Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, знаю. Простите, доктор, но у знакомого, который мне вас рекомендовал, не было номера вашего телефона, вы принимаете его в частном кабинете, я туда звонил, но мне сказали, что вы заканчиваете в два часа в больнице и у себя будете в четыре, а я не могу ждать, а вы, доктор, вроде бы виртуоз, гений.
Коротышка поправил волосы.
– А что случилось? – спросил он деловито. – Садитесь, пожалуйста.
– Меня зовут Болеслав Врал, такая у меня, хе-хе, фамилия, редкая и, скажем так, курьезная, и мне срочно нужен совет хирурга.
Огородик улыбнулся, обнажив мелкие желтые зубки.
– Так вот, – продолжил Дыдух, – кое-кто очень вами недоволен, доктор.
– Что?!
– Недоволен, скажем так.
Врач подошел к двери и, приоткрыв ее, выглянул на всякий случай в коридор.
Потом повернул ключ в замке.
– Зачем же сюда-то было приходить?
– Я иду, куда приказывают, – многозначительно произнес Иосиф Мария Дыдух и подивился своей гениальности. Когда утром он осознал, что фамилия врача со «скорой», засвидетельствовавшего смерть, ему небезызвестна, он довольно долго рылся в записях и документах, пока не напал на заинтересовавший его след. Позже он целый час беседовал по телефону с несколькими людьми и кое-что разузнал об Огородике – ничего конкретного, одни сплетни, но и этого должно было хватить. – Где деньги?
– Я еще не всё продал.
– Э-э-э, пан доктор, это меня зовут Врал.
– Не желаю знать, как вас зовут. У меня еще осталось пакетиков тридцать. Клянусь.
Дыдуху не понравилось, как ведет себя этот тип. Очень уж был спокоен.
– Кроме того, – коротышка подбоченился, – мы же договорились: я делаю свое, а ваши здесь не рисуются, так всегда и было, а теперь вы сюда являетесь… и с какой стати?
– Фигурально выражаясь, чтобы нести весть миру. – Дыдух вытащил из сумки пистолет и положил себе на колени. – Кое-кому не нравится, когда им подкладывают свинью.
– Вы что, стебанулись? – Доктор Огородик совсем успокоился. – Хотите убить курицу, которая несет золотые яйца? Что это? Что за цирк? Я же говорю, что на сторону не хожу, мы с вами сотрудничаем, и все довольны, нет разве?
– То-то и оно. Уважаемый доктор утверждает, что не крутит дела на стороне, а тут выясняется, скажем так, что крутит. На других работает.
Коротышка гаденько хохотнул.
– А конкретно?
– Вы, пан доктор, – пистолет, как угрызение совести, давил на колени Дыдуха, и детектив снова почувствовал себя омерзительно, – помогли доминиканцам завуалировать преступление. За деньги констатировали естественную смерть. Фу!
– Палёна кура! Ну что вы ко всякой херне цепляетесь? Бросьте. – Огородик, казалось, повеселел, Дыдух тоже улыбнулся – грустно.
– Если я не узнаю всех подробностей этого дела, то мне придется, скажем так, уважаемый доктор, вас пристрелить. – Он поднял пистолет и взвел затвор. Тут что-то наконец начало доходить до врача – он посерьезнел. Потенциальные жертвы не любят этот звук, особенно если раньше его уже слышали.
– Ладно, это уже не смешно. Старичок сидел в кресле. Приблизительно полчаса как отдал концы. Одежда была кое-где порвана, но мне сказали, что его пытались реанимировать. Есть некоторые следы, но вам это мало что скажет…
– Поподробнее, пожалуйста.
– Ну, признаки алкоголизма на лице. Расширенные сосудики на носу и на щеках. Желтая кожа и конъюнктивы. Опухшие веки, пятна на руках и ногах, почти полное отсутствие мышц, кожа да кости, а живот большой, раздавшийся в стороны… ну и прочее. Классические посмертные симптомы злоупотребления. Тем не менее что-то было не так.
– Что было не так?
– Эта порванная сутана…
– Ряса.
– Ряса. Были заметны следы борьбы. На затылке какая-то ссадина. Потом, когда санитар его раздел… свеженький синяк на спине. Большой. А от фиброза и ожирения печени, от цирроза печени, умирают, скорее, по-тихому и долго. Если бы у него лопнули венозные узлы в горле, он, возможно, метался бы, но тогда бы остались следы кровавой рвоты… однако узлов у него не было, не та еще стадия, да и на цирроз не больно похоже. Во всяком случае, я пришел к выводу, что, вероятно, кто-то ему помог. Хотел вызвать полицию, сказал монаху, который там был, что, наверное… И тогда его понесло. Что у покойного священника были проблемы с алкоголем, уже давно, что печень, ну конечно, печень, что в интересах ордена, Церкви и вообще ради всеобщего блага это не должно выйти на свет божий, что Господь милосерден, а доминиканцы не забывают оказанных услуг. Я подумал… печень, да, вроде бы печень, может быть, и печень, какое мне, в конце концов, дело… кожа и кости, вздутый живот, и красочки подходящие – я говорил, что он был желтый? В целом все совпадает. А за те бабки, которые батюшка предлагал, совпадает на сто процентов. Хрестоматийный пример. Вот я и констатировал инфаркт, и делу конец. Церковь и не такие вещи скрывает, а значит…
– Как выглядел тот монах, он был один?
– Один. Старый, худенький, как пацанка, как смерть. Очки с толстыми стеклами… и такая странная татуировка на шее. Что-то наподобие окошка… малюсенького.
Крест, заключенный в квадрат. Отец Адам.
Он включил кондиционер, но сел в машину не сразу. Выходя от Огородика, он едва сдержал себя, чтобы не блевануть от омерзения прямо в морду этой твари А ведь надо было бы убить паразита, подумал Дыдух. Но на прощание он лишь сказал, что проверку на детекторе лжи тот выдержал, а еще есть информация об осведомителе среди дилеров: надо приостановить продажу товара. Эх… Взять отпуск, где-нибудь отдохнуть. Ждать.
Дыдух позвонил в Варшаву своему приятелю из Центрального следственного управления. И прежде чем успел что-либо сказать, тот выплеснул на него словесный поток:
Дыдух запарковал машину на стоянке и, кивнув пану Юзеку, который с надеждой в голосе спросил, не помыть ли автомобиль, направился в сторону Широкой. Намеченная встреча должна выглядеть случайной, а интересовавший его объект наверняка сидит и пьет кофе в «Klezmer-Hois». Такая уж у него была привычка, и приходил он туда на протяжении многих лет и неизменно в одно и то же время.
Он сидел за столиком перед рестораном в том месте, где была вырублена акация. В белом облачении хорошо смотрелся на фоне еврейских надписей над входом. Шутили, что отец Анджей Пробош пьет здесь экуменический кофе.
– Все еще пытаешься отыскать тех, кого инквизиция изгнала из Испании? – начал с вопроса Дыдух и увидел в глазах Анджея, когда тот встал поздороваться, неподдельную радость от «случайной» встречи. Он снова почувствовал себя мерзко.
– Инквизиция, инквизиция, да сколько можно тебе повторять, что это францисканцы?
– Особенно Торквемада [22] .
– И капуцины позже, они-то и были самые остервенелые.
– Проще простого валить всю ответственность на монашеские общаги.
– Негоже так говорить о монашеских братствах.
– О салетинах тоже нельзя?
– Общага салетинов – особый случай.
Рассмеявшись, они обнялись, а Дыдух ощутил себя Иудой. Он принял приглашение выпить кофе и сел рядом с другом.
– Как дела? – поинтересовался Анджей.
– Silentium.
– Выслеживаешь блудливых жен?
– И мужей, а потом направляю их на путь света и пра…
– …восудия?
– Аминь.
Они помолчали, как пристало доминиканцам. Дружба с Анджеем была одной из главных ценностей, какие Иосиф Мария Дыдух вынес из монастыря. Быстро, ибо еще во время новициата [23] , когда до пострига оставались две недели, они почувствовали душевную близость. Позже, в период послушничества, в монастыре Пресвятой Девы Марии Царицы Розария в Познани и потом, когда несколько лет изучали теологию и философию в Варшаве, а затем в Кракове, монахи делили общую келью. Собственно говоря, они делились всем, за исключением тела, хотя о них и поговаривали разное. Впоследствии Анджей уехал в Рим для продолжения учебы, а Иосиф, защитив кандидатскую по психологии в Ягеллонском университете, начал работать в доминиканской семейной консультации. Анджей вернулся, когда Дыдух покинул орден. Тем не менее они время от времени встречались, а дружба их сохранилась.
– Отец Поремба умер?
– Откуда ты знаешь? – Анджей настороженно поглядел на него.
– Есть еще пара знакомых в конвенте. Это тайна?
– Да нет, но ты же знаешь принцип монастырских public relation: помалкивать.
– И поэтому я тебя не расспрашиваю. Как он умер?
– Инфаркт. Умер у стоматолога на руках.
– Так, может быть, стоматолог в слишком резкой форме попытался от него чего-то добиться, знаешь ведь, у них там имеются всякие инструменты.
Отец Анджей посмотрел на Иосифа с укоризной.
– Ну ладно, извини. А кто теперь лечит зубы?
– Какой-то доктор Пиотрович, я его не знаю.
– Я тоже. – Легкость, с какой он лгал другу, привела Дыдуха в изумление. – Дурацкая смерть.
Анджей долго изучал Дыдуха взглядом. Наконец медленно заговорил:
– Ну, не знаю. Скорее, хорошая. Смерть мученика. В стоматологическом кресле…
Дыдух думал, что ослышался, но улыбка, заигравшая на губах приятеля, рассеяла сомнения. Анджей был такой же, как прежде. Непредсказуемый. Оба прыснули.
– А что говорят семинаристы? Поремба ведь был преподавателем.
– Преимущественно молчат, как у студентов водится. Сейчас траур, и они редко выходят за пределы монастыря или же сидят в зале капитула возле гроба и молятся.
– Да, но ведь кое о чем поговаривают?
Анджей, казалось, удивился.
– А о чем они должны поговаривать? Умер. Отошел к Господу. Почему ты расспрашиваешь?
– Да так. Просто иногда хотелось бы еще пожить той жизнью. – Дыдух чувствовал себя мерзопакостно.
– Перестань. Я-то знаю, что ты сразу бы возбудил следствие – так у вас, кажется, говорится?
– В полиции говорят: завести дело. Следствие – это больше в литературе. Как знать? Возможно, и завел бы.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Поремба баллотировался в настоятели.
– Ну, ну. Неплохо. И что? Его убрала враждебная фракция?
– Его точно убил не стоматолог, потому что того в ту минуту там не было.
– Ты действительно ведешь следствие… Огорчу тебя, стоматолог там был.
– Откуда ты знаешь?
– Я разминулся с ним на выходе. Как обычно отправился пить кофе, когда брат-привратник провожал его в кабинет. Я подумал, это какой-нибудь гость, но привратник сказал – зубной врач.
– Во сколько?
– Без нескольких минут четыре.
– Как он выглядел?
– Ужасно. Потому я про него и спросил. Худющий, прямо-таки прозрачный, как нынешнее молоко, в длинном пальто, несмотря на жару, и в неестественно толстых очках, как у отца Адама, ты помнишь отца Адама?
Одно Дыдух мог записать с полной уверенностью. Отец Болеслав Поремба был убит. Ему нанес смертельный удар, а возможно, его отравил кто-то, выдававший себя за стоматолога и внешне походивший на отца Адама, или же сам отец Адам. Татуировка, о которой говорил Огородик, как раз и указывала на последнего. Но все-таки кое-что у Дыдуха не состыковывалось. Зачем вызывать другого, подставного врача, зачем его гримировать – предполагая, что этот тип должен будет изображать монаха перед врачом «скорой», – если отец Адам и так был в кабинете, беседовал с Пиотровичем и мог спокойно дождаться Порембу, мог даже велеть ему сесть в кресло и подождать, пока Пиотрович вернется, например, из туалета. Он мог ему тогда всадить исподтишка смертельный укол или, зная слабость отца Порембы, угостить отравленной наливкой. Дыдух поймал себя на том, что рассматривает отца Адама в качестве подозреваемого, а ведь не следует исключать вероятности, что кто-то его намеренно подставляет. И детектив уже принял решение поговорить с отцом Адамом. Только как, если старик не покидает монастыря? Анджей говорил, что он уже совершенно свихнулся. Не только сам постоянно носит под рясой пояс, начиненный гвоздями, который мучительно напоминает о бренности плоти и «всякой вещи», но и сплотил вокруг себя молодых монахов, которые, как и он, считают, что настала пора новой контрреформации. Он встречается с ними в свободное от занятий время, и они шепчутся по углам, а щеки у них пылают, как у филаретов [24] . Анджей слыхал также, что они собираются ночью в том романском зале – знаешь, – том, наводящем страх. Ну, в том, который так любят журналисты, потому что он соответствует их ужасному представлению о монастырской жизни, полной тайн. В этом смысле у отца Адама был мотив. Руководство Порембы, в случае его победы на выборах, обеспечило бы либеральный, открытый курс. Как знать, может быть, в монастыре произошла бы революция?
Вспомнился разговор с Порембой. По сути, проповедь, которую Дыдух услышал, когда пожаловался на свою беспомощность в общении с «нашими миряшками». Что же мне делать, отец, спросил Иосиф Мария, приходит женщина, избитая мужем, который – на трезвую голову – колотит ее, а потом, окровавленную, насилует? И она снова беременеет, уже шестым ребенком, которого нечем будет кормить, который будет ненавистен матери так же, как остальные дети? А от мужа она уходить не хочет, ведь что Бог соединил… Я же не могу ей рекомендовать противозачаточные средства, правда? Как священник я не имею права.
И Поремба ему ответил. Учись талмудическому разумению. Рассуждай, как наши старшие братья по вере. Если не можешь и не хочешь рекомендовать контрацепцию, посоветуй гормональную терапию, обычное лечение с применением противозачаточных средств. Пусть бедняжка чувствует себя защищенной как на земле, так и на небе. Но и ты не думай об этом в категориях греха, а если не сможешь с этим смириться, приди и исповедуйся. Покаяние не будет тяжелым.
Вот и достаточно веский мотив для фанатичного отца Адама. Крестоносцы всегда были освобождены от соблюдения седьмой заповеди.
Мобильник запрыгал на письменном столе. Дыдух поднес трубку к уху, и она заговорила голосом ксендза Матеуша, секретаря архиепископа, с гулким отзвуком, будто бы тот звонил с неба или из огромной, темной залы, в которой пляшет злорадное эхо, или из туалета.
– Сегодня в девять там же, где в прошлый раз.
И что же он должен сказать? Что подозревает отца Адама, хотя это и соответствует тому, на что его пытаются навести? Дыдух страстно зачитывался детективными романами и знал, что главный подозреваемый редко оказывается преступником. Правда, его приятель полицейский уверял, что в жизни бывает ровно наоборот. Надо в конце концов выработать какую-то линию дознания по этому делу. Дыдух поразмышлял, какая будет наиболее приемлемой для его клиента, и пришел к выводу, что та, которую подсказывает жизненный, а не литературный опыт. Перед выходом он еще позвонил Анджею прямо в келью и попросил об одной услуге. Как ни странно, тот сразу же согласился.
– Не могу пока говорить об этом с полной уверенностью, впрочем, не знаю, смогу ли когда-либо вообще, поскольку наложенные ограничения не позволяют мне собирать сведения из первоисточника, но в данный момент я вынужден признать, что все следы ведут к отцу Адаму и что он убил отца Болеслава – сам или, что более вероятно, с помощью кого-то извне – и ловко замел следы.
Ксендз Матеуш в сером пиджаке и колоратке [25] стоял, прислонившись к памятнику Бой-Желенскому [26] на Плантах, явно в превосходном настроении, и ковырял пальцем в носу. Отличная получилась бы фотка, подумал Дыдух.
Поделиться книгой: