дружба на долгие годы стала для молодого переводчика замечательной школой. Удачу Гинзбурга взволнованно приветствовали и авторы, поэты демократической Германии, для которых было настоящим торжеством, что русский читатель узнал, как и чем жили они, во что верили и чему служили все эти темные и страшные годы. Радостно встреченный и поддержанный ими, молодой переводчик вступил в многозвучный и многодумный мир немецкой поэзии. Этот мир издавна привлекал к себе таких великих русских поэтов и мастеров перевода, как Жуковский, Дельвиг, Лермонтов, Тютчев, Тургенев, А. Толстой, и многих, многих других. Гинзбургу было у кого учиться, как переводить немцев, но в стихии немецкой поэзии было еще много звучаний, почти не нашедших эквивалента в русских переводах. Если романтическая поэзия Германии была представлена достаточно полно и политическая поэзия XIX века нашла в России блестящих интерпретаторов, то народная, демократическая поэзия немецкого средневековья, барочность поэзии позднего Возрождения, бесконечное многообразие немецкого фольклора требовали более глубокого новаторского осмысления.
Утвердившись в чистоте и безупречности позиции германских современников, окрыленный первыми несомненными удачами, освоившийся на новой земле, Гинзбург двинулся дальше, вперед. Да, для него это было продвижением вперед, но углублялся он, в сущности, назад, в великие классические глубины немецкой поэзии. Он пробует силы в переводах из Генриха Гейне и Шамиссо… Он переводит баллады и «Валленштейна» Шиллера и философскую лирику Гёте. И с каждой новой попыткой, с каждой удачей и неудачей — ибо без неудач мы не распознавали бы удач — он становится увереннее, ощущает себя сильней и отважней. Глубже становится его знание языка и понимание народа, который говорит на этом языке и творит его; глубже его представления о судьбе и истинной сущности этого народа, его настоящего и прошлого. Он прочно связан со своими друзьями, современными немецкими поэтами, следит за их работой, которую они во всех аспектах посвящают одной высокой задаче — восстановлению доброго имени, чести и достоинства родного народа. В 1954 году в ГДР вышла большая антология «Слезы отечества — немецкая поэзия XV–XVII столетий». В этой книге Иоганнес Бехер предваривший стихи своим предисловием, собрал воедино крупнейших поэтов Тридцатилетней войны, убедительно доказывая высокую гражданственность этой истинно политической поэзии. Его позиция и трактовка поэтов той поры глубоко увлекла Льва Гинзбурга, и он занялся этими новыми для него страницами немецкой поэзии и выпустил через несколько лет свое «Слово скорби и утешения. Немецкая поэзия времен Тридцатилетней войны 1618–1648 годов». Эта книга — поразительный документ одного из самых страшных тридцатилетий Германии, когда поэзия, однако, звучала очень слышно и выдвинула имена и голоса, которые звучат и до сих пор. Тридцать кровавых лет войны поэзия Германии рыдала. Именно рыдала, а не хныкала не ныла, и рыдания ее дошли до наших дней и странным образом оказались созвучными времени. «Читая старые, трехсотлетней давности, строки, испытываешь странное чувство. О ком и о чем эти стихи? О сожженном в 1637 году Фрайштадте или о современном Дрездене, сгоревшем в ночь на 13 февраля 1945 года? Триста или всего лишь восемнадцать лет назад были оплаканы могилы обманутых немецких юношей, погибших в войне за неправое дело», — пишет Лев Гинзбург в своем предисловии к книге, вышедшей еще в 1963 году. Для него столь прямые связи прошлого и будущего Германии абсолютно и органично определены преемственностью ее поэтического наследия, лучших его страниц.
«Тому, кто хочет узнать немцев с лучшей стороны, я советую прочитать их народные песни…» — читает Гинзбург у Гейне и воспринимает эти строки как обращение лично к нему, — ведь он-то именно и хочет узнать немцев с лучшей стороны, и вот, оказывается, ему подсказан для этого путь. Скорей туда, в немецкую старину, к народной поэзии, к ее чистому истоку. И впереди уже открывается новая даль, полная столь неповторимой прелести, столь неповторимого своеобразия. Какое счастье, что ему удалось добраться сюда, до этих лесов и гор, полных песен и сказок!
Ему удастся пересказать их по-русски, он переведет несколько десятков немецких народных баллад и передаст в своем переводе их очарование, естественность и простоту их поэтической интонации, их справедливость и мудрость. Читая баллады, видишь словно воочию их творцов и героев: крестьян в домотканой одежде, нищих и веселых подмастерьев, лукавых, озорных школяров, хитроумных монахов, во имя жизни покинувших свои монастыри с их лицемерием и ханжеством. Они живут живой и бурной жизнью, любят и ненавидят, заступаются за невинных и грозят кулаком обидчикам и находят для выражения своих чувств столь живые и подлинные интонации, которые долгие годы будут служить немецкой поэзии, поэтам разных голосов и дарований. Они засверкают всеми своими гранями в великом «Фаусте», оттеняя и подчеркивая насыщенность и сложность безмерных гётевских стихов; они подскажут свои решения балладам и поэтическим повестям Шиллера; они станут бессмертной Лорелеей Гейне. В них столько душевной силы и душевного здоровья, столько веры в возможности человека постоять за себя, за друзей и близких, за свое человеческое достоинство, что читатель с радостью соглашается с суждением Гейне. «Работая долгие годы над изучением и переводом немецкой поэзии — классической и современной, — я стремился прежде всего к открытию материала еще неизвестного, неосвоенного или забытого», — сообщает своим читателям Гинзбург. «Так, мне посчастливилось впервые соприкоснуться с лирикой немецких вагантов — безымянных бродячих школяров XI–XIII столетий…» Ваганты — бродячие школяры и странствующие монахи, кочующие со своими песнями по средневековой Европе — еще одна любопытная страница мировой поэзии, открытая для русского читателя Гинзбургом.
Мировая поэзия, истинная поэзия, всечеловеческая поэзия всех языков и эпох в основе своей неизбежно благородна и верна глубоким идеалам и высоким принципам гуманизма. С истоков своих поэзия всегда воюет с неправдой и отстаивает правду, воспевает благородство и клеймит подлеца и обидчика. Вероятно, это заложено в самой ее природе, ибо поэзия возникает как выражение сильных, чистых и высоких чувств. Что-то я не припомню ни одного истинно поэтического произведения, которое воспевало бы негодяя и подлеца, сколь бы силен и могуществен он ни был. И немецкая поэзия во всей своей протяженности — великое тому подтверждение. И ее первоисточник — народное творчество, фольклор — начисто опровергает попытки немецкого национализма и расизма обосновать свои античеловеческие теории неким «арийским началом», «истинно немецким», якобы заложенным еще в немецкой старине, в немецком фольклоре. Для того чтобы понять всю несостоятельность этого доказательства, достаточно только узнать этот фольклор, вникнуть в эту старину, которая начисто лишена какой-либо национальной спеси, начисто свободна от какого-либо намерения утвердить свою национальную исключительность, национальное превосходство. Она удивительно человечна и всеобща, эта старина, столь отчетливо запечатленная в народной поэзии, удивительно открыта и доступна всем народам, потому что преисполнена высокого чувства добра, справедливости, братства между народами. Тем она и драгоценна. Для меня работу Гинзбурга-переводчика отличает не только его постоянное стремление найти и перевести новое и доныне нам неизвестное, но и в тех случаях, когда он обращается к стихам, звучавшим уже по-русски в других переводах, он умеет по-своему услышать и передать немецкий лад стиха, особенности немецкого поэтического воображения — душу и смысл немецкой поэзии.
Проделав свой путь в обратном порядке — из послевоенной действительности в средневековье, — переводчик выстроил книгу так, как складывалась немецкая поэзия в столетиях, и получилась на диво стройная и полная картина. Книга эта — итог без малого трех десятилетий работы поэта. За эти годы Гинзбург глубоко проник во все обстоятельства существования немецкого народа и выступил в печати как серьезный и страстный публицист. Читателям запомнились и «Бездна», и «Потусторонние встречи», направленные против фашизма и в защиту немецкого народа.
Лев Гинзбург — переводчик в работе своей утверждает высокий дух, благородство и чуткую совесть немецкой поэзии. Она горячо опровергает фашизм, опровергает изнутри, издавна и навсегда.
В заключение мне остается добавить лишь то, с чего, пожалуй, следовало начать: Лев Гинзбург оказался талантливым поэтом, искусным, изобретательным, с отличным слухом, и все, что сумел он услышать и почувствовать в поэзии Германии, ему удалось непринужденно и свободно, многозвучно и разнообразно передать в отличных русских стихах.
Маргарита Алигер ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ
ИЗ КНИГИ «ЛИРИКА ВАГАНТОВ»
ОРДЕН ВАГАНТОВ
«Эй, — раздался светлый зов, — началось веселье! Поп, забудь про часослов! Прочь, монах, из кельи!» Сам профессор, как школяр, выбежал из класса, ощутив священный жар сладостного часа. Будет нынче учрежден наш союз вагантов для людей любых племен, званий и талантов. Все — храбрец ты или трус, олух или гений — принимаются в союз без ограничений. «Каждый добрый человек, — сказано в Уставе, — немец, турок или грек, стать вагантом вправе». Признаешь ли ты Христа — это нам не важно, лишь была б душа чиста, сердце не продажно. Все желанны, все равны, к нам вступая в братство, невзирая на чины, титулы, богатство. Наша вера — не в псалмах! Господа мы славим тем, что в горе и в слезах брата не оставим. Кто для ближнего готов снять с себя рубаху, восприми наш братский зов, к нам спеши без страху! Наша вольная семья — враг поповской швали. Вера здесь у нас — своя, здесь — свои скрижали! Милосердье — наш закон для слепых и зрячих, для сиятельных персон и шутов бродячих, для калек и для сирот, тех, что в день дождливый палкой гонит от ворот поп христолюбивый; для отцветших стариков, для юнцов цветущих, для богатых мужиков и для неимущих, для судейских и воров, проклятых веками, для седых профессоров с их учениками, для пропойц и забулдыг, дрыхнущих в канавах, для творцов заумных книг, правых и неправых, для горбатых и прямых, сильных и убогих, для безногих и хромых и для быстроногих, для молящихся глупцов с их дурацкой верой, для пропащих молодцов, тронутых Венерой, для попов и прихожан, для детей и старцев, для венгерцев и славян, швабов и баварцев. От монарха самого до бездомной голи — люди мы, и оттого все достойны воли, состраданья и тепла с целью не напрасной, а чтоб в мире жизнь была истинно прекрасной. Верен богу наш союз без богослужений, с сердца сбрасывая груз тьмы и унижений. Хочешь к всенощной пойти, чтоб спастись от скверны? Но при этом по пути не минуй таверны. Свечи яркие горят, дуют музыканты: то свершают свой обряд вольные ваганты. Стены ходят ходуном, пробки — вон из бочек! Хорошо запить вином лакомый кусочек! Жизнь на свете хороша, коль душа свободна, а свободная душа господу угодна. Не прогневайся, господь! Это справедливо, чтобы немощную плоть укрепляло пиво. Но до гробовой доски в ордене вагантов презирают щегольски разодетых франтов. Не помеха драный плащ, чтоб пленять красоток, а иной плясун блестящ даже без подметок. К тем, кто бос, и к тем, кто гол, будем благосклонны: на двоих — один камзол, даже панталоны! Но какая благодать, не жалея денег, другу милому отдать свой последний пфенниг! Пусть пропьет и пусть проест, пусть продует в кости! Воспретил наш манифест проявленья злости. В сотни дружеских сердец верность мы вселяем, ибо козлищ от овец мы не отделяем. НИЩИЙ СТУДЕНТ
Я — кочующий школяр… На меня судьбина свой обрушила удар, что твоя дубина. Не для суетной тщеты, не для развлеченья — из-за горькой нищеты бросил я ученье. На осеннем холоду, лихорадкой мучим, в драном плащике бреду под дождем колючим. В церковь хлынула толпа, долго длится месса. Только слушаю попа я без интереса. К милосердию аббат паству призывает, а его бездомный брат зябнет, изнывает. Подари, святой отец, мне свою сутану, и тогда я наконец мерзнуть перестану. А за душеньку твою я поставлю свечку, чтоб господь тебе в раю подыскал местечко. ПРОЩАНИЕ СО ШВАБИЕЙ
Во французской стороне, на чужой планете, предстоит учиться мне в университете. До чего тоскую я — не сказать словами… Плачьте ж, милые друзья, горькими слезами! На прощание пожмем мы друг другу руки, и покинет отчий дом мученик науки. Вот стою, держу весло — через миг отчалю. Сердце бедное свело скорбью и печалью. Тихо плещется вода, голубая лента… Вспоминайте иногда вашего студента. Много зим и много лет прожили мы вместе, сохранив святой обет верности и чести. Слезы брызнули из глаз… Как слезам не литься? Стану я за всех за вас господу молиться, чтобы милостивый бог силой высшей власти вас лелеял и берег от любой напасти, как своих детей отец нежит да голубит, как пастух своих овец стережет и любит. Ну, так будьте же всегда живы и здоровы! Верю: день придет, когда свидимся мы снова. Всех вас вместе соберу, если на чужбине я случайно не помру от своей латыни, если не сведут с ума римляне и греки, сочинившие тома для библиотеки, если те профессора, что студентов учат, горемыку школяра насмерть не замучат, если насмерть не упьюсь на хмельной пирушке, обязательно вернусь к вам, друзья, подружки! Вот и все! Прости-прощай, разлюбезный швабский край! Захотел твой житель увидать науки свет!.. Здравствуй, университет, мудрости обитель! Здравствуй, разума чертог! Пусть вступлю на твой порог с видом удрученным, но пройдет ученья срок — стану сам ученым. Мыслью сделаюсь крылат в гордых этих стенах, чтоб отрыть заветный клад знаний драгоценных! МОНАХИНЯ
Всей силой сердца своего я к господу взывала: «Казни того, из-за кого монахиней я стала!» За монастырскою стеной — тоска и сумрак вечный. Так пусть утешен будет мной хотя бы первый встречный! И вот, отринув страх и стыд, я обняла бедняжку… А бог поймет, а бог простит несчастную монашку. ВЫХОДИ В ПРИВОЛЬНЫЙ МИР!
Выходи в привольный мир! К черту пыльных книжек хлам! Наша родина — трактир. Нам пивная — божий храм. Ночь проведши за стаканом, не грешно упиться в дым. Добродетель — стариканам, безрассудство — молодым! Жизнь умчится, как вода. Смерть не даст отсрочки. Не вернутся никогда вешние денечки. Май отблещет, отзвенит — быстро осень подойдет и тебя обременит грузом старческих забот. Плоть зачахнет, кровь заглохнет, от тоски изноет грудь, сердце бедное иссохнет, заметет метелью путь. Жизнь умчится, как вода. Смерть не даст отсрочки. Не вернутся никогда вешние денечки. «Человек — есть божество!» И на жизненном пиру я Амура самого в сотоварищи беру. На любовную охоту выходи, лихой стрелок! Пусть красавицы без счету попадут к тебе в силок. Жизнь умчится, как вода. Смерть не даст отсрочки. Не вернутся никогда вешние денечки. Столько девок молодых, сколько во поле цветов. Сам я в каждую из них тут же втюриться готов. Девки бедрами виляют, Пляшут в пляске круговой, пламя в грудь мою вселяют, и хожу я сам не свой. Жизнь умчится, как вода. Смерть не даст отсрочки. Не вернутся никогда вешние денечки. КАБАЦКОЕ ЖИТЬЕ
Хорошо сидеть в трактире. А во всем остатнем мире — скука, злоба и нужда. Нам такая жизнь чужда. Задают вопрос иные: «Чем вам нравятся пивные?» Что ж! О пользе кабаков расскажу без дураков. Собрались в трактире гости. Этот пьет, тот — жарит в кости. Этот — глянь — продулся в пух, у того — кошель разбух. Все зависит от удачи! Как же может быть иначе?! Потому что нет средь нас лихоимцев и пролаз. Ах, ни капельки, поверьте, нам не выпить после смерти, и звучит наш первый тост: «Эй! Хватай-ка жизнь за хвост!..» Тост второй: «На этом свете все народы — божьи дети. Кто живет, тот должен жить, крепко с братьями дружить». Бахус учит неизменно: «Пьяным — море по колено!» И звучит в кабацком хоре третий тост: «За тех, кто в море!» Раздается тост четвертый: «Постных трезвенников — к черту!» Раздается пятый клич: «Честных пьяниц возвеличь!» Клич шестой: «За тех, кто зелье предпочел сиденью в келье и сбежал от упырей из святых монастырей!» «Слава добрым пивоварам, раздающим пиво даром!» — всею дружного семьей мы горланим тост седьмой. Пьет народ мужской и женский, городской и деревенский, пьют глупцы и мудрецы, пьют транжиры и скупцы, пьют скопцы и пьют гуляки, миротворцы и вояки, бедняки и богачи, пациенты и врачи. Пьют бродяги, пьют вельможи, люди всех оттенков кожи, слуги пьют и господа, села пьют и города. Пьет безусый, пьет усатый, лысый пьет и волосатый, пьет студент, и пьет декан, карлик пьет и великан! Пьет монахиня и шлюха, пьет столетняя старуха, пьет столетний старый дед, — словом, пьет весь белый свет! Все пропьем мы без остатка. Горек хмель, а пьется сладко. Сладко горькое питье! Горько постное житье… РАЗГОВОР С ПЛАЩОМ
«Холод на улице лют. Плащ мой! Какой же ты плут! С каждой зимой ты стареешь и совершенно но греешь. Ах ты, проклятый балбес! Ты, как собака, облез. Я — твой несчастный хозяин — нынче ознобом измаян». Плащ говорит мне в ответ: «Много мне стукнуло лет. Выгляжу я плоховато — старость во всем виновата. Прежнюю дружбу ценя, надо заштопать меня, а с полученьем подкладки снова я буду в порядке. Чтоб мою боль утолить, надо меня утеплить. Будь с меховым я подбоем, было б тепло нам обоим». Я отвечаю плащу: «Где же я денег сыщу? Бедность — большая помеха в приобретении меха. Как мне с тобой поступить, коль не могу я купить даже простую подкладку?.. Дай-ка поставлю заплатку!» СТАРЕЮЩИЙ ВАГАНТ
Был я молод, был я знатен, был я девушкам приятен, был силен, что твой Ахилл, а теперь я стар и хил. Был богатым, стал я нищим, стал весь мир моим жилищем, горбясь, по миру брожу, весь от холода дрожу. Хворь в дугу меня согнула, смерть мне в очи заглянула. Плащ изодран. Голод лют. Ни черта не подают. Люди — волки, люди — звери… Я, возросший на Гомере, я, былой избранник муз, волочу проклятья груз. Зренье чахнет, дух мой слабнет, тело немощное зябнет, еле теплится душа, а в кармане — ни шиша! До чего ж мне, братцы, худо! Скоро я уйду отсюда и покину здешний мир, что столь злобен, глуп и сир. КОЛЕСО ФОРТУНЫ
Слезы катятся из глаз, арфы плачут струны. Посвящаю сей рассказ колесу Фортуны. Испытал я на себе суть его вращенья, преисполнившись к судьбе чувством отвращенья. Мнил я: вверх меня несет! Ах, как я ошибся, ибо, сверзшийся с высот, вдребезги расшибся и, взлетев под небеса, до вершин почета, с поворотом колеса плюхнулся в болото. Вот уже другого ввысь колесо возносит… Эй, приятель! Берегись! Не спасешься! Сбросит! С нами жизнь — увы и ах! — поступает грубо. И повержена во прах гордая Гекуба. ИСПОВЕДЬ АРХИПИИТА КЁЛЬНСКОГО
С чувством жгучего стыда я, чей грех безмерен, покаяние свое огласить намерен. Был я молод, был я глуп, был я легковерен, в наслаждениях мирских часто неумерен. Человеку нужен дом, словно камень, прочный, а меня судьба несла, что ручей проточный, влек меня бродяжий дух, вольный дух порочный, гнал, как гонит ураган листик одиночный. Как без кормчего ладья в море ошалелом, я мотался день-деньской по земным пределам. Что б сидеть мне взаперти? Что б заняться делом? Нет! К трактирщикам бегу или к виноделам. Я унылую тоску ненавидел сроду, но зато предпочитал радость и свободу и Венере был готов жизнь отдать в угоду, потому что для меня девки — слаще меду! Не хотел я с юных дней маяться в заботе, для спасения души позабыв о плоти. Закружившись во хмелю, как в водовороте, я вещал, что в небесах благ не обретете! О, как злились на меня жирные прелаты, те, что постникам сулят райские палаты. Только в чем, скажите, в чем люди виноваты, если пламенем любви их сердца объяты?! Разве можно в кандалы заковать природу? Разве можно превратить юношу в колоду? Разве кутаются в плащ в теплую погоду? Разве может пить школяр не вино, а воду?! Ах, когда б я в Кёльне был не архипиитом, а Тезеевым сынком — скромным Ипполитом, все равно бы я примкнул к здешним волокитам, отличаясь от других волчьим аппетитом. За картежною игрой провожу я ночки и встаю из-за стола, скажем, без сорочки. Все продуто до гроша! Пусто в кошелечке. Но в душе моей звенят золотые строчки. Эти песни мне всего на земле дороже: то бросает в жар от них, то — озноб по коже. Пусть в харчевне я помру, но на смертном ложе над поэтом-школяром смилуйся, о боже! Существуют на земле всякие поэты: те залезли, как кроты, в норы-кабинеты. Как убийственно скучны их стихи-обеты, их молитвы, что огнем чувства не согреты. Этим книжникам претят ярость поединка, гомон уличной толпы, гул и гогот рынка; жизнь для этих мудрецов — узкая тропинка, и таится в их стихах пресная начинка. Не содержат их стихи драгоценной соли: нет в них света и тепла, радости и боли… Сидя в кресле, на заду натирать мозоли?! О, избавь меня, господь, от подобной роли! Для меня стихи — вино! Пью единым духом! Я бездарен, как чурбан, если в глотке сухо. Не могу я сочинять на пустое брюхо. Но Овидием себе я кажусь под мухой. Эх, друзья мои, друзья! Ведь под этим небом жив на свете человек не единым хлебом. Значит, выпьем вопреки лицемерным требам, в дружбе с песней и вином, с Бахусом и Фебом… Надо исповедь сию завершать, пожалуй. Милосердие свое мне, господь, пожалуй. Всемогущий, не отринь просьбы запоздалой! Снисходительность яви, добротой побалуй. Отпусти грехи, отец, блудному сыночку. Не спеши его казнить — дай ему отсрочку. Но прерви его стихов длинную цепочку, ведь иначе он никак не поставит точку. ИЗ КНИГИ «НЕМЕЦКИЕ НАРОДНЫЕ БАЛЛАДЫ»
КРЕСТЬЯНИН И РЫЦАРЬ
На некий постоялый двор Заброшены судьбою, Мужик и рыцарь жаркий спор Вели между собою. Нет любопытней ничего Иной словесной схватки. А ну, посмотрим, кто кого Положит на лопатки. «Я родом княжеским горжусь, Я землями владею!» «А я горжусь, что я тружусь И хлеб насущный сею. Когда б не сеял я зерно, Не рыл бы огород — Подох бы с голоду давно Твой именитый род!» «Мой гордый нрав и честь мою Повсюду славят в мире. Под лютню песни я пою, Фехтую на турнире! Каких мне дам пришлось любить И как я был любим! А ты, крестьянин, должен быть Навек рабом моим». «Заслуга, брат, невелика Всю ночь бренчать на лютне. Сравнится ль гордость мужика С ничтожной честью трутня? Не танцы и не стук рапир — Поклясться я готов, — А труд крестьянский держит мир Надежней трех китов». «Но если грянет час войны, Начнется бой суровый, Кто из немецкой стороны Пойдет в поход крестовый? В пустыне — пекло, как в аду, Но ад мне нипочем! И сарацинам на беду Я действую мечом!» «Махать мечом — нелегкий труд, И нет об этом спора, Но в дни войны с кого берут Бессчетные поборы? Кто должен чертовы войска Кормить да одевать? Нет, даже тут без мужика Не обойтись, видать!» УЛИНГЕР
Веселый рыцарь на коне Скакал по дальней стороне, Сердца смущая девам Пленительным напевом. Он звонко пел. И вот одна Застыла молча у окна: «Ах, за певца такого Я все отдать готова!» «Тебя я в замок свой умчу, Любви и песням научу. Спустись-ка в палисадник!» — Сказал веселый всадник. Девица в спаленку вошла, Колечки, камушки нашла, Связала в узел платья И — к рыцарю в объятья. А он щитом ее укрыл И, словно ветер быстрокрыл, С красавицей влюбленной Примчался в лес зеленый. Не по себе ей стало вдруг: Нет никого сто верст вокруг. Лишь белый голубочек Уселся на дубочек. «Твой рыцарь, — молвит голубок, — Двенадцать девушек завлек. Коль разум позабудешь — Тринадцатою будешь!» Она заплакала навзрыд: «Слыхал, что голубь говорит, Как он тебя порочит И гибель мне пророчит?» Смеется Улингер в ответ: «Да это все — пустой навет! Меня — могу дать слово — Он принял за другого. Ну, чем твой рыцарь нехорош? Скорей мне волосы взъерошь! На травку мы приляжем И наши жизни свяжем». Он ей платком глаза утер: «Чего ты плачешь? Слезы — вздор! Иль, проклятый судьбою, Покинут муж тобою?» «Нет, я не замужем пока. Но возле ели, у лужка,— Промолвила девица, — Я вижу чьи-то лица. Что там за люди? Кто они?» «А ты сходи на них взгляни, Да меч бы взять неплохо, Чтоб не было подвоха». «Зачем девице нужен меч? Я не гожусь для бранных встреч. Но люди эти вроде Кружатся в хороводе». Туда направилась она И вдруг отпрянула, бледна: В лесу, на черной ели, Двенадцать дев висели «О, что за страшный хоровод!» — Кричит она и косы рвет. Но крик души скорбящей Никто не слышит в чаще. «Меня ты, злобный рыцарь, здесь, Как этих девушек, повесь, Но не хочу снимать я Перед кончиной платья!» «Оставим этот разговор. Позор для мертвых — не позор. Мне для моей сестрицы Наряд твой пригодится». «Что делать, Улингер? Бери — Свою сестрицу одари, А мне дозволь в награду Три раза крикнуть кряду». «Кричи не три, а тридцать раз — Здесь только совы слышат нас. В моем лесу от века Не встретишь человека!» И вот раздался первый крик: «Господь, яви свой светлый лик! Приди ко мне, спаситель, Чтоб сгинул искуситель!» Затем раздался крик второй: «Меня от изверга укрой, Мария пресвятая! Перед тобой чиста я!» И третий крик звучит в бору. «О брат! Спаси свою сестру! Беда нависла грозно. Спеши, пока не поздно!» Ее мольбу услышал брат. Созвал он всадников отряд — На выручку сестрицы Летит быстрее птицы. Несутся кони, ветр свистит, Лес вспугнут топотом копыт. До срока подоспели Они к той черной ели. «Что пригорюнился, певец? Выходит, песенке — конец. Свою сестру потешу — На сук тебя повешу!» «Видать, и я попался в сеть. Тебе гулять, а мне — висеть. Но только без одежи Мне помирать не гоже!» «Оставим этот разговор. Позор для мертвых — не позор. Камзол твой и кирасу Отдам я свинопасу!» И тотчас головою вниз Разбойник Улингер повис На той же самой ели, Где пленницы висели. Брат посадил в седло сестру И прискакал домой к утру С сестрицею родимой, Живой и невредимой. КРЫСОЛОВ ИЗ ГАМЕЛЬНА
«Кто там в плаще гуляет пестром, Сверля прохожих взглядом острым, На черной дудочке свистя?.. Господь, спаси мое дитя!» Большая в Гамельне тревога. Крыс развелось там страсть как много. Уже в домах не счесть утрат. Перепугался магистрат. И вдруг волшебник — плут отпетый — Явился, в пестрый плащ одетый, На дивной дудке марш сыграл И прямо в Везер крыс согнал. Закончив труд, у магистрата Волшебник требует оплаты, А те юлят и так и сяк: «За что ж платить-то? За пустяк? Велик ли труд — игра на дудке? Не колдовские ль это шутки? Ступай-ка прочь без лишних слов!» И хлопнул дверью крысолов. Меж тем от крыс освобожденный, Ликует город возрожденный, В соборах — господу хвала! — Весь день гудят колокола. Пир — взрослым, детворе — забава. Но вдруг у северной заставы Вновь появился чудодей, Сыграл на дудочке своей, И в тот же миг на звуки эти Из всех домов сбежались дети, И незнакомец всей гурьбой Увел их в Везер за собой. Никто не видел их отныне, Навек исчезнувших в пучине. Рыдайте, матери, отцы, — Не возвратятся мертвецы. Тела детей волна качает. Кричи! Поток не отвечает. Река бежит, вода течет, Какой ценой оплачен счет!.. Всем эту быль запомнить надо, Чтоб уберечь детей от яда. Людская жадность — вот он яд, Сгубивший гамельнских ребят. БАЛЛАДА О ГЕНРИХЕ ЛЬВЕ
Чего так в Брауншвейге встревожен народ, Кого провожают сегодня? То Генрих Брауншвейгский уходит в поход На выручку гроба господня. Жену молодую обняв у ворот, Он ей половину кольца отдает, А сам, уходя на чужбину, Другую берет половину. Вот герцог по бурному морю плывет. Беснуется черная бездна, И рушатся мачты, и ветер ревет, И помощи ждать бесполезно. Корабль сиротливый наткнулся на риф. Но вдруг в вышине появляется гриф: «О боже, спаси мою душу!» Он герцога вынес на сушу. В гнездо, где алкал пропитанья птенец, Влетел он с находкою странной, Но Генрих Брауншвейгский был храбрый боец И славился удалью бранной. Спасенный от смерти по воле небес, Он, грифа осилив, направился в лес И в зарослях целыми днями Кормился корой и корнями. Однажды, бредя сквозь лесной бурелом, Пытаясь разведать дорогу, Увидел он схватку дракона со львом И кинулся льву на подмогу. Поверженный, рухнул дракон, захрипев. И Генриху молвил израненный лев: «Услуги твоей не забуду, Навеки слугой твоим буду!» А ночью явился к нему сатана: «В Брауншвейге тебе побывать бы! Там дома твоя молодая жена Затеяла новую свадьбу!» И горестно герцог промолвил в ответ: «Ее ли винить? Миновало семь лет. Дай мне повидаться с женою И делай что хочешь со мною!» И только он эти слова произнес, Как черт себя ждать не заставил. Он спящего герцога в город принес И льва за ним следом доставил. И Генрих воскликнул, разбуженный львом: «Я гостем незваным являюсь в свой дом! Должны мы поспеть на венчанье». В ответ прозвучало рычанье. Вот герцог вошел в переполненный зал, Отвесив поклон неуклюже: «Недурно б, сударыня, выпить бокал За вашего первого мужа!» И, глаз не сводя с дорогого лица, Он бросил в вино половину кольца, Хранимую им на чужбине, И подал бокал герцогине. Но что, побледнев, она вскрикнула вдруг — Иль сделалось худо невесте? «Вернулся мой Генрих! Мой верный супруг! Навеки отныне мы вместе!» И гости воскликнули все, как один: «Вернулся возлюбленный наш господин!» В старинном Брауншвейге едва ли Такое веселье знавали. Так герцог, что прозван был Генрихом Львом, До старости герцогством правил. А лев, находясь неотлучно при нем, И в смерти его не оставил. Не смог пережить он такую беду И в тысяча сто сорок третьем году, Теряя последние силы, Почил у хозяйской могилы. ПРО ВОДУ И ПРО ВИНО
Слыхал я недавно поверье одно — Рассказец про воду и про вино, Как оба, друг с другом в ссоре, Вечно бранятся, споря. Как-то сказало воде вино: «Во все я страны завезено! В любом кабачке и таверне Пьют меня ежевечерне». Вода говорит: «Замолчи, вино! Со мной не сравнишься ты все равно! Я мельницу в ход пускаю — Знать, сила во мне такая». Но отвечает воде вино: «Едва лишь осушат в стакане дно, И каждый мне благодарен, Пастух или важный барин». Вода говорит: «Не кичись, вино! Хозяйственных дел у меня полно. Стирают во мне, и для варки Меня потребляют кухарки». Но отвечает воде вино: «Мне в битвах бойцам помогать дано! Губами приложатся к фляге — И хоть отбавляй отваги». Вода говорит: «А скажи, вино, Кто в банях людей услаждает умно? Красавицам пылким желанны Мои прохладные ванны». И отвечает воде вино: «С самим бургомистром дружу я давно! Со мной он проводит все ночки Там, в Бремене, в погребочке». Вода говорит: «Погоди, вино! А кто из насоса влетает в окно, Когда ненасытное пламя Уже завладело полами?» И отвечает воде вино: «А я с докторами во всем заодно! Недаром у нас медицина Лекарство разводит in vino». Вода говорит: «Я не спорю, но В кунсткамере я, а не ты, вино, Теку из русалочьих глазок На радость любителям сказок». И отвечает воде вино: «В дни коронаций заведено, Чтоб я из фонтанов било И людно на улицах было». Вода говорит: «Посмотри, вино, На море. Наполнено мной оно. Больших кораблей караваны Мои бороздят океаны!» И отвечает воде вино: «А я в винограде заключено. Нежнейшие ручки, бывает, В саду меня с веток срывают». Вода говорит: «Но ответь, вино, Кем все цветущее вспоено? Без влаги сады бы увяли И ты б появилось едва ли». И так сказало вино тогда: «Что ж, подчиняюсь тебе, вода, Но только меня не трогай, Иди-ка своей дорогой». Вода говорит: «Берегись, мой друг!..» Но тут явился трактирщик вдруг И для умноженья доходу Смешал и вино и воду. ЛИНДЕНШМИДТ
Еще недавно знаменит Был грозный рыцарь Линденшмидт, Когда у нас в округе Он гарцевал на скакуне В доспехах и в кольчуге. Он слуг скликал не для добра: «Друзья! Отважиться пора! Не трусить — мой обычай. Мы возвратимся в эту ночь С отменною добычей». Но славный баденский маркграф, О черных замыслах узнав, Велел забить тревогу, И юный Каспар поспешил Маркграфу на подмогу. Вот мужичка встречает он: «Надень монаший капюшон, Прикинься капуцином. Узнай, где бродит Линденшмидт, И сразу напиши нам». А мужичок — тот был хитер, Он — шмыг на постоялый двор, Видать, увлекся ролью: «Подайте хлеба и вина, Иду я с богомолья». Хозяин: «Тсс! Отец святой, К нам нынче прибыл на постой Сам Линденшмидт со свитой Три кубка кряду осушив, Уснул он как убитый». «Эге, — смекает «капуцин», — Ты мне попался, чертов сын! Теперь погиб ты, леший». И в замок Каспара тотчас Он шлет гонца с депешей. У Линденшмидта был сынок. Зашел в конюшню паренек Узнать, готовы ль кони, И вдруг кричит: «Вставай, отец! Мне слышен шум погони!» Но грозный рыцарь Линденшмидт Не просыпается — храпит. Хмельной под стол свалился. Напрасно сын зовет отца. Сам Каспар в дом явился. «Здорово, рыцарь! Как спалось? Прекрасный сон видал небось? Сейчас поедешь в Баден: Тебе там выстроен дворец Из черных перекладин!» «Нет, — отвечает Линденшмидт, — Пускай наш спор судьба решит. Хочу с тобою драться!..» Но Каспар меч в него вонзил, Чтоб он не смог подняться. «Ну что ж. Мне жизнь недорога. Но вот мой сын и мой слуга Стоят перед тобою. За ними, Каспар, нет вины. Их я склонил к разбою». Но молвил Каспар: «Всех казнить! Куда игла — туда и нить! Суд скор и беспощаден. Три эшафота сколотил Великий город Баден». Свезли их в Баден всех троих, И поутру казнили их В награду за злодейство. Во рву, за городом, гниет Разбойное семейство. КОРОЛЕВСКИЕ ДЕТИ
Я знал двух детей королевских — Печаль их была велика: Они полюбили друг друга, Но их разлучала река. Вот бросился вплавь королевич В глухую полночную тьму, И свечку зажгла королевна, Чтоб виден был берег ему. Но злая старуха черница Хотела разбить их сердца, И свечку она загасила, И ночь поглотила пловца. Настало воскресное утро — Кругом веселился народ. И только одна королевна Стояла в слезах у ворот. «О матушка, сердце изныло, Болит голова, как в чаду. Ах, я бы на речку сходила — Не бойтесь, я скоро приду». «О дочка, любимая дочка, Одна не ходи никуда, Возьми-ка с собою сестрицу, Не то приключится беда». «Сестренка останется дома: С малюткой так много хлопот — Еще на зеленой поляне Все розы она оборвет». «О дочка, любимая дочка, Одна не ходи никуда, Возьми с собой младшего брата, Не то приключится беда». «Пусть братец останется дома: С малюткой так много хлопот — Поди, на зеленой опушке Он ласточек всех перебьет». Ушла во дворец королева, А девушка в страшной тоске, Роняя горючие слезы, Направилась прямо к реке. Вдоль берега долго бродила, Печалясь — не высказать как. И вдруг возле хижины ветхой Ей встретился старый рыбак. Свое золотое колечко Ему протянула она. «Возьми! Но дружка дорогого Достань мне с глубокого дна!» Свою золотую корону Ему протянула она. «Возьми! Но дружка дорогого Достань мне с глубокого дна!» Раскинул рыбак свои сети, И вот на прибрежный песок Уже бездыханное тело С немалым трудом приволок. И девушка мертвого друга, Рыдая, целует в лицо: «Ах, высохли б эти слезинки, Когда б ты сказал хоть словцо». Она его в плащ завернула. «Невесту свою приголубь!» — И молча с крутого обрыва В холодную бросилась глубь… …Как колокол стонет соборный! Печальный разносится звон. Плывут похоронные песни, Звучит погребальный канон… ЛИЛОФЕЯ
В древнем царстве подводном жил-был водяной, Но манила его земля: Он задумал сделать своею женой Лилофею, дочь короля. Он из красного золота выстроил мост И, невесте богатства суля, Вызывал на свиданье при блеске звезд Лилофею, дочь короля. Он коснулся белой ее руки, Красоту королевны хваля, И пошла за ним следом на дно реки Лилофея, дочь короля. И тогда схватил ее водяной (Словно горло стянула петля): «Не уйдешь ты отсюда! Ты будешь со мной, Лилофея, дочь короля». Миновало много ночей и дней, В светлой горнице из хрусталя Семерых родила ему сыновей Лилофея, дочь короля. Но однажды приснился ей странный сон — Поле… Небо… Крик журавля… И услышала тихий церковный звон Лилофея, дочь короля. «Отпусти, отпусти меня, водяной! Погляди: о пощаде моля, В униженье и в горе стоит пред тобой Лилофея, дочь короля». Но угрюмый супруг отвечает ей, Плавниками в воде шевеля: «Кто же вскормит моих семерых сыновей, Лилофея, дочь короля?» «Ах, не бойся, супруг, я вернусь назад, Хоть мила и прекрасна земля. Разве может покинуть невинных чад Лилофея, дочь короля?» И она восстала со дна реки, И в весенние вышла поля. «Здравствуй, — в ноги ей кланялись стебельки, — Лилофея, дочь короля». И вошла она тихо в господень храм, Небеса о прощенье моля. «Здравствуй, — люди склонились к ее ногам, — Лилофея, дочь короля». Прибежала мать, прибежал отец: «Ты пришла, нашу скорбь исцеля, Так пойдем же скорее в родной дворец, Лилофея, дочь короля». Все светилось, сияло вблизи и вдали, Пело небо, и пела земля, Когда слуги в родительский дом привели Лилофею, дочь короля. Гости ели и пили всю ночь напролет, Сердце сладким вином веселя: Возвратилась домой из безжалостных вод Лилофея, дочь короля. Вдруг в окно кто-то яблоко бросил на стол, То, внезапно сойдя с корабля, Ищет, требует, кличет незримый посол Лилофею, дочь короля. «Пусть в огне это яблоко нынче сгорит!» — Приговор свой исполнить веля, Оробевшей служанке, смеясь, говорит Лилофея, дочь короля. Но невидимый кто-то ответствует ей: «В светлой горнице из хрусталя Семерых ты оставила мне сыновей, Лилофея, дочь короля». «Ты троих заберешь, я возьму четверых, Пусть им родиной будет земля», — Так она сыновей поделила своих, Лилофея, дочь короля. «Я троих заберу, и троих я отдам. Но, сокровище честно деля, Мы седьмого должны разрубить пополам, Лилофея, дочь короля. Все поделим: и ноги и руки его. Ты возьмешь половину, и я. Что ж молчишь? Неужель ты боишься кого, Лилофея, дочь короля?» «Иль ты думал, мне сердце из камня дано?.. Ах, прощайте, цветы и поля! Чем дитя погубить, лучше канет на дно Лилофея, дочь короля». ПИЛИГРИМ И НАБОЖНАЯ ДАМА
Однажды, к местам направляясь святым, С котомкой по городу шел пилигрим И жалобно пел, становясь у порога: «Подайте, подайте, коль верите в бога!» Вот глянула некая дама в окно: «Дружок, отказать в твоей просьбе грешно, Да муж мой, что держит меня в мышеловке, Уехал и запер шкафы и кладовки. Но ты не горюй — заходи поскорей. На мягкой постели, в каморке моей Найдешь подаянье особого рода, Которым меня наделила природа». Вошли они в спальню — и дверь на засов. Вдвоем до шести пролежали часов. Вот шепчет она: «Подымайся с постели! Ты слышишь? На улице пташки запели». И только ворота открыл пилигрим, Как видит: хозяин стоит перед ним. «Господь да пошлет тебе вечное благо!» — Крестясь на ходу, произносит бродяга. «Эй, женка! Поклясться могу головой — Ты хлеба дала ему из кладовой!» «Да нет, пустячком я его наградила, Которым мамаша меня наделила». «Ну что ж. Так учил нас господь поступать. Но в дом посторонних опасно пускать. Свои подаянья, невинная крошка, Ты впредь на шесте подавай им в окошко». «Супруг! Разговор мне не нравится твой. Ведь это ж — блаженный, ведь это ж — святой. И небо, раскрыв золотые ворота, Воздаст нам сторицей за наши щедроты!» ГОСПОДИН ФОН ФАЛЬКЕНШТЕЙН
Однажды с охоты граф Фалькенштейн Скакал по лесам и полянам. И вдруг на дороге увидел он Девчонку в платке домотканом. «Куда ты, красавица, держишь путь? Не скучно ль бродить в одиночку? Поедем! Ты в замке со мной проведешь Хмельную, веселую ночку!» «Чего вы пристали? Да кто вы такой? Все хлопоты ваши напрасны». «Так знай же, я — сам господин Фалькенштейн! Теперь ты, надеюсь, согласна?» «Ах, коли взаправду вы граф Фалькенштейн, — Ему отвечает девица, — Велите отдать моего жениха. Он в крепости вашей томится!» «Нет, я не отдам твоего жениха, Ему ты не станешь женою. Твой бедный соколик в поместье моем Сгниет за тюремной стеною!» «Ах, если он заживо в башне гниет, — Бедняжка в слезах отвечает, — Я буду стоять у тюремной стены, И, может, ему полегчает». Тоскует она у тюремной стены, Звучит ее голос так жутко: «О милый мой, коли не выйдешь ко мне, Наверно, лишусь я рассудка». Все ходит и ходит вкруг башни она, Свою изливая кручину: «Пусть ночь пройдет, пусть год пройдет, Но милого я не покину!» «Когда б мне дали острый меч, Когда б я нож достала, С тобою, граф фон Фалькенштейн, Я насмерть бы драться стала!» «Нет, вызов я твой все равно не приму, Я с женщиной драться не буду! А ну-ка, бери своего жениха, И прочь убирайтесь отсюда!» «За что ж ты, рыцарь, гонишь нас? Ведь мы небось не воры! Но то, что нам принадлежит, Берем без разговора!» БЕГЛЫЙ МОНАХ
Я песню новую свою Готов начать без страха А ну споемте про швею И черного монаха. Явился к повару монах: «Давай скорей обедать! Что в четырех торчать стенах? Хочу швею проведать!» Вот он поел да побежал, Плененный белой шейкой. Всю ночь в постели пролежал С красоткой белошвейкой. Меж тем колокола гудят, Зовут монахов к мессе: «Эх, что сказал бы мой аббат, Когда б узнал, что здесь я?» Он пред аббатом предстает, Потупив долу очи. «Мой сын, изволь-ка дать отчет, Где был ты этой ночью?» И говорит ему чернец: «Я спал с моею милкой И пил вино, святой отец, Бутылку за бутылкой!..» Весь день томительно гудят Колоколов удары. Монахи шепчут: «Бедный брат, Побойся божьей кары!» И говорит чернец: «Друзья, Погибнуть мне на месте, Но мне милей моя швея, Чем все монахи вместе!» Кто эту песенку сложил, Ходил когда-то в рясе, В монастыре монахом жил, Да смылся восвояси. ПОРТНОЙ В АДУ
Под утро, в понедельник, Портняжка вышел в сад. Навстречу — черт: «Бездельник, Пойдем со мною в ад! Теперь мы спасены! Сошьешь ты нам штаны, Сошьешь нам одежонку, Во славу сатаны!» И со своим аршином Портняжка прибыл в ад. Давай лупить по спинам Чертей и чертенят. И черти смущены: «Мы просим сшить штаны, Но только без примерки, Во славу сатаны!» Портной аршин отставил И ножницы достал. И вот, согласно правил, Хвосты пооткромсал. «Нам ножницы страшны! Изволь-ка шить штаны, Оставь хвосты в покое, Во славу сатаны!» С чертями трудно сладить. Портной согрел утюг И стал проворно гладить Зады заместо брюк. «Ай-ай! Ужель должны Нас доконать штаны? Не надо нас утюжить, Во славу сатаны!» Затем он вынул нитку, Чертей за шкуру — хвать! И пуговицы начал Им к брюху пришивать. И визг и плач слышны: «Проклятые штаны! Он спятил! Он рехнулся, Во славу сатаны!» Портной достал иголку И, не жалея сил, Своим клиентам ноздри Как следует зашил. «Мы гибнем без вины! Кто выдумал штаны? За что такая пытка, Во славу сатаны?» На стену лезут черти — Шитье всему виной. «Замучил нас до смерти Бессовестный портной! Не слезем со стены! Не будем шить штаны! Иначе мы подохнем, Во славу сатаны!» Тут сатана явился: «Ты, парень, кто таков? Как ты чертей решился Оставить без хвостов? Коль так — нам не нужны Злосчастные штаны. Проваливай из ада, Во славу сатаны!» «Ходите с голым задом!» — Сказал чертям портной И, распрощавшись с адом, Отправился домой. Дожив до седины, Он людям шьет штаны, Живет и не боится Чертей и сатаны! ПРОДАННАЯ МЕЛЬНИЧИХА
В деревню мельник под хмельком Вез денег шел, да с кошельком. Но денежки найдутся. Вот завернул он в лес густой — Навстречу три злодея: «Стой!» И три ножа сверкнули. «Здорово, мельник! Нам нужна Твоя красавица жена. Мы хорошо заплатим! Чего ты струсил? Не дрожи! Вот — триста талеров держи И убирайся с богом!» «Как! Моего ребенка мать За триста талеров отдать?! Нет, мне жена дороже!» «Бери шестьсот — и по рукам! Ее ты в лес отправишь к нам Не позже, чем сегодня!» «Да вы в уме ль? — воскликнул муж, — Мне за вдовство столь жалкий куш?! Здесь тысячами пахнет!» Хохочут изверги: «Разбой! На девятьсот — и черт с тобой! Но шевелись живее!» Бедняга муж потер чело: «Ну, девятьсот — куда ни шло. Что ж! Сделка состоялась». Домой вернулся он… Жена Ждет у ворот как смерть бледна: «Откуда ты так поздно?» «Жена! Я из лесу иду. Там твой отец попал в беду. Беги к нему на помощь!» И лишь она вступила в лес, Как ей спешат наперерез Разбойники с ножами. «Красотка, здравствуй! В добрый час! Твой муженек три шкуры с нас Содрал за эту встречу!» И принялись ее топтать, По лесу за косы таскать: «Сейчас помрешь, красотка!» «О боже! Не снесу я мук! Ах, проклят будь злодей супруг На том и этом свете! Когда бы мой услышал крик Мой брат охотник, в тот же миг Он вас убил бы, звери!» И тут, сестры заслышав зов, Явился брат из-за кустов И уложил злодеев. «Сестрица, не о чем тужить. Пойдем со мной! Ты будешь жить В родном отцовском доме!..» Прошло три долгих дня. И вот Охотник мельника зовет: «Зайди-ка, мельник, в гости!..» «Ну зять, здорово! Как живешь? Что ж без жены ко мне идешь? Сестрица не больна ли?» «Ох, шурин, горе у меня. Твою сестру третьева дня На кладбище снесли мы. Душа бедняжки — в небесах…» Но тут с младенцем на руках К ним мельничиха вышла. «Ах, мельник-изменник, мошенник и вор! Жену заманил ты к разбойникам в бор — Так сам отправляйся на плаху!» ХОЗЯИН И ПОДМАСТЕРЬЕ
Зима стучится в двери, Метели замели. «Эй, слышишь, подмастерье? Дровишек наколи! Да шевелись живее, Стащи-ка их в подвал. Пока клюкой по шее Тебе не надавал!…» …Весна стучится в двери, В саду ручей течет. Приходит подмастерье И требует расчет: «А ну, плати, хозяин, — Я странствовать иду. Ты вместо хлеба, Каин, Давал нам лебеду!» «Ах что ты? Ах куда ты? Останься до зимы. Желаешь — два дуката Я дам тебе взаймы. Найдется белый пряник, Коль черен хлеб ржаной. Не хочешь спать в чулане — Так спи с моей женой». «Спать с этой старой бочкой?! Рехнулся ты небось — Когда с твоею дочкой Недурно мне спалось!» БЫЛА Б ТЫ НЕМНОГО БОГАЧЕ…
Однажды я на берег вышла, По тропке спустилась к реке. Вдруг вижу: челнок подплывает, Три графа сидят в челноке. Вот граф, молодой и прекрасный, В бокал наливает вина: «Красавица, светик мой ясный, Ты выпить со мною должна». Глядит на меня чуть не плача И шепчет, склонясь надо мной: «Была б ты немного богаче, Моей бы ты стала женой». «Не смейтесь над девушкой честной. Зачем мне ваш графский дворец? Бедняк из деревни окрестной Меня поведет под венец». «А коль жениха не дождешься Ни в том и ни в этом году?» «Тогда я монахиней стану, Тогда я в обитель уйду». С тех пор миновало полгода, Зима наступила, и вот Приснилось ему, что голубка Монахиней в келье живет. Стрелой к монастырским воротам Летит он на быстром коне… Открылось окошечко: «Кто там?» «Любовь моя, выйди ко мне!» И девушка в белом наряде Выходит к нему на порог. Отрезаны длинные пряди, И взгляд ее грустен и строг. Он ей не промолвил ни слова, Он ей не сказал ничего. Но сердце от горя такого Разбилось в груди у него. ВЕЙНСБЕРГСКИЕ ЖЕНЫ
Мы затянем с вами чинно Эту песнь седых времен. Есть серьезная причина Нам воспеть отвагу жен, Верность женскую прославить В подобающих стихах, Как бы памятник поставить В человеческих сердцах. Сей рассказ из давней были К нам пришел через века: Крепость Вейнсберг окружили Наступавшие войска. Кайзер Конрад разъяренный Гнал на штурм бойцов своих. Но железной обороной Старый герцог встретил их. День и ночь идет осада, День и ночь гремит война. Прочь отброшена пощада, Вельфам гибель суждена. Среди грохота и воя, Средь бушующих огней Милосердие простое Груды золота ценней. Крепость мечется в тревоге От негаданной беды: Перерезаны дороги, Нет ни хлеба, ни воды. Даже старые рубаки Приуныли в эту ночь: «Все подохнем как собаки. Может бог один помочь». Но когда душа мужчины В подлый страх погружена, Из печали, из кручины Мужа выручит жена. Так и здесь… Твердя молитвы, Через вражеский редут Толпы жен на поле битвы Прямо к Конраду идут. «Кайзер, внемли нашим стонам, Дай от смерти жизнь спасти, Разреши несчастным женам Прочь от крепости уйти!» И ответил победитель, Тронут этою мольбой: «Уходите и берите Все, что можете, с собой!» И взгляните — что за диво! Свет любви тая в очах, Жены вышли торопливо С тяжкой ношей на плечах. Но не серебро, не злато, Не дары своей земли — Мужа, сына или брата На плечах они несли. Конрад, полон удивленья, Молвит: «Вот чего не ждал!» И в припадке умиленья, Как младенец, зарыдал. И противнику в награду За любовь и верность жен Повелел он снять осаду. Так был город пощажен… О великие герои, О бесстрашные бойцы, Люди Спарты, люди Трои, Громких подвигов творцы! Вашей силе и отваге Неспроста дивится свет. Но в какой, скажите, саге Подвиг женщины воспет? Разве гимнов не достойна Та, что, долю не кляня, Мужа вынесет спокойно Из смертельного огня? Слова лишнего не скажет, Все поймет и все простит, Другу рану перевяжет, Лоб горячий остудит. Как божественное чудо, Щедрой данное судьбой, На земле везде и всюду, Навсегда она с тобой! Пусть же славятся отныне До скончания времен В гимне, в песне и в былине Честь, любовь и верность жен! ПУТАНИЦА
Жил в мужике богатый дом, Пил хлеб, закусывал вином, Стриг ножницы овечкой. Доской рубанок он строгал, В коня повозку запрягал, Топил поленья печкой. Он просыпался к вечерку, Стегал кобылой вожжи, Из пирога он пек муку, Из пива делал дрожжи. Сажал он в репе огород, Воров поставил у ворот, Чтоб под покровом мрака Не влезла в дом собака. Он в рыбах озеро удил, Ему сынок жену родил, А мышь поймала кошку. Кормил он курами овес, Землею удобрял навоз, Хлебал отваром ложку. Он на ночь хлев пускал в коров, Срывал деревья с груши, В деревню лес возил из дров, На лодке плыл по суше. Подковой молот он ковал, Огнем горнило раздувал И, выпачкавшись в бане, Купался в грязном жбане Но вот, закончив зимний сев, На шляпу голову надев, Побрел он на пирушку. В кругу заплаканных кутил Он, трубку спрятав, закурил И в пиво налил кружку. Да не пришлось попировать: Подвыпивший бродяга По кулаку зубами — хвать! И помер наш бедняга. Ему могилу принесли, Он встал живой из-под земли, Отпел отца святого И в пляс пустился снова! ИЗ КНИГИ «СТРАНИЦЫ НЕМЕЦКОЙ ПОЭЗИИ»
Детский фольклор
СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ
Наполеон был горд и смел. Теперь он малость присмирел. Он ходит спички продает, А детвора ему поет: — Бонапарт! Бонапарт! На дворе сегодня март. Всюду снег на крышах тает. Император отступает, Трясется на двуколке В дырявой треуголке. Са ира! Са ира! На Москву он шел вчера В ярости и в злобе, Да застрял в сугробе. Наполеон, Наполеон Бежал домой без панталон! Эй ты, Наполеончик, Поешь-ка лучше пончик! Гренадеры, гренадеры Из России дали деру. Грустная история! Где же их «виктория»? Немцы, русские и шведы Заплясали в честь победы. Эй, друзья британцы! Просим к нам на танцы! Ядра, пушки и свинец Не нужны! Войне — конец! Робинзон, Робинзон! В дальний путь пустился он На воздушном шаре С Пятницею в паре. Распрекрасные французы Носят красные рейтузы, Золотые эполеты, А едят одни омлеты. Доктор Лютер дорогой Замахнулся кочергой: Черт ему привиделся. Лютер разобиделся, Крикнул: — Эй, католики! Все вы алкоголики! Католический священник Заорал: — Молчи, мошенник! Завопила странница: — Лютер, сам ты пьяница! Лютер тут нахмурился, Взял да окочурился. Папе римскому все хуже. Он лежит в вонючей луже: Меньше по количеству Стало католичества. В нарушенье райских правил Вдруг с Петром подрался Павел, Петр, сидевший на горшке, Стукнул Павла по башке. Взял топор блаженный Павел — Без башки Петра оставил. Петр спросил: — Погиб ли я?.. Пусть ответит библия. Стыд и срам! Стыд и срам! Жили Ева и Адам. Ева пообедала. Яблочка отведала. Из-за этого плода Вышла страшная беда; Бог, обычно сдержанный, Выбежал рассерженный И сказал: — А ну, Адам, Забирай свою мадам, Чтоб не крала райские Яблочки хозяйские. «Напевы немецкой шарманки» [1]
УЖАСАЮЩЕЕ УБИЙСТВО
I Был бал как бал. Сияли люстры в зале. Ревели трубы. Пары танцевали. Казалось: через край веселье било… И лишь одну красавицу знобило. К прелестной чернокудрой Леоноре Закрались в сердце холод, страх и горе. В ответ на просьбу молодого Франца Она с ним покружилась в вихре танца. Но рыцарь Кунц, увидев эту сцену, Невинный танец принял за измену. И, встав между колонной и стеною, Кунц молвил Францу: — Следуйте за мною! II Старинный парк был залит лунным светом. Среди ветвей пел соловей фальцетом. Тут Кунц возник между двумя дубами И, словно зверь, заскрежетал зубами. В лучах луны сверкнула сталью шпага. Был юный Франц белее, чем бумага. «О добрый Кунц! Пока еще не поздно…» «Трус, защищайся!» — Кунц воскликнул грозно. «Что ж, коли мир меж нами невозможен, Я тоже шпагу выдерну из ножен». «Презренный пес!» — «Кровавая собака!» В старинном парке возгорелась драка. А через пять минут в глухой печали Два хладных трупа кровью истекали. III Едва лишь в зал донесся шум дуэли, Как гости моментально побелели. Все выбежали в парк, где у фонтана Два хладных трупа стыли бездыханно. Тут Леонора жутко задрожала: «Виновна я! Я их не удержала!» И, опустившись медленно на лавку, Она схватила острую булавку, На небеса в отчаянье взглянула И ту булавку в грудь себе воткнула. Кровь потекла горячею струею… «Я вам обоим сделаюсь сестрою!» И труп ее упал на оба трупа — Ужасная образовалась группа… О ревность, ревность! Людям в наказанье Несешь ты горе, слезы, скорбь, терзанье, Но к вам мы обращаемся с советом: Самоубийством не кончать при этом. РАЗБОЙНИЧЬЯ ПЕСНЯ
Мы — грозная шайка разбойников, Людей превращаем в покойников. Живем мы в дремучем лесу, Кровавую жрем колбасу, И кровью ее запиваем, И песню свою запеваем: «Появится конный иль пеший, Хватай его! За ноги вешай! И шкуру с него обдери, А деньги его — забери! До крови людской мы охочи Особенно в зимние ночи… Ложитесь же вовремя спать И в лес не ходите гулять». ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ КИТАЯ
Я приехал из Китая… Богородица святая! Хороша страна Китай: Там не пиво пьют, а чай И при этом курят опий, Запрещаемый в Европе. Император всекитайский Утвердил порядок райский: Он имеет десять жен, Каждый чих его — закон, А Пекин, его столица, На него должна молиться. Я поклон ему отвесил, Но правитель был невесел. Полицейских вызвав рать, Он велел меня забрать. Тут меня, конечно, взяли, И крутили, и вязали, Посадили в каземат Под охраною солдат. Трое суток я томился. Вдруг какой-то чин явился: «Мы вас выдворить должны Из китайской стороны!» Возражать ничуть не стал я До свидания, Китай! Слава господу, попал я Вновь в родной германский край. Всюду кирхи да казармы, Офицеры и жандармы. С восхищением свою Я отчизну узнаю… Вольный воздух европейский! Вдруг подходит полицейский, И, жандармов вызвав рать, Он велит меня забрать. Трое суток я томился. Вдруг какой-то чин явился: «Расскажите для суда, Как вы прибыли сюда…» «Я приехал из Китая…» «Богородица святая! — Весь в слезах воскликнул чин, — Вас изгнали без причин. Ах, ах, ах! Постичь едва ли Европейскому уму, Чтобы запросто сажали Невиновного в тюрьму. Это очень трудно даже Человека посадить…» И приказывает страже Вмиг меня освободить. Все в порядке! Боже мой! Я бегу к себе домой… Что за светопреставленье! В доме — грязь и запустенье, И, разлукой сражена, Спит в гробу моя жена… Я приехал из Китая… «Чудо техники»
Фольклорные отклики на технические новшества (XVIII–XX BB.)БАЛЛАДА О ДОКТОРЕ ГИЛЬОТЕНЕ
В эпоху грозных перемен, В суровую годину Придумал доктор Гильотен Свою гилиотину. Сожженье требует затрат, Расстрел чрезмерно злобен, А этот хитрый аппарат Гуманен и удобен. Едва глухой раздастся стук И шеи нож коснется, Как голова без лишних мук С плечами расстается. К чему распятье и костер? К чему петля и дыба? За механический топор Ученому — спасибо! Легко, спокойно — хоть куда! Отменная работа… Да жаль, что с жизнью иногда Прощаться неохота. ТЕЛЕФОННАЯ СЕРЕНАДА
До чего ж преуспела наука! Появилась забавная штука! Если кто не на шутку влюблен, Пусть себе заведет телефон… Прежде я на балкон выходила И, вздыхая, твой голос ловила. Но к чему выходить на балкон. Если есть у меня телефон?! Говорит разговорная трубка: «Я люблю тебя, слышишь, голубка?» Только я отвечать не спешу И тихонечко в трубку дышу. «Я души в тебе — слышишь? — не чаю!» «Вы мешаете спать», — отвечаю. Тут звонок раздается опять. Я в ответ: «Вы мешаете спать!» Телефон заливается снова… На часах — половина второго. В трубке жалобный слышится стон: «О, скорей выходи на балко-он! Я — алло! — от любви умираю!» Что поделать? Я дверь отворяю И, как прежде, бегу на балкон… Вот что значит иметь телефон! НЕУДАВШЕЕСЯ ПОКУШЕНИЕ
