Череп Шерлока Холмса

Провожаемые улыбками актеров, мы вышли из здания театра на окутанные туманом улицы.

— Дорогой друг, — начал я, — что бы вы там ни…

— Ни слова! — сказал он. — В этом городе много ушей.

И ни слова не было произнесено, покуда мы не наняли кэб. Забравшись внутрь, мы потряслись по Чари-Кросс-роуд.

И даже тогда, прежде чем сказать хоть что-нибудь, мой друг вынул трубку изо рта и вытряхнул пепел и остатки табака в небольшую жестянку. Он закрыл ее крышкой и спрятал в карман.

— Итак, — сказал он, — высокий найден, или я голландец! Теперь нам остается только надеяться, что жадность и любопытство Хромого Доктора приведут его к нам завтра утром.

— Хромого Доктора?

Мой друг фыркнул.

— Я его так зову. По следам и другим уликам было очевидно, что той ночью в комнату с Принцем вошли два человека: высокий, с которым, если только я не ошибаюсь, мы сегодня познакомились, и хромой, который распотрошил Принца как профессиональный хирург.

— Доктор?

— Именно. Мне неприятно это говорить, но мой опыт свидетельствует, что, когда врач идет по кривой дорожке, он становится более злобным и ужасным существом, чем даже худшие из обычных головорезов. Был ведь Хьюстон с его кислотными ваннами и Кэмпбелл, который привез в Илинг «прокрустово ложе»… — и в таком духе мой друг продолжал распространяться до самого конца пути.

Кэб остановился у обочины.

— С вас шиллинг десять пенсов, — сказал кучер. Мой друг бросил ему флорин — кучер поймал монету и прикоснулся к своей драной высокой шляпе.

— Премного вам обоим благодарен! — выкрикнул он, когда лошадь уже уносила кэб в туман.

Мы подошли к дверям нашего дома. Пока я отпирал замок, мой друг заметил:

— Странно. Наш кучер не обратил внимания вон на того господина на углу.

— Они иногда не берут пассажиров в конце смены, — сказал я.

— Бывает и так, — согласился мой друг.

Этой ночью мне снились тени, густые тени, которые заслоняли солнце, в отчаянии я взывал к ним, но они не слышали меня.

5. Косточка и кожура

Надоело есть жесткие отбивные? Свинину проще выбросить, чем разделать? Тогда вам пора в МЯСНУЮ ЛАВКУ ДЖЕКА! Работаем в присутствии клиента. Неизменно превосходный результат. Ни единой жалобы за три года! Спешите в МЯСНУЮ ЛАВКУ ДЖЕКА! Забьем, освежуем, распотрошим и разделаем за пятнадцать минут. Для дам — особая скидка в МЯСНОЙ ЛАВКЕ ДЖЕКА В УАЙТЧЕПЛЕ! Скидки действуют с 31 августа по 8 ноября.

Первым прибыл инспектор Лестрейд.

— Вы расставили своих людей на улице? — спросил мой друг.

— Конечно, — ответил Лестрейд. — И дал им строгий приказ пропускать всех, кто входит, но арестовывать всех, кто будет пытаться покинуть дом.

— Наручники при вас?

Вместо ответа Лестрейд сунул руку в карман и мрачно зазвенел парой наручников.

— Ну, сэр, — сказал он, — пока мы тут ждем, может, пришло время рассказать — чего именно мы тут ждем?

Мой друг вынул из кармана трубку и, вместо того, чтобы раскурить ее, положил на стол перед собой. Затем он вытащил давешнюю жестянку и стеклянный сосуд, в котором я узнал тот, что он привез из Шордитча.

— Взгляните, — произнес он, — вот, как я надеюсь, последний гвоздь в гроб нашего мастера Верне.

Мой друг замолчал. Затем достал из кармана часы и осторожно положил их на стол.

— До их прибытия у нас есть еще несколько минут. — Он обернулся ко мне. — Что вы знаете о Реставрационистах?

— Абсолютно ничего, — ответил я.

Лестрейд кашлянул.

— Если вы говорите о том, о чем мне думается, — проворчал он, — то стоит этот разговор прекратить. Хватит об этом.

— Слишком поздно, — сказал мой друг. — Видите ли, не все согласны с тем, что возвращение Великих Древних было столь благоприятно для людей. Эти анархисты хотели бы восстановить старинные порядки, чтобы, так сказать, человечество само выбирало свою судьбу.

— Это уже похоже на подстрекательство к мятежу, — возмутился Лестрейд. — Я вас предупреждаю…

— Я вас предупреждаю — хватит выставлять себя дураком! — отрезал мой друг. — Это Реставрационисты убили Принца Франца Драго. Они убивают в тщетной надежде, что смогут вынудить наших властителей оставить нас одних во тьме. Убийца Принца — Rache. Это старинное немецкое обозначение охотничьего пса, инспектор, о чем вы бы знали, если бы заглянули в словарь. Это слово также значит «месть». И охотник оставил свою подпись на месте убийства, как художник на краю холста. Но разделал Принца не он.

— Хромой Доктор! — воскликнул я.

— Именно. Той ночью в комнате был высокий человек — я могу определить его рост, так как слово написано на уровне глаз. Он курил трубку — об этом говорит пепел и остатки табака в камине. Кстати, он легко выбил трубку о каминную полку, что было бы сложно проделать низкорослому человеку. Табак — довольно необычный сорт «шэга». Следы в комнате были большей частью затоптаны вашими людьми, но несколько четких отпечатков осталось под окном и около двери. Там кто-то ждал: человек меньшего роста, судя по длине шагов, припадавший на правую ногу. На тропинке я нашел несколько отчетливых следов, а разные виды глины на скребнице возле парадного входа дали мне дополнительные сведения: высокий человек проводил Принца в комнату, а затем вышел обратно. Их прибытия ждал человек, который так впечатляюще распотрошил Принца…

Лестрейд издал недовольное ворчание, которое так и не оформилось в слова.

— Я потратил много дней на то, чтобы проследить перемещения Его Высочества. Я был в притонах, борделях и сумасшедших домах, я искал там высокого человека с трубкой и его друга. Искал и не мог напасть на его след, пока не догадался просмотреть богемские газеты в поисках указаний на последние увлечения Принца на родине. Из газет я узнал, что английская театральная труппа побывала в Праге в прошлом месяце и давала представление для Принца Франца Драго…

— Боже мой, — воскликнул я, — так, значит, этот самый Шерри Верне…

— Реставрационист. Именно.

Я качал головой, не уставая поражаться острому уму моего друга и его потрясающей наблюдательности, когда раздался стук в дверь.

— А вот и наша добыча! — вскричал мой друг. — Будьте настороже!

Лестрейд глубоко засунул руку в карман, где, не сомневаюсь, держал пистолет. Он нервно сглотнул.

Мой друг крикнул:

— Входите, пожалуйста!

Дверь открылась.

За дверью был не Верне и не Хромой Доктор. Это был один из уличных беспризорников, которые зарабатывают себе на корку хлеба, бегая с поручениями — «рассыльный в конторе мистера Подай-Принэсси», так их называли в годы моей юности.

— Господа, — спросил он, — кто из вас мистер Генри Кэмберли? Один джентльмен попросил меня доставить ему записку.

— Я здесь, — ответил мой друг. — Получишь шесть пенсов, если сможешь подробно описать того джентльмена, который дал тебе записку.

Паренек сказал, что его зовут Уиггинс. Он попробовал монету на зуб, затем спрятал ее и поведал нам, что тот весельчак, который передал ему записку, был очень высок, темноволос и — добавил он — курил трубку.

Записка лежит сейчас передо мной, и я позволю себе вольность привести здесь ее содержание.

Дорогой сэр!

Не могу обратиться к Вам, как к «Генри Кэмберли», поскольку у Вас нет никаких прав на это имя.

Я был немного удивлен, что Вы не представились Вашим подлинным именем, ибо это имя славное и оно делает Вам честь. Я читал несколько Ваших работ, за которыми я стараюсь следить. Мы даже весьма плодотворно переписывались с Вами два года назад в связи с некоторыми теоретическими противоречиями Вашего труда по динамике движения астероидов.

Вчера вечером я был очень рад, наконец, познакомиться с Вами лично. Позвольте дать несколько небольших советов, которые помогут Вам сэкономить усилия и время, если Вы и дальше будете заниматься той профессией, которую избрали. Во-первых, курильщик может, конечно, носить в кармане абсолютно новую, ни разу не опробованную трубку, да еще и без табака, но выглядит он при этом крайне подозрительно — по крайней мере, столь же подозрительно, как и антрепренер, не имеющий ни малейшего представления об обычных расценках на оплату заграничных турне и которого сопровождает молчаливый военный офицер в отставке (Афганистан, насколько я могу судить). К тому же, поскольку Вы совершенно верно заметили, что у улиц Лондона есть уши, Вам может пригодиться в дальнейшем привычка не садиться в первый же кэб, который проезжает мимо. Кучер в кэбе тоже не лишен ушей, особенно если он решает использовать их по назначению.

Тем не менее Вы, безусловно, правы в одном из Ваших предположений: я действительно заманил мерзкого полукровку в ту комнату в Шордитче.

Если Вас это заинтересует после того, как Вы получили некоторое представление о его вкусах и привычках, я сказал ему, что приготовил для него девушку, похищенную из монастыря в Корнуолле. Она раньше никогда не видела мужчины, так что одно лишь касание и вид его лица повергнут ее в совершенное безумие.

Если бы она существовала на самом деле, он наслаждался бы ее безумием, овладевая ею, как человек, который высасывает мякоть спелого персика, оставляя только сморщенную кожуру и косточку. Я видел, как они это делают. Я видел, как они совершают и куда более ужасные вещи. Мы не должны платить такую цену за мир и процветание. Она слишком высока.

Добрый доктор (он разделяет мои взгляды и действительно написал ту небольшую пьесу, поскольку у него есть некоторый литературный талант) ждал нас со своими ножами.

Эту записку я посылаю не в знак издевки, мол, «поймай меня, если сможешь», — мы с достопочтенным доктором уже отбыли, и Вам нас не найти, — но лишь для того, чтобы сказать: мне было очень приятно хотя бы на мгновение почувствовать, что у меня есть достойный противник. Несравненно более достойный, чем все твари из Бездны.

Боюсь, «Актерам Стрэнда» придется искать себе нового предводителя.

Не могу подписаться Верне, и до тех пор, пока охота не завершена и мир не вернется на пути своя, прошу Вас думать обо мне просто как о

Rache.

Инспектор Лестрейд выбежал из комнаты, громко отдавая приказы своим людям. Они заставили Уиггинса привести их на то место, где странный человек отдал ему записку — будто Верне стал бы их дожидаться, покуривая трубку. Мы с моим другом наблюдали из окна за суетой и качали головами.

— Они остановят и обыщут все поезда, которые отправляются из Лондона, все корабли, которые отбывают из Альбиона в Европу или в Новый Свет, — проговорил мой друг. — Они будут искать высокого человека и его спутника, низкорослого дородного врача, который слегка прихрамывает. Они закроют порты. Все пути из страны будут перекрыты.

— Думаете, они смогут его поймать?

Мой друг покачал головой.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказал он, — но я готов биться об заклад, что он с другом находится сейчас примерно в миле отсюда, в трущобах Сент-Джайлса, там, куда полиция не ходит иначе, нежели отрядами в дюжину человек. И они будут прятаться там до тех пор, пока шум и гам не стихнут. А затем отправятся дальше по своим делам.

— Почему вы так думаете?

— Потому что, — ответил мой друг, — на его месте я поступил бы именно так. Кстати, советую вам сжечь записку.

Я нахмурился.

— Но это же улика! — воскликнул я.

— Это опасный бунтарский бред, — отрезал мой друг.

Я должен был сжечь ее. Когда Лестрейд вернулся, я сказал, что сжег ее, и он похвалил меня за здравый смысл. Лестрейд остался в полиции, а Принц Альберт написал моему другу записку, поздравляя с успешным применением его метода, но выражая сожаление о том, что преступник все еще разгуливает на воле.

Они до сих пор не поймали Шерри Верне, или как там его зовут на самом деле. Не удалось напасть и на след его соучастника, который, как выяснилось, оказался отставным военным хирургом по имени Джон (или, возможно, Джеймс) Уотсон. К моему удивлению выяснилось, что он тоже был в Афганистане. Любопытно, встречались ли мы?

Мое плечо, которого коснулась Королева, продолжает оживать, плоть крепнет и рана исцеляется. Скоро я вновь стану смертельно опасным стрелком.

Однажды ночью, несколько месяцев назад, когда мы были одни, я спросил моего друга, помнит ли он переписку, о которой упоминал человек, называвший себя Rache. Мой друг сказал, что отлично ее помнит и что «Сигерсон» (ибо так актер назвал себя в тот раз, притворяясь исландцем), заинтересовавшись одним из уравнений моего друга, выдвинул какую-то дикую теорию о взаимосвязи массы, энергии и гипотетической скорости света.

— Бред, разумеется, — без улыбки заметил мой друг. — Но, тем не менее, бред вдохновенный и опасный.

В конце концов из дворца пришло сообщение, что Королева довольна успехами моего друга в расследовании этого убийства и что дело закрыто.

Впрочем, сомневаюсь, что мой друг оставит его просто так; дело не будет закрыто до тех пор, пока один из них не убьет другого.

Я сохранил записку. В моем повествовании есть слова, которые не следует произносить. Будь я благоразумным человеком, я бы сжег эти страницы, но, как сказал мой друг, даже пепел может открыть свои секреты пытливому оку. Вместо этого я помещаю эти бумаги в сейф в моем банке с указанием не открывать его до времени, когда все ныне живущие уже давно будут мертвы. Хотя в свете последних событий в России я опасаюсь, что этот день может прийти раньше, чем многие из нас того ожидали.

С******** М****, майор в отставке

Бейкер-стрит,

Лондон, Новый Альбион, 1881.

Вместо послесловия

Предлагаемый вашему вниманию рассказ увидел свет в 2003 году в антологии «Тени на Бейкер-стрит» и получил премии «Хьюго» и «Локус».

Вполне вероятно, что читатель разгадал все загадки Нила Геймана и благополучно выбрался из всех ловушек. Однако на случай, если от вас ускользнули намеки автора на суть происходящего, перечислим их.

Вспомните, какой герой Конан Дойла, служивший в Афганистане, имел инициалы С. М. (рассказ «Пустой дом»), кто такие Верне и Сигерсон («Случай с переводчиком», «Пустой дом»), кто был автором монографии «Движение астероидов» («Долина страха»).

И еще несколько заметок на полях:

«Стрэнд» — название журнала, в котором было напечатано большинство рассказов о Холмсе. Конан Дойл однажды ошибочно назвал Джона Г. Уотсона — Джеймсом («Человек с рассеченной губой»). Древние Боги пришли прямиком из произведений Г. Ф. Лавкрафта; в рассказе упоминаются места их обитания — Р'лайх, Каркоза и Ленг (второе название Лавкрафт заимствовал у известного американского писателя Амброза Бирса). «Герои» преамбул к каждой главке рассказа не нуждаются в представлении.

А что произошло в России 1 марта 1881 года, написано в любом учебнике по истории.

Михаил Назаренко

Рассказ был опубликован в журнале «Реальность фантастики», № 9 (25), 2005 г., и любезно предоставлен для данного сборника автором и агентством «Synopsis».

Павел Амнуэль

Самоубийство Джорджа Уиплоу

Я люблю просматривать свои записи о замечательных победах моего друга Шерлока Холмса. К примеру, дело о бриллианте Дентона — блестящее, по моему мнению, расследование, когда Холмсу удалось найти похитителя, воспользовавшись фальшивой драгоценностью. Холмс решительно против того, чтобы я предал гласности эту удивительную историю, и, на мой взгляд, он делает большую ошибку. Впрочем, необыкновенно проницательный во всем, что касается поиска преступников, мой друг становится упрям и недальновиден, когда речь заходит о делах житейских.

Или взять историю Джона Опеншо и загадку трех «К», столь изящно разгаданную Холмсом, но так и не ставшую известной читателю[2].

Вот еще одно дело — о гибели Питера Саммертона. Каждый лондонец помнит эту трагедию, произошедшую осенью 1883 года, и все знают, что убийцу удалось арестовать на седьмой день, когда все надежды, казалось, уже исчезли. Но слава досталась, как обычно, инспектору Лестрейду, а между тем без помощи Холмса Скотланд-Ярд до сих пор не добился бы успеха.

— Холмс, — как-то спросил я, — почему вы не хотите, чтобы я написал, наконец, о деле Саммертона? Это было чудо!

— Именно так, Ватсон, — ответил Холмс, попыхивая трубкой. — Вы справедливо заметили: я показал чудо. Правильная идея пришла мне в голову интуитивно. Я ненавижу интуицию, она противоречит методу. Интуицию обожает Лестрейд, и вам прекрасно известно, как часто она его подводит…

Возможно, Холмс прав. Тогда что сказать о деле Джорджа Уиплоу? Я и сейчас убежден, что именно нелюбимая Холмсом интуиция помогла ему тогда обнаружить преступника. Холмс же полагает, что действовал исключительно по собственной методике. Я не спорил со своим другом, но в результате мои записки о событиях апреля 1884 года пролежали без движения почти десять лет.

В то замечательное время я еще не был женат, и мы с Холмсом вели холостяцкую жизнь на Бейкер-стрит. Мой друг поднимался рано, а я предпочитал понежиться в постели, тем более что промозглая лондонская весна располагала именно к такому времяпрепровождению. Я спускался к завтраку, когда Холмс уже допивал свой утренний кофе, и мой друг каждый раз спрашивал, не попросить ли миссис Хадсон поставить на плиту еще один кофейник.

— Спасибо, Холмс, — отвечал я. — Вы же знаете, я предпочитаю, чтобы кофе не обжигал горло.

Холмс качал головой, ясно давая понять, что он не одобряет столь странной привычки, и углублялся в чтение «Таймс».

В то апрельское утро, с которого началась описанная ниже история, наш диалог был прерван звонком у входной двери. Холмс отложил газету и прислушался. Из холла донесся глухой и низкий бас, но слов разобрать было невозможно. Миссис Хадсон что-то отвечала, и я даже догадывался — что именно, но мужчина продолжал настаивать.

— На вашем месте, Ватсон, — сказал Холмс, — я бы допил эту холодную бурду, которую вы называете кофе. Судя по голосу, клиент не намерен ждать, когда мы закончим завтрак.

На лестнице послышались легкие шаги нашей хозяйки, и миссис Хадсон вошла в столовую, слегка возбужденная от перепалки, которая закончилась явно не в ее пользу.

— Мистер Холмс, — сказала она осуждающе. — Там внизу посетитель, и терпения у него не больше, чем у кэбмена, которому не заплатили за проезд.

Холмс бросил на меня многозначительный взгляд.

— У человека, отправившегося в Лондон из Портсмута первым утренним экспрессом, — сказал он, — должны быть серьезные причины проявлять нетерпение. Скажите, миссис Хадсон, чтобы он поднялся.

Холмс улыбнулся, увидев недоумение на моем лице, но ответить на немой вопрос не успел. Посетитель взбежал по ступенькам и вошел в комнату. Это был молодой человек лет двадцати пяти, с широкоскулым лицом, на котором выделялись длинный и острый, будто с какого-то другого лица перенесенный нос и глаза, черные и беспокойные. На посетителе был широкий дорожный плащ, в правой руке он держал цилиндр и трость. Цилиндр был, пожалуй, из тех, что вышли из моды в Лондоне еще в семидесятых годах, да и манера держаться выдавала в этом человеке провинциала.

— Мистер Холмс? — произнес посетитель, переводя взгляд с Холмса на меня и обратно.

— Рад познакомиться, мистер Говард, — сердечно проговорил Холмс, привстав и делая широкий жест в мою сторону. — А это мистер Ватсон, мой коллега и помощник. Садитесь вон в то кресло. Надеюсь, вы не возражаете, если наш разговор будет происходить в присутствии мистера Ватсона?

На протяжении всей этой фразы посетитель смотрел на Холмса со все возраставшим изумлением. Даже я, давно привыкший к сюрпризам, оказался в полном недоумении: судя по реакции молодого человека, мой друг совершенно правильно назвал его имя. Между тем я точно помнил, что миссис Хадсон не передавала Холмсу никаких визитных карточек.

— Шляпу, — продолжал Холмс, — вы можете повесить на вешалку, а трость прислоните к стене. Как бы вы ни дорожили этой фамильной реликвией, здесь она будет в безопасности.