Помоги проекту - поделись книгой:
После того, как территория лагеря была подготовлена, ее вымостили надгробными памятниками, взятыми с еврейского кладбища.
Даже мертвых евреев немцы не оставляли в покое. Во многих городах и местечках Западной Украины надгробные памятники употребляли для мощения дорог. Когда закончились работы по выравниванию территории, лагерь оцепили колючей проволокой. Охрану несла фашистская полиция.
Из главного входа один путь вел в лагерь, где были расположены бараки и кухня, а другой — на ”площадь смерти”, откуда людей уводили в горы на расстрел. Вокруг лагеря были построены будки для стражников — одноэтажные и двухэтажные: с высоты стражники могли наблюдать за лагерем, так что бегство было почти невозможно.
Вид лагеря очень мрачный: будки стражников, печальные бараки, молча бредущие люди и невыносимо приторный трупный запах.
Вокруг пустынного обширного двора, служившего местом утренних перекличек, расположено было около двадцати бараков для лагерников. В каждом бараке — пятиэтажные нары, на которых валялось небольшое количество грязной соломы. За бараками находилась кухня, где два раза в день варили жидкую бурду, а по утрам выдавали два ломтика черствого эрзац-хлеба.
”Новички” спали на голой земле.
В лагере действовали сливки эсэсовских бандитов — заслуженные ученики мастеров из Дахау и Маутхаузена. Яновский лагерь — это немецкий Оксфорд, профессорами которого были аристократы гитлеровской Германии.
Быстро окончив ”университет”, вчерашние ученики начальника лагеря Гебауэра разъезжались в разные стороны Западной Украины и начинали ”самостоятельную” деятельность.
Во Львов привозили также неопытных эсэсовцев, где их обучали искусству убивать и пытать свои жертвы и разным другим жестокостям. Когда начальство приходило к заключению, что молодые эсэсовцы уже достаточно подготовлены, их отправляли на кровавую работу в провинциальные лагеря.
И, наоборот, если кто-либо в провинции приобретал славу утонченного палача и знатока своего ”дела”, его переводили в Яновский концлагерь. Здесь его с почтением встречали менее талантливые коллеги. Обычно эти палачи соревновались друг с другом, совершенствуя средства и способы пыток.
Ученики Гиммлера, под непосредственным руководством Кацмана, устраивали сверх обычной программы особый род пыток, к которым можно было отнести ”бега” и ”доски”. Чаще всего это проводилось в воскресенье.
”Бега” состояли в том, что надо было бежать 300—400 метров беспрерывно, с обеих сторон около бегущих стояли эсэсовцы и нарочно подставляли им ноги. Если кто-нибудь спотыкался, его выводили ”за проволоку” и убивали. А таких было много, потому что лагерники еле таскали опухшие от голода, истерзанные ноги.
Пытка под названием ”доски” заключалась в следующем. Замученные тяжким ежедневным трудом, евреи должны были по воскресеньям переносить с места на место бревна, заготовленные для строительства бараков. Каждый должен был бегом перетаскать по 150 килограммов на своих плечах. Кто не выдерживал тяжести и падал, того настигала пуля эсэсовца.
Страшны были пьяные оргии, устраиваемые немцами. Они врывались в первый попавшийся барак, вытаскивали его обитателей и истязали их. В дни оргий эсэсовцы не расстреливали. Они прокалывали лагерникам головы пиками или разбивали молотами, душили или распинали на крестах, вбивая гвозди в живое тело.
Каждый эсэсовец имел свою страсть. Гебауэр душил жертву в бочке или между двумя досками, другой вешал за ноги, третий стрелял несчастному в затылок. 23-летний эсэсовец Шейнбах измышлял новые способы мученической смерти. Однажды в воскресенье, он привязал человека к столбу и бил его резиновой дубинкой. Когда тот терял сознание от ударов и опускал голову, Шейнбах приводил его в чувство: он подавал ему воду и еду, чтобы через минуту снова пытать свою жертву. Все заключенные принуждены были глядеть на своего товарища — их специально для этого согнали в круг. Вина несчастного заключалась в том, что он оправлялся за бараком. Он нарушил порядок в лагере. Это заметил стражник. В воскресенье его судили. Его привязали к столбу — он мучился весь день. Кровь брызгала у него изо рта и носа. К вечеру Шейнбах устал. Он приказал всем разойтись, а около умирающего поставил караул. Утром глазам представилась страшная картина: окровавленный столб с клочьями человеческого тела.
Когда управление лагерем перешло к шарфюреру Вильхаузу, убийства приняли массовый характер.
Время от времени заключенных проверяли. Больных и истощенных расстреливали из автоматов.
Заключенные в лагерях не носили белой повязки. Им давался номер на спину и на грудь и желтая заплата. Тела их были прикрыты лохмотьями.
Евреи из гетто различными путями искали спасения. Скрывались у знакомых поляков и украинцев, убегали под вымышленными фамилиями, пробирались на соединение с партизанами.
Заключенный в лагере жил за колючей проволокой. Он не мог вырваться оттуда и был настолько психически подавлен, что ему трудно было думать о сопротивлении.
Все же, благодаря жертвенной, героической работе еврейских поэтов Сани Фридмана и А. Лауна на территории лагеря были созданы партизанские группы. Удалось даже добыть оружие. К несчастью, немцы напали на след организации и расстреляли в одном бараке всех заключенных. С тех пор немцы показывались в лагере реже и всегда вооруженные.
Когда адвоката Манделя вели на смерть, он в последнюю минуту крикнул: ”Да здравствует Советский Союз! Да здравствует свобода!” Возглас этот широко распространился по всему лагерю оказал большое влияние. Люди точно очнулись от тяжелого сна, даже те, кого убийцы считали своими покорными жертвами, поняли, что пассивность — только на руку немцам.
Среди лагерников началась вербовка молодежи для борьбы против немцев. Один молодой львовский мясник бросился на гестаповца и задушил его. В лагере на Чвартакове молодой поляк застрелил начальника лагеря. Такие случаи происходили все чаще.
Евреев, предназначенных к ”ликвидации”, приводили на сборный пункт Яновского лагеря. У входа немец с карандашом в руках педантически считал и записывал свои жертвы. Молодых мужчин оставляли в лагере, остальных вывозили на железнодорожную станцию, где грузили в пригородные вагоны. Все понимали, что это значит. В лагере разыгрывались трагические сцены. Люди плакали. Потерявшие рассудок танцевали, громко смеясь. Непрерывно рыдали голодные дети.
Один из главных палачей Яновского лагеря ”музыкант Рокита” вышел однажды на балкон своей квартиры, помещавшейся при лагере. Ему помешали поспать после обеда. Он спокойно и долго стрелял из автомата в толпу.
Августовское солнце немилосердно жгло. Люди задыхались от жажды. Умоляли дать им воды, но палачи, несущие охрану, оставались жестоки и неумолимы. Поезда отходили ночью. У людей отнимали всю одежду. Многие в пути выламывали доски вагона и выскакивали из поезда. Голые, они бежали по полям. Немецкая охрана, находившаяся обычно в последнем вагоне, стреляла в них залпами.
Железнодорожное полотно от Львова, через Бруховицы — Жулкень, до Равы Русской покрыто было трупами евреев.
Через Раву Русскую проезжали все новые поезда с евреями — брюссельскими, парижскими, амстердамскими.
А к ним присоединялись транспорты из Тарнополя, Коломыи, Самбора, Бржезян и других городов Западной Украины.
В 15 километрах от Равы Русской и Белжеца евреев, которых везли под видом ”переселенцев”, выводили из вагонов; Белжец — страшное место истребления евреев; немцы окружали его глубокой тайной.
Но железнодорожники, которые водили поезда с обреченными жертвами, рассказывали своим близким правду о том, как истреблялись евреи в Белжеце.
Евреев вводили в огромный зал, вмещавший до тысячи человек. В стенах зала немцы провели электрические провода. Они были без изоляции. Такие же провода были проведены и в полу. Как только зал наполнялся голыми людьми, немцы пускали по проводам сильный электрический ток.
Это был гигантский электрический стул, какого, казалось, не могла придумать никакая преступная фантазия.
В другом месте, в том же Белжецком лагере, находилась огромная мыловаренная фабрика. Немцы отбирали более полных людей, убивали их и варили из них мыло.
”Еврейское мыло” — так было написано на этикетках этого мыла, которое Артур Израилевич Розенштраух — банковский служащий из Львова, один из свидетелей, со слов которого мы это рассказываем, держал в своих руках.
Молодчики из гестапо не отрицали существования подобного ”производства”. Когда они хотели припугнуть еврея, то так и говорили ему: ”Из тебя сделают мыло”.
В начале февраля 1943 года управление гетто перешло к эсэсовцу Гржимеку — фольксдойче из Познани. Высокий, откормленный, всегда с автоматом, он был страшен.
Гржимек любил чистоту. По его приказу появились надписи на заборе гетто: ”Работа! Чистота! Дисциплина! Должен быть порядок!״
По гетто он разъезжал на лошади, окруженный своей свитой. Во время проверки он выбивал стекла в домах, стрелял в людей.
При Гржимеке выход на работу стал каким-то адским мучением.
Иногда он заставлял проходить через ворота с заплатами ”W” и ”R” в руках, чтобы он мог проверить их подлинность, в другой раз надо было держать над головой удостоверения о работе. Все обязаны были снимать шапки перед своим господином.
Гржимек издал приказ — всем постричь волосы. У ворот стоял парикмахер, выстригавший у каждого проходившего волосы посередине головы.
При выходе на работу, у ворот гетто оркестр играл военные марши. Под эту музыку надо было стройно маршировать. Кому это не удавалось, тот становился жертвой резиновой дубинки Гржимека.
В гетто в каждом флигеле были сторож и уборщица. Улицы были чисто выметены, дома выбелены, за этим следил сам Гржимек. Но в этих выбеленных домах в страшной тесноте валялись распухшие от голода, обреченные на смерть, полуживые люди.
В гетто вспыхнул тиф. Почти все население его перенесло эту болезнь. В гетто была больница. Но все знали, что это — место смерти. Многие умерли, а оставшиеся в живых стали калеками. Больных не лечили, а время от времени выводили на Пяскову Гору на расстрел.
Близкие люди прятали больного в убежище, где он находился в холоде, нередко без пищи.
Предприятие вычеркивало больного из списка работающих и передавало его фамилию в гестапо. Специальная комиссия, состоявшая из эсэсовцев, обыскивала квартиры, чтобы разыскать больного. Разыскиванием больных прославился тяжелый, как медведь, эсэсовец Хейниш. Это была его специальность. Потерявших сознание он пристреливал на месте, выздоравливающих отправлял в тюрьму.
* * *
Честные поляки и украинцы глубоко возмущались этим невиданным преступлением — поголовным истреблением ни в чем не повинных людей. Необходимо было каким-нибудь образом успокоить местное население. Этим занималась пресса: немецкая газета ”Лембергер дойтше цайтунг”, ”Газета львовска” и ”Львовские висти”.
Ежедневно в этих бульварных листках появлялись юдофобские заметки и статьи о том, что ”немецкий гений демонстрирует свою непримиримость к низшей расе” (евреям) и что ”немецкой рукой историческая справедливость карает проклятых жидов”.
Такие ругательства имели одну цель: возбудить ненависть поляков и украинцев к еврейскому населению. Кацман опубликовал извещение, в котором говорилось, что за укрывание евреев грозит смертная казнь.
Немецкие газеты повели ”разъяснительную кампанию”. Они писали, что ликвидация евреев проводится немцами в интересах арийских народов. ”Евреи давно готовятся к господству над миром”. Чтобы аргументировать эту глупую мысль, подтасовали цитаты из Библии и Талмуда. Немцы писали, что евреев ”ликвидируют” в ответ на погромы, которые они устраивали против немецкого населения в Быдгоще, Познани и других городах. Но на эту глупую провокацию никто не поддавался.
* * *
В условиях жесточайшего террора и чудовищных насилий еврейское население пыталось всеми доступными средствами спасаться от гибели. Многие уходили из Львова и под чужой фамилией проживали в Варшаве, Кракове, Ченстохове и других городах Западной Польши. Другие стали выдавать себя за арийцев и переселялись в ”арийский район” Львова, где жили и работали под видом поляков и украинцев. Об этом вскоре узнало гестапо, немцы решили покончить с ”фальшивыми арийцами”. С этой целью они наводнили Львов тайными агентами, которые очень охотно выполняли доверенную им миссию. Их вертелось великое множество на улицах, на почте, на железнодорожных станциях.
Они хищно вглядывались в каждого человека, подозреваемого в еврейском происхождении. Свою жертву они отводили в ”Крипе” (Криминальполицай), где чиновники быстро выясняли, еврей ли данное лицо, а женщин мучили до тех пор, пока они сами не признавались в том, что они еврейки. Немцы щедро награждали агентов, вылавливавших ”фальшивых арийцев”. Но случалось, что и евреи награждали агентов пулями. К молодому еврею, у которого были фальшивые ”арийские” документы, подошел на площади Стрелецкого тайный агент, требуя показать документы. Очевидно, он узнал в нем еврея. Тот, долго не раздумывая, вынул вместо документов револьвер, убил агента и бежал. Во Львове нашумела история Лины Гауе, ученицы еврейской гимназии. Лина проживала на улице Яховецкой как полька. Она изменила фамилию и работала в немецкой фирме. Один тайный агент заподозрил ее. Он пошел к ней на дом, чтобы проверить ее документы.
Его нашли мертвым, с полотенцем на шее. Немцы расклеили объявление об убийстве, совершенном еврейкой, приложили ее фотографию и обещали большую сумму тому, кто ее поймает. Но все было напрасно — Лина Гаус исчезла.
Случалось, евреи, знавшие хорошо французский язык, переодевались в форму военнопленных-французов и жили вместе с ними в концлагерях.
Немало евреев пряталось у поляков и украинцев. Как ни старались немцы растлить души людей смертным страхом, казнями, предательством и алчностью, находились смелые, честные люди, способные на подвиг. Польская интеллигенция спасла многих еврейских детей от смерти. По известным причинам они, однако, могли взять к себе, главным образом, девочек.
Многие польские священники брали еврейских девочек, прятали их в костелы и так спасали от смерти. Не один из этих благородных людей заплатил собственной жизнью за спасение еврейских детей...
В январе 1943 г., после поражения немцев под Сталинградом, в Львовском гетто организовался комитет для вооруженной борьбы с немцами. В комитет этот, среди других, вошел еврейский поэт Шудрих от имени гетто и поэт Саня Фридман — от лагеря.
Организация связалась с польским комитетом и начала издавать подпольную газету, распространявшуюся из рук в руки. На собранные комитетом средства были куплены револьверы; некоторым, работавшим в немецких военных организациях, удалось выкрасть оружие. Вскоре началось втайне военное обучение. Делегаты комитета пробрались в Броды, чтобы связаться с волынскими партизанами. Среди них была и женщина — врач Лина Гольдберг, которая с энтузиазмом приступила к организации партизанского движения во Львове. Приток оружия в гетто не прерывался. Люди, возвращаясь с работы, приносили его вместе с продуктами. Однажды, во время обыска у ворот, эсэсовцы нашли у одного юноши оружие. Его расстреляли на месте. С этого дня начались частые обыски в казармах. На улице Локетка был обнаружен склад оружия. Немцы искали организаторов, но найти их не смогли.
Группами и в одиночку люди стали убегать из гетто. Комитет
Комитет изыскивал всякие способы, чтобы перебросить людей в Броды и сделать его центром вооруженного сопротивления.
За большие деньги, с величайшей предосторожностью, были наняты три машины.
Первые три транспорта бойцов гетто удалось благополучно отправить. Они стали успешно действовать в среде партизан. Среди этой группы много молодежи, хорошо знавшей все места, дороги, тропинки края.
Партизаны с успехом нападали на немецкие усадьбы и добывали продовольствие. Они устраивали засады и отнимали у немецких солдат оружие.
Они не были одиноки в своей борьбе. Волынские партизаны прислали своих представителей и снабдили их взрывчаткой — толом и динамитом — для диверсионных действий.
Бродские партизаны уничтожали немцев на каждом шагу.
Они напали однажды на немецкий пост около Бродов, на самой границе между генеральным губернаторством и ”остгебитом”.
Часовой был убит, захвачены автоматы и гранаты. Партизаны стали грозой для немцев во всем районе.
[Немецкие жандармы делали все возможное, чтобы обнаружить месторасположение отряда. Но штаб партизан они не смогли захватить, так как он все время переходил с места на место.
Когда комитет получил информацию о том, что приближается время уничтожения гетто, евреи решили укрыться в лесах и продолжать борьбу. С группой из семнадцати человек в лес должен был уйти Шудрих. Уход был назначен на 8 часов утра 8 мая 1943 года. Но на следующий день машина, которая транспортировала партизан на ул. Зыблишкевич, была окружена отрядом эсэсовцев. Партизаны поняли, что они попали в ловушку, и решили дорого продать свою жизнь. Началась перестрелка, во время которой несколько немцев было ранено. Подоспевший на помощь отряд эсэсовцев разоружил партизан. Погибли все до одного. Утром 9 мая лес около Бродов прочесывался батальоном немецкой пехоты.
Борьба партизан с втрое превосходящими немецкими силами продолжалась три дня. Немногим партизанам удалось выйти из окружения и пробраться в леса Люблинской области, чтобы там продолжить борьбу. Другие же погибли геройской смертью храбрых с оружием в руках. Ни один не сдался немцам живым.
* * *
Чувствуя, что приближается конец, немцы стали спешить с уничтожением евреев.
Гетто исчезали одно за другим: Перемышль][22], Самбор, Рудки, Бржезяны, Тарнополь, Яворов, Жолкев, Пржемысляны, Ярычув.
Во Львове перед ликвидацией гетто вдруг наступило некое затишье.
У ворот нет стражи. Немцы устраивают в гетто футбольные матчи, концерты. Гржимек редко показывается на улицах. Он не стреляет и не бьет. Эсэсовцы не нападают на еврейские квартиры. Однако все понимают, что это — затишье перед бурей. 25 апреля немцы вывезли на Пяскову Гору на казнь последние 4 тысячи заключенных Яновского лагеря.
1 июля, в 3 часа ночи, эсэсовцы вошли в гетто, чтобы закончить свою кровавую работу, начатую в 1941 году. Это была окончательная ликвидация. Забирали всех, даже работающих на немецких предприятиях. Удостоверения с печатью СС, заплаты ”W” и R” были аннулированы.
”Кампанией” по ликвидации руководили Кацман, Энгельс, Ленард, Вильхаус, Ингуарт и Шейнбах. Отряды СС и фашистской полиции весь день обыскивали дома, бросали гранаты в погреба, где скрывались люди. На третий день в гетто въехали пожарные машины. Евреев начали заживо сжигать. Были сожжены улицы Локетка, Кресова, Шарановича. Спрятавшиеся в убежищах люди задыхались от дыма и выскакивали в последнюю минуту. Гестаповцы не стреляли, они старались поймать жертву живьем и бросить в огонь.
Первые дни кое-кто пытался сопротивляться. Те, у кого было оружие, начали беспорядочную стрельбу. Были убиты два полицейских и ранено несколько эсэсовцев. Это привело палачей в еще большую ярость. Они убивали женщин и детей, сбрасывая их с балконов домов, мужчинам отрубали топорами головы. Улицы гетто были полны трупов.
Небо над гетто было черным от дыма пожаров, и к нему долго и безответно возносился страшный крик убиваемых детей.
* * *
Мы рассказали правду. Это преступление фашистов не может быть скрыто от человечества, хотя убийцы и старались всеми силами не оставлять свидетелей в живых.
Свидетели остались. Это Нафтали Нахт — юноша из Львова, бежавший к украинским советским партизанам. Это Леопольд Шор — тоже беглец из Львова. Это Лихтер Урих, спасшийся от палачей у партизан в Зологовских лесах. Это Артур Штраух — банковский служащий из Львова. Это Лиля Герц, тринадцать дней просидевшая в замурованном убежище в гетто.
Это преступление не может быть забыто и прощено человечеством.
ТРИНАДЦАТЬ ДНЕЙ В УБЕЖИЩЕ (Рассказ Лили Герц).
Мы сидим в убежище. На улицах гетто идут убийства, слышны выстрелы немцев и крики убиваемых ими людей.
Убежище на чердаке. Оно состоит из двух частей, разделенных кирпичной перегородкой. Вход хорошо замаскирован.
Нас сорок человек. Душно. Воды мало.
Ночью немцы отдыхают, поэтому тихо до утра.
Около пяти часов начинают доходить звуки, словно кто-то раскачал колокол. Сначала тихие, просящие, одинокие звуки, а потом страшный крик, уносящийся куда-то вверх и заглушающий выстрелы. Это кричат те, кого убивают.
В убежище никто не шевельнется. Крохотный ребенок Розенбергов тихо стонет. Наконец, он расплакался, и мы все во власти маленького крикуна. Он может выдать нас. Мы отдаем матери сахар, у кого-то оказалась бутылка с молоком, лишь бы младенец успокоился.
* * *
Ночью, когда все утихло, мы вышли из убежища. Двери в квартирах открыты. Мы ложимся на разбросанную постель, чтобы поспать несколько часов после мучительной ночи.
Но скоро снова слышны выстрелы. Мы быстро уходим в убежище. Там тесно.
Все ближе слышны шаги полицейских. Они искали нас, но найти не могли. Обозленные неудачей, но уверенные, что в доме кто-то есть, они орали: ”Выходите вон! Глупые люди! Мы будем стрелять!”
Ребенок заплакал... Мы замерли. Значит, конец. Они нас найдут. Что делать?
— Мы не выйдем. Пусть стреляют.
Поделиться книгой: