Океан. Выпуск десятый

Океан. Выпуск десятый

ПРИХОДИ К НАМ НА МОРЕ!

С. Мекшен

ВЕТЕР С МОРЯ

Кто там, невзвидев света, Мечется, зол и черен, Берег ломая?                     Это — Ветер с моря. Вызов бросая пристаням, С пресной водой в заторе, Ночь разрывает выстрелом Ветер с моря. Тем, кто в тоскливость прячется, Маленьким маясь горем, Вытрясет душу начисто Ветер с моря. Тем, кто, как бедный родственник, Тянет припевы в хоре, Голос подарит собственный Ветер с моря. Сцепленный с бурей намертво, С гладью небесной в ссоре, Да никогда не оставит нас Ветер с моря!

А. Коробкин

В СТРЕЛЬНЕ

Суда, в порту причал                           освободив, Зарю в моря буксировали                                лагом. Волнуясь, мы глядели                             на залив И берег вымеряли скучным                              шагом. Мы с гордостью           тельняшки на груди Носили… И боялись наши мамы — Далеко увезут нас корабли, Погубят штормовые океаны. О будущем тихонько                        загрустив, Готовились грядущее                         осилить… Мы синие полоски на груди, Как волны семибалльные,                              носили.

В. Коржиков

ОТПЛЫТЬЕ

Смотрю с тоской на каждое отплытье, Глаза рукой от солнца заслоня, Как будто                на великое открытье Друзья мои Уходят без меня. Еще не догребут до небосклона, Еще они маячат наяву, А я уже            блуждаю у Цейлона. Я десять бурь                     давно переживу. От долгих солнц и ветров рыжеваты, Они домой придут издалека, А я все слышу                      привкус горьковатый За море уходящего дымка.

В. Швецов

ЖДУЩИМ

Чертят небо острые мачты, Перекраивая пургу. Белым парусом обозначьте Наши судьбы на берегу. Не ищите за небосклоном Вековую печали тень, Приходите с земным поклоном К морю пенному каждый день. Будут звезды стыть или радуга В голубых зеркалах волны. Приходите хотя б ненадолго К морю грусти и тишины. Волны пенятся и сурово, Дыбясь, катятся под обрыв. Мы испытаны, как швартовы, В дальних плаваньях на разрыв.

И. Слепнев

* * *

Восток просыпается рано, Вскипает он зыбью морской. Мальчишечьи вихри тумана Взлохмачены солнца рукой. Барашки белее, чем хлопок, У яркой волны вдалеке. Зеленые шарики сопок У синего моря в руке. Не ведая суетных тягот, Забыв про житейский причал, Летел бы все время на запад И вечное утро встречал!.. Однажды поспорить с судьбою, Сквозь юность, как ласковый дым, Лететь бы за первой любовью, Оставшись навек молодым.

ПЛЕЩЕТ МОРСКАЯ ВОЛНА

Е. Сигарев

НА РЕЙДЕ ДИКСОНА

Летними циклонами освистана, Арктика капризна и ворчлива. Восемь суток нас на рейде Диксона Льды томят, Забившие проливы. Медно станет солнце заполярное. Спать не спим, И не услышать шутки. Надоели, словно фильмы старые, Метеопророчества на сутки. Самолета с почтой ждем, досадуя, Что погода не подвластна главкам. Слушаем известия по радио, Слушаем концерты по заявкам. Как там, На Востоке и на Западе? На ночь накурив в каюте шаткой, Говорим о белокурой Клайпеде, Бредим черноглазою Камчаткой. А вернемся в порт, Где мы приписаны, За столом припомним в разговоре, Как держал нас лед на рейде Диксона… Вспомним море, И потянет в море.

Н. Суслович

ПОГРУЗКА УГЛЯ

Олегу Захарову

Подобно неграм из Анголы, Черны и откровенно голы Две сотни стриженых ребят. Штурмуем курс «балтийской школы» Две сотни стриженых ребят… Над пирсом смех, Над пирсом ругань, Отложены бушлаты в угол И бескозырки в якорях. Мы в бункер загружаем уголь, Чтоб кораблю бродить в морях. Наш вид, пиратски-непотребный, Не осквернит корабль учебный, Что через год пойдет на слом, И ветер юности целебный Нас легким осенил крылом. Усилия свои утроим, А после пыль и сажу смоем: На берегу устроен душ. И солнцу вешнему откроем Всю радость наших тел и душ. Уходим… Город бредит маем. Иллюминаторы отдраим, Хоть это и запрещено, Мы воздух в легкие вбираем, А он хмельнее, чем вино. И этот вечный                      ветер встречный. Тебя запомнивший, конечно, Оставивший незримый след, У скал Курильских,                              как очнется — Вдруг бережно щеки коснется Через каких-то                        двадцать лет.

А. Еременко

КРАСНАЯ РАКЕТА

Повесть

КОГДА КАПИТАНУ ТРУДНО

Если рассудить, то у земного шара, как и у любого другого шара, нет ни верха, ни низа. И все же судно на восьмидесятые сутки рейса, обогнув с востока мыс Доброй Надежды, поднимается именно вверх. Гул машины кажется усталым, винт под кормой вспарывает воду с натугой, будто в лопасти вцепился сам Нептун.

Капитан танкера «Воронеж» Иван Карпович Тулаев, кареглазый мужчина с густыми темными волосами ежиком, сидел в каюте за письменным столом и прислушивался к шелесту воды за бортом.

В июле Южная Атлантика спокойна. И места здесь пустынные, без встречных и поперечных. От Кейптауна капитан проложил курс ближе к африканским берегам в надежде повстречать советский промысловый траулер и раздобыть рыбки к оскудевшему столу.

Тихо. Спокойно. А на душе у Ивана Карповича тревожно. Печень небось виновата. Разболелась — спасу нет. Настроение портит. Пора на чай в кают-компанию спускаться, а не хочется. Командиры привыкли видеть его веселым, быстрым на шутку, по-мальчишески озорным.

Капитан поднялся и подошел к лобовому иллюминатору. Слева от яростного тропического солнца бежала к судну дорожка сверкающих бликов. Смотри, какой добрый и красивый океан! Прозрачный, светло-голубой, с четкой линией горизонта впереди. Радуйся, капитан!

Радоваться не хотелось. Наоборот. Тулаев подумал о равнодушии океана к большим и малым человеческим бедам, о его затаенном коварстве, о жертвах, которые обрели вечный покой в прохладной бездонной синеве. Беспричинная тревога добралась до сердца и сжала его недобрым предчувствием. Зазвонил телефон. Тулаев вздрогнул и снял трубку. Из нее послышался деликатно приглушенный бас четвертого помощника Максакова:

— Иван Карпович, вы не отдыхаете? К вам можно?

— Можно, — ответил Тулаев, хотя предпочел бы обойтись без визитеров. Утешало одно: Максакову с шестнадцати на вахту, разговор обещал быть непродолжительным.

Максаков принес на подпись судовые роли для порта выгрузки.

«Ого! Вот это оперативность! До Ростока еще топать и топать», — подумал капитан.

Подписывая бумаги, он обратил внимание на осторожное дыхание четвертого помощника над ухом и понял, что предстоит разговор. Судовые роли — повод, демонстрация трудолюбия.

— Иван Карпович, не пора ли Фадея Фадеевича в третьи помощники перевести? — забирая бумаги, прогудел Максаков.

Еще не до конца веря в возможность такого нахальства, Тулаев наивно спросил:

— А кто это?

— Я, — без тени смущения пояснил Максаков.

— Фадей Фадеевич, экзамены придется сдавать.

— Сдам. Готов хоть сейчас.

Можно было взорваться и напомнить бывшему боцману, как тот, пробиваясь в командный состав, измором взял капитана-наставника, что по-английски он вместо «йес» до сих пор говорит «эс» (осел), что в штурманском деле кулаки-кастрюли скорее помеха, чем достоинство, но Тулаев сдержался и, не скрывая иронии, спросил:

— До чая думаете уложиться?

— Ну зачем? Можно вместо чая.

— Ладно, садитесь. С чего начнем?

— С техники безопасности.

— Прекрасно! Как проверяется подвеска для работы за бортом?

— Вопрос: как проверяется подвеска? — Сквозь тропический загар на лицо Максакова, похожее на круглую шайбу, от умственного напряжения моментально прорвался пот. — Берем, значит, мы ее… эту самую… подвеску…

Фадей Фадеевич посмотрел на сверкающий белизной подволок капитанской каюты. Его работа! Потом мельком глянул в лицо Тулаева и, не найдя на нем и грана сочувствия, громко понес околесицу. Максаков изобретал правила проверки в течение двадцати минут, а капитан уныло размышлял: и почему подчиненные так нещадно эксплуатируют его безотказность?

Другой на его месте на второй минуте максаковской ахинеи послал бы его к чертовой матери. Или еще дальше… К чертовой бабушке! Сколько времени ухлопал Тулаев, обучая Максакова английскому языку! Десятки хороших книг остались непрочитанными. И другие командиры с ним возились. Натаскали! А результат? Одним хорошим боцманом в пароходстве стало меньше, зато прибавился плохой штурман. И не скажешь ведь ему. Обидится!

Капитан упорно не отрывал глаз от полированной поверхности стола. Когда Фадей Фадеевич пошел на второй виток изобретательства, голос его стал сдавать. Появились нотки неуверенности, тревожные взгляды на часы. До заступления на вахту остались считанные минуты. Максаков пропотел до темных пятен на рубашке.

— Все, — сказал он, будто якорь отдал.

Тулаев молча достал из стола справочник по технике безопасности, не спеша нашел страницу, подчеркнул нужный текст карандашом и показал его Максакову. Правило проверки подвески уместилось в двух строчках.

Вопреки ожиданиям Фадей Фадеевич не стал спорить. Время поджимало! Он взял справочник, пообещал изучить его от корки до корки и прийти сдавать… после ужина.

— После ужина — кино, — напомнил Тулаев.

— Обойдемся без кино, — заявил Максаков, зная, что последнее время капитан перестал смотреть старые кинофильмы.

— Дудки! — вспылил наконец-то Иван Карпович. — Сегодня я иду в кино. А вам на вахте надо не к экзаменам готовиться — вперед лучше смотреть. Столкнемся с кем-нибудь — не оправдаетесь, что технику безопасности изучали.

— С кем столкнемся, Карпович? В океане пусто, хоть шаром покати, — примирительно пробурчал Максаков.

Какой боцман был! Стенька Разин… Ради флотских традиций он не одну бы персиянку за борт бросил. Когда Фадей Фадеевич ходил в боцманах, танкер блистал чистотой. Палубная команда в нем души не чаяла: уважают матросы крепкую физическую силу. Зачем его в штурманы понесло? К власти рвется. Так, без настоящей учебы, буром, и в капитаны выбьется.

Раздосадованный капитан не пошел в кают-компанию. Он приготовил в буфетной кружку крепкого чая и выпил его в грустном одиночестве. Расклеился в тридцать пять лет! Ну как тут не позавидовать стармеху Диомидову, который в свои шестьдесят с хвостиком носится по судну как заводной!

Воспоминание о Диомидове, который вот-вот должен принести на подпись машинный журнал, вызвало у капитана новый разлив желчи. Не повезло ему на стармеха. Не повезло! Когда назначили капитаном на «Воронеж», так гордился собой. Белый пароход! Плавать бы и радоваться. Так нет. На судне должен быть один хозяин — капитан. Стармех же Диомидов считает, что капитаны приходят и уходят, а он как принял судно от корабелов, так и работает на нем. Выходит, он хозяин.

Может, и ужились бы два хозяина, если бы подменный старший механик не выдал молодому капитану тайные запасы бункера, хранимые Диомидовым на черный день. То, что избавление от лишних запасов позволяло судну брать большее количество сверхпланового груза, Диомидова не волновало. Спор с ним на эту тему принес победу Тулаеву. Но взаимоотношения с «дедом» испортились. Жалея старика, капитан попросил перевод на другое судно. Начальство пообещало, но пока они вместе бороздили океаны и моря, проводя необходимые встречи на дипломатическом уровне.

Раздался короткий стук в дверь, и в каюту ворвался шустрый Диомидов. Подписывая машинный журнал, Тулаев для приличия спросил:

— Вячеслав Сергеевич, как с оборотами?

— Держим в норме, — ответил «дед».

— Что-то потряхивать стало. Может, надо прибавить или убавить?

— Нет необходимости.

Ушел старый Диомид. Есть в Беринговом проливе острова Диомида, такие же холодные и неприступные, как стармех. Не человек, а морж на стамухе…

Новые визитеры не дали Тулаеву придумать еще парочку прозвищ для «деда». Первый помощник и старпом пришли вместе, что отнюдь не говорило об их дружбе. Правая и левая руки капитана. Кто из них какая, Тулаев не знал. Предпочитал общество старпома Семена Николаевича Десятника, но и с первым помощником Михаилом Петровичем Лобовым поддерживал дружеские отношения.

Старшие командиры доложили о конфликте между поваром и буфетчицей, которая отказалась лепить пельмени на ужин. Не ее, мол, работа. Шеф-повар настаивал. Словесная перепалка перешла в дуэль на пельменях…

— Недаром врачи пишут, — глубокомысленно заметил помполит, — что на третьем месяце непрерывного плавания у моряков появляются цефолгии.

— Цефолгии? Что за зверь и в какой тайге водится? — спросил капитан.

— Почитайте «Руководство по гигиене водного транспорта». Там написано, как на третьем месяце между моряками чаще вспыхивают мелкие ссоры, повышается раздражительность, нарушается сон, людей мучают беспричинные тревоги.

Пока помполит перечислял цефолгии, капитан нашел их в себе и развеселился. А он-то думал! С радости, что все в мире объясняется просто, Тулаев рассказал гостям анекдот про деревенского догаду, которого медведь лишил головы:

— Крестьяне спросили у догадихи: «Была ли у догады голова?» Она подумала и ответила: «Насчет головы не помню. А вот когда он пельмени ел, то бороденка тряслась».

— Что будем делать с буфетчицей? — спросил старпом.

— Повар тоже виноват. Надо пригласить их на заседание судкома и помирить, — предложил помполит.

— Верно, — облегченно согласился капитан.

День, вместе с солнцем, канул в океан. При последних лучах тень от танкера, наверное, докатилась до африканских берегов и растаяла, чтобы появиться вновь от луны, которая быстро превратилась из бледной дворянки в розовощекую купчиху.

Ах, луна, луна… И в Южном полушарии нет от тебя покоя.

…В полнолуние все улицы, дома и деревья далекого сибирского села Айгуль отбрасывают густые, черные тени. Тихо. Голоса людей, песни девчат издалека слышно. Отцовский дом смотрит на луну низкими окнами. Много ли из них увидишь? При желании — не так уж мало. Школу с географическими картами на стенах, районную библиотеку с томиками Жюля Верна, Стивенсона, Станюковича, неблизкую железную дорогу, с которой дважды начинал свой путь к морю Иван Тулаев.

После восьмилетки — неудача. Возрастом не вышел в моряки. Пришлось вернуться, дать слово отцу, что до окончания десятилетки из дома ни шагу. Вынужденное слово — птица в клетке. Весна открыла дверцу, и улетело слово на ветер. Тайно от отца он вновь послал документы в Одессу. Вызов пришел, а отец категорически против. Поехал на станцию без копейки денег в кармане.

Скрылась бы ты, луна! Не бередила душу воспоминаниями.

Отец догнал на станции. Поговорили. Денег он так и не дал, но билет на поезд до Одессы купил. Сунул его и пошел прочь, к своему грузовику. Оглянись он тогда, и все… Закатилась бы морская звезда Ивана.

Экзамены в мореходное училище сдал легко. Спасибо школьным учителям: физику Анатолию Николаевичу и математичке Ольге Ивановне. Старая дева делила своих питомцев на категории: светлые головы, середка и тупари. За прямолинейность, причуды и непримиримость к тупарям ее последовательно переводили из университета в институт, а затем в сельскую среднюю школу. Зато светлые головы из-под ее крыла достигали определенных вершин. Один из одноклассников капитана Тулаева стал видным изобретателем, лауреатом Государственной премии…

В каюту заглянула буфетчица Маша Зодина:

— Иван Карпович, сегодня на ужин пельмени. Вам принести или вы придете в кают-компанию?

«Подлизывается. Знает кошка, чье мясо съела», — подумал Тулаев, но упрекать буфетчицу не стал. Заревет еще, чего доброго.

— На ужин приду, — сухо ответил капитан и, открыв ящик стола, изобразил занятость.

Маша потопталась у порога и ушла. Хотелось, видимо, ей поговорить, поплакаться.

А тут впору самому искать утешителя. Что это он так расклеился? Тулаев недоумевал. К длинным рейсам давно привык. Ходил и в Арктику, и в Антарктику. «Треугольник» — рейс с Кубы вокруг Африки на Персидский залив и назад, в Европу, — тоже не впервой. Раньше его никакая ностальгия не брала. А тут на тебе! Засело внутри — и давит, и давит…

Тулаев прошелся по кабинету, прислушиваясь к сердцу. Нет, нет. Длительный рейс здесь ни при чем. Просто он заболел. Надо лечь в постель и вызвать судового врача.

Раздумывая, он заглянул в спальню, но тут же вышел из нее и спустился в кают-компанию. Пожелав командирам приятного аппетита, капитан занял свое место напротив Диомидова.

Стармех ел так же быстро, как и жил. Он глотал пельмени, почти не жуя. Такая манера Тулаеву показалась отвратительной. Чтобы отвлечься от «деда», он прислушался к разговору штурманов о Наполеоне, о его способности силой воли побеждать физические слабости.

«Уж не в мой ли огород камешки?» — подумал Тулаев. Вспомнив, что танкер только что пересек параллель острова Св. Елены, капитан чуть не рассмеялся над избытком самомнения. Он подбросил штурманам реплику: