Прислушайтесь к городу…

— Смотри!

Кто-то из рядом стоявших протянул руку. Замятин обернулся и увидел, что над черной непроглядной полосой дыма взлетели, кувыркаясь один за другим, несколько темных поленьев. Одно полено лопнуло, вспыхнув желтой звездочкой. Сквозь рев и вой ветра до Замятина донесся слабый хлопок, точно лист бумаги проткнули.

— Добралось до склада с кислородом! — крикнул рядом Джафаров. Замятин скосил глаза: лицо Игоря затвердело в сухую глиняную массу. Вычертились черной тушью трещинки у глаз, сизым пеплом осыпало губы.

— Что у тебя там?

Джафаров взорвался:

— Пропан рядом там! Десять-пятнадцать метров. Мешки с битумом там, кислород там, понимаешь! Диспетчерский узел порта там, строится, только оборудование завезли, понимаешь?

Замятин принимал решение несколько секунд.

— Я двину к твоим на склад, а ты давай к Костюку в море, постарайся удержать нефть у порта!

Сделав знак Коновалову и еще двум пожарным, он прыгнул в машину, а Джафаров в окружении подручных быстро зашагал к тому месту; где когда-то была пристань.

— В штаб загляни! — крикнул вслед, высунувшись, Замятин, но Абдураимович только головой дернул. «Расстроился, совсем расстроился», — думал Замятин, когда машина, подвывая, рванулась с места и понеслась, трясясь и подпрыгивая по мокрой, с пеной в черных лужах бетонной эстакаде.

Штаб тушения этого пожара заработал уже через час после начала бедствия. Через сутки он напоминал полевой стан действующей армии. Вместе с начальством на тушение пришла мощная современная техника. На пристани рычали, взвизгивали, скрежетали бульдозеры, бронетранспортеры, автоцистерны и автолестницы, создавая вокруг очага непреодолимые для огня зоны.

Вода и пена извергались потоками, но пока что удавалось в лучшем случае сдерживать наступление огня, не давать расти очагу.

— Много говорят, мало понимают в пожарах, — сказал Игорь Абдураимович Замятину.

Они тогда только вышли из штаба, получив там ряд ценных указаний. Как гасить, где поднаддать, а где просто стабилизировать огонь.

— Да, пожар дело тонкое, голой техникой здесь не возьмешь, — согласился Петр Федорович.

— Техника нужна, но голова еще больше нужна! Мы гоним огонь с пристани, он в море идет, гоним с моря, он возвращается на пристань, берем с двух сторон, он по бокам выскакивает! Ртутный шарик — огонь, вот что такое огонь!

Джафаров сделал пальцами характерное движение, обозначающее вихрь.

Откуда-то, точно из-под земли, перед пожарными вырос человек с аппаратом в руках, прострекотал камерой и, чуть задохнувшись, подбежал к ним:

— Ваши фамилии, пожалуйста?

— А ты кто такой?! — рассердился Джафаров. — Почему в зоне огня без спецкостюма? Почему без разрешения?

— У меня каска! — огрызнулся молодой человек. — Я корреспондент Рыжков. Вот мое удостоверение.

Он полез в карман, чем-то там пошевелил, но ладошку вытянул пустой.

— Каска должна быть на голове, а вы держите ее на ремне, она у вас для формы, для галочки! — поддержал Джафарова Замятин.

Молодой человек махнул рукой и метнулся прочь, не ответив, видимо потеряв всякий интерес к объектам своей съемки.

— Такие вот толкутся здесь, представление устраивают, а для нас это…

Абдураимович даже сплюнул с досады. Замятин улыбнулся:

— Ну, такая у них работа. Для телевидения снимают…

— По телевизору такое не покажешь.

По телевизору такое и вправду не покажешь.

Пожар. Действие сильное, ошеломляющее, почти волшебное. А здесь был пожар пожаров — нефтяной пожар.

Главная беда таких пожаров — в их мгновенности и обширности. Причина, как правило, остается неразгаданной, таинственной. Ведь пожар тот вид преступления, что уничтожает преступника — свою причину. Никто не знал — как, могли лишь сказать — где, и то приблизительно. Пожар начался на пристани в том месте, где пролегли трубы для дизельного топлива и масла. По ним нефтепродукты самотеком шли на суда, причаленные к пристани. Повезло: в порту чалились лишь два небольших танкера и теплоход, а обычно там собиралось до десятка судов. На одном танкере дежурили машинисты, они попытались увести судно в море: пылающий танкер медленно ворочался на волнах, пока на небольшом расстоянии от порта вдруг не взорвался, залив море горящей нефтью. Уже через пятнадцать минут после начала пожара джафаровские пушки гнали пену в ревущее пламя, и, казалось, победа была близка. Лафетные стволы сдержали огонь на берегу, а волнение на море разбило горящую нефть из танкера на мириады крошечных, готовых погаснуть огоньков.

Но в этот момент догорели деревянные опоры под трубами для топлива. Трубы прогнулись, провисли, лопнули на них сварные швы, разорвалась хрупкая железная оболочка — тысячи тонн горючего вылились в море.

Взорвался второй танкер.

С новой силой рявкнуло пламя, унося в голубое небо черные крученые вихри. Родился очаг, сочащаяся пламенем язва пожара. От нее ринулись во все стороны огненные побеги, и к утру следующего дня около десяти тысяч квадратных метров медленно и устойчиво выгорало.

Горячий воздух поднялся, высоко над местом пожара возникла воздушная труба, по которой понеслись в атмосферу искры, пламя, дым.

Образовалась гигантская топка, зажившая назло человеку самостоятельной упорной жизнью.

Топка эта ревела и свистела тысячами вихрей внутри своего черного волнующегося чрева; она вспучивалась и опадала, переползала с места на место, засасывала воздух и нефть, и огонь в ней жил буйно и весело, безумея от собственной силы.

Временами выбрасывала она по воздуху через головы людей клубки огня, и те, падая в неожиданных местах, рождали маленькие пожарики. На тушение таких пожариков уходило много времени и сил: требовалось быстро и маневренно перемещать команды и технику, отвлекая их от главного очага. Измученные двухсуточной борьбой, пожарные города и окрестностей обреченно боролись с огнем, не ощущая сил для победы. Прибывшие военные не очень много помогли — они были заняты созданием безопасной зоны вокруг очага, помощью населению и тушением пожаров, которые возникали в городе, далеко от места главного очага.

В штабе тушения пожара Петр Федорович встретил своего старого приятеля Игоря Абдураимовича Джафарова, главного пожарного города, и множество посторонних людей, облеченных сейчас бесполезной властью. Впрочем, начальником штаба оказался человек, видно, деловой и знающий. Молодой полковник со вздернутым носиком и холодными голубыми глазками командовал негромко, точно и властно, не смущаясь окружающим его разнообразием чинов. Приказания его выполнялись незамедлительно, во всяком случае, как заметил Петр Федорович, никто не просил разъяснений. Так бывает, когда приказы ясны и по делу.

Когда Замятин подошел к полковнику, тот говорил пожилому, очевидно страдающему всеми болезнями надвигающейся старости, генерал-майору:

— Вы бы, товарищ генерал, ехали домой. Положение на пожаре от вашего суточного присутствия в этой комнате не изменится. А к огню я вас не подпущу.

И, не выслушав ответ медленно багровевшего генерала, скомандовал Замятину:

— В распоряжение Джафарова, он покажет участок.

Через полсуток после приезда Замятина огонь вроде бы удалось стабилизовать: пристань была чистой, и пламя воевало и ярилось только на воде и далеко в море. Помог ветер, дувший с берега. Объединенная сила воды из шлангов и плотных потоков воздуха потеснила огонь. В этот-то момент относительного успеха Джафаров и Замятин присели у шиферного домика на короткий перекур.

Услышав, что ветер переменился, Замятин сразу понял размер опасности: тонны горящей нефти, мазута, газолина двинутся вдоль берега, поджигая новые незащищенные участки, проникая в обводные каналы, под настилы, мостики, прибрежные постройки. С переменой ветра огонь выходил на оперативный простор и, как предсказывал своему другу Замятин, начинал угрожать заводу и городу.

Предсказание сбылось, но кому, когда и где было легче от сбывшихся предсказаний? Особенно негативных… Особенно во время пожара.

Петр Федорович подъехал к горящему складу с кислородными баллонами в миг наибольшей растерянности команды. Огонь пришел сюда неожиданно, застав дежуривших здесь сторожей врасплох. Казалось, были приняты все меры предосторожности: несколько тысяч мешков с битумом укрыты асбестовыми одеялами, склад огорожен листами с шифером, все горючее в бочках вывезли с территории, не оставив там ни клочка промасленной тряпки или бумажки. Чисто было и тихо в этом месте и до главного очага пожара не менее полукилометра. Расстояние считалось безопасным, а защита надежной.

И все же не уберегли хозяева добро от огня. Через крышку канализационного колодца рванулось пламя. Как туда проник пожар? Возможно, где-то лопнули газовые трубы и освободившийся газ пошел гулять по путаной системе подземных ходов, скапливаясь в ловушках, заползая в брошенные ответвления и позабытые тупики. Кто знает? А может, все было по-другому. Так или иначе, мощный газовый выброс случился на территории склада. Запылал сарай с баллонами кислорода, загорелся битум под асбестом, пламя подобралось к баллонам пропана, хранившимся под жестяным навесом. Баллоны рвались по одному и группами — в небо летели куски железа, доски, щебень.

— Во дает! — восхитился молодой пожарный, стоявший рядом с Замятиным. Тот мельком глянул на круглое лицо парня. «Дурачок, чему радуется». Но ничего не сказал: припомнил, что и сам по молодости радовался своим первым пожарам. Огонь возбуждает неразумную молодую силу.

Петр Федорович сразу отметил оплошку работавшей здесь местной команды. Пожарные безуспешно гасили главный очаг, очень мощный и неустойчивый, вместо того, чтобы разбить двор склада на участки, изолировав пламя водными коридорами, пропитанными влагой и пеной, полосками почвы, а потом уже добивать и теснить разгулявшийся огонь.

Склад с баллонами трещал и взрывался, как новогодние бенгальские свечи, — высоко над землей искры рассыпались сухими радужными фонтанами. Робея, молодые пожарные отступали, и слабеющие струи воды из стволов уже не достигали центра огня, касались лишь окраин очага, не причиняя бушующему пламени заметного ущерба.

Петр Федорович тотчас смекнул тактику работы.

— Беритесь! — скомандовал он трем молодым пожарным, показывая на тяжелый лафетный ствол. Молодежь, топорщась костюмами, приникла к этому устройству, недоуменно поглядывая на Замятина.

— Перебросьте лафетик к левой стене склада и бейте прямой наводкой по крыше.

Расчет Замятина был точным. Удивляло, что до него не додумались раньше. Впрочем, пожар развивается во времени, растет, а потому меняется и способ борьбы с ним. То, что увидел Замятин сейчас, в прошлом могло и не существовать — не было такой ситуации.

Мысль была простой и очевидной. У горящего склада только одна стена каменная, толстая, сложенная в два белых, осыпанных цементной пудрой ряда кирпича. Она была естественным и надежным прикрытием от осколков и вылетающих из склада баллонов. Даже мощный взрыв вряд ли смог бы ее порушить. Под стеной образовалась мертвая зона, куда не достигало тепло пожара, где не падали горящие обломки.

Однако молодые пожарные робели и смущались и не торопились выполнить приказ Замятина. От приглянувшейся ему стены их отделяла опасная зона, охваченная огнем. Пробираться пришлось бы буквально сквозь пламя. Кроме того, на эту полосу то и дело шлепались горящие обломки склада.

Замятин понял колебания пожарных: тяжелый лафетный ствол за секунды не перетащишь через коридор огня и в огнезащите изжаришься. Быстрым глазом засек проезжавший мимо самосвал.

— Эй! Эй! — закричал, махнув рукой, бросился к машине. Ребята тут же представили замысел начальства: лафетный ствол в кузов — и через огненную преграду под спасительную защитную стенку. Правда, рукав попадал в зону огня, но, наполненный холодной водой, он мог долго противостоять действию тепла. Водитель поколебался.

— Туда? — на предложение Замятина он ткнул пальцем в волнующуюся огнем и дымом завесу. Глаза парня потемнели, рот приоткрылся, но длилось его колебание незаметные секунды.

— А, давай!

Свистнули шины по шершавой бетонной коже, поддал газу молодой водитель, и самосвал, влача за собой обернутую резиной водную струю, пронесся под стенку склада. По крыше кабины что-то стучало, поле зрения заволокло дымом, однако правильный маневр помог, и пожарные выехали на выбранное место. Ориентир определен точно — позиция для наступления на огонь оказалась удобной.

Дальше все поступки и действия были, как говорится, делом техники, каждый знал свое место и нужные движения.

И с этого момента наступление на огонь пошло как-то слаженно и удачно. Точно пружина приятных событий принялась выталкивать одно за другим мелкие и крупные удачи.

Пожар на пристани отступил и сдался.

А на море вновь переменился ветер. И Костюк с Джафаровым на катерах преградили путь горящей нефтяной пленке. Им помогли многократная пена и погода — завод был спасен.

…Лежа на вагонной койке, Замятин прислушивался к голосам молодых своих помощников. Коновалов спорил с Костюком о трудностях их пожарного дела. Костюк, как всегда подтянутый, сидел выпрямившись, с негнувшейся спиной, и больше помалкивал, отбиваясь репликами от словоохотливого собеседника. Коновалов, напротив, поводя могучими плечами, был, по мнению Замятина, необычно речист.

— Что ни делают, сколько ни пишут, — говорил Коновалов, — все равно средний человек к нам, пожарным, плохо относится. У многих от завихрения мозгов все путается в голове — пожарных в пожаре обвинять начинают. Эта бабка, чей дом возле пристани загорелся, кричать стала: понаехали, говорит, сюда со всех концов света, огонь по городу разнесли. Понял, как люди думают?

— Темная личность, обывательница, — небрежно бросил Костюк.

— Ты говоришь! Помню, гасили химическую лабораторию, так начальник их, какой-то профессор, докладную написал, что по вине пожарных сгорели какие-то там приборы. Они, мол, — это мы, в смысле, — выпустили огонь из вытяжного шкафа по всей лаборатории. Вот тебе и темная личность — профессор!

— Обыватель!

— Не в том дело, просто к нашей профессии относятся по-старому. Пожарниками считают, обозниками. Все по-прежнему с усмешечкой: эх вы, пожарники, опять опоздали, снова прозевали!

— Да это просто дураки, а люди, которые интересуются, знают, что такое пожарный в наше время.

— То-то и обидно, — продолжал свое Коновалов, — мы вон какие пожары гасим. Это же бой целый такой огонь унять. И море тут, и суша, все на свете. А относятся к нам как к старорежимным обозникам. Тем легко было — изба сгорела, приехали с бочкой, полили огарки, все дела!

Слушал, слушал Замятин эти разговоры, не выдержал. Соскочил с верхней полки, к столику подсел. Помощники его смутились — думали, давно спит их начальник.

— Правильно говоришь, Анатолий, да неточно.

Почувствовал Петр Федорович, что нужно совсем особое слово сказать. Значительное и укоряющее. Чтоб правда была в том слове. Помощники его, Костюк и Коновалов, смотрели на Замятина во все глаза. И уважали его, любили, каждый по-своему, понятно.

— Вот ты говоришь, раньше обозникам было легко, — задумчиво сказал Петр Федорович, — а знаешь, как горел Большой театр в 1853 году? Шесть человек погибло, один остался навсегда нервным хроником, как писали газеты. Через две минуты после начала пожара занялась вся сцена. Сцены вообще горят хорошо — это заготовка для костра, там кулисы, декорации, тряпки. Дерево, фанера, масло. Пожар продолжался целый день, театр внутри выгорел весь, остались только стены. А началось с кладовой машиниста, там у него свечечка, или свечной фонарь, была, видимо, крепко спал машинист, когда веревки, тряпки занялись. Или ушел куда-то по делам.

— А люди? Зрители?! — воскликнул Коновалов.

— Вот интересно, — улыбнулся Замятин, — у всех сразу одинаковая мысль — о людях, о зрителях. Но театры горят и пустыми. Пожар в Большом начался в девять утра, когда там никого не было. Но о другом речь: как гасили пожар? Утро было туманным, морозным, дымка густая в воздухе, поэтому с каланчи не скоро разглядели пожар. А местная команда, что в театре, и вовсе облапошилась. Пожарами тогда почему-то занимались инвалидные команды, может, оттуда пошло небрежение к людям нашего труда? Инвалид в роли пожарного вряд ли вызывал особенное уважение? А? Пока этот инвалид бегал «скликать» товарищей, огонь уже вовсю работал. И пожарный обоз запоздал, люди погибли, а погасить не смогли. Так и выгорел театр дотла. А ты говоришь — легко. Очень нелегко — огонь тот же, а техника слабее. Например, в прошлом веке в Петербурге церковь Иоанна Предтечи на Выборгской стороне сгорела за час, там погибло все — иконы, утварь, убранство. За один час сгорел в Кишиневе цирк нашего знаменитого Дурова, все животные погибли, только люди спаслись. Как тогда писали, владелец стотысячного состояния Анатолий Дуров проснулся нищим: цирк не был застрахован. А почему? Техника ни к черту: лошадки, бочки, паровые трубы, ерунда сплошная. Хотя тоже… помогала.

Петр Федорович замолчал, припоминая исторические примеры…

Здесь, конечно, наш старый пожарный должен развернуться. Путь у них долгий, а значит, и беседа не короткая. Замятин просвещает своих учеников, пользуясь информацией из книги Петра Степановича Савельева «Пожары-катастрофы». Эта замечательная книга по истории крупнейших пожаров прочиталась им (и мною) как увлекательный роман. Вот Замятин и сыплет почерпнутыми из нее сведениями. «Хроника горестных лет» повествует, что древняя Москва горела не однажды. Всего за четыре с половиной века своего начального существования Москва тринадцать раз выгорала дотла и раз сто огнем выжигалась бо́льшая часть города. В те годы этот город напоминал беспрестанно дымящий факел. В огне гибли здания, люди, невосстановимые культурные ценности. Так, в жестоком пожаре 1571 года сгорела знаменитая библиотека (либерия) Ивана Грозного.

Спасаясь из горящей Москвы, едва не погиб Наполеон со свитой из маршалов, королей и адъютантов. По эффекту воздействия на неприятеля пожар Москвы 1812 года сравнивают с битвой под Бородином.

Пожар Зимнего дворца в 1838 году, тушением которого там неудачно руководил сам император, едва не привел к гибели всех шедевров Эрмитажа. Горели театры и цирки, торговые ряды и церкви, жилые дома и целые города — стихия огня из столетия в столетие не покидала человека. Как и Прометею, похитившему огонь, людям приходится платить за этот божественный дар страданием.

Оборона Ленинграда вписала в историю пожарного дела страницы высочайшего героизма. Под градом вражеских бомб пожарные, ослабевшие от голода и холода, выполняли свой воинский долг. К 1 января 1942 года от истощения умерло триста пожарных. При тушении один человек уже не в состоянии был удержать ствол с пожарным рукавом, ему помогали три-четыре человека. Воды в гидрантах не было — пожар гасили снегом. Перенапряжение на работе, голод зачастую приводили к тому, что пожарные умирали на посту, стоя…

Словом, наш почетный пожарный в короткой вагонной беседе постарается просветить умы своих подопечных множеством ярких эпизодов из героической истории пожарного дела, из своей многолетней работы, чтобы чувствовали ребята за своей спиной не пустоту незнания, а вековые традиции мужества. Ведь, общаясь с Сергеем Петровичем, я тоже ощутил, а точнее, как бы увидел внутренним взором долгую вереницу безвестных героев, принадлежащих истории.

Майор Криулько представляет сегодняшний день этой истории, он наш современник и в совершенстве владеет нынешней техникой тушения пожаров, но одновременно он один из них, из тех, кто сегодня своей работой, делом своим продолжает и укрепляет лучшие традиции прошлого. Поэтому штрихи к его портрету должны были найти свое место в очертаниях характеров моих героев.

…Капитан Костюк спал тревожно и проснулся при первом звонке будильника. Привычным движением нажал кнопку, треск прекратился. Сел на постели, ощупал босыми ногами холодный пол, сладко зевнул. Огляделся. Жена крепко спала, прижавшись щекой к подушке. Иришка посапывала в своей кроватке. В спальне было душновато. Знакомые вещи источали успокаивающие теплые волны.

Но Костюку было не по себе. Недоумение жило в его сильном тренированном теле. Беспокойство, непривычное и неприятное для него.

И пока проделывал обычный утренний ритуал — зарядку на балконе, крепкую, быструю, до испарины на лбу, затем прохладный душ, бритье, завтрак, — мысли его вертелись возле событий последних дней. Нельзя сказать, что именно сегодня он стал задумываться об этом, но сегодня тревога переборола привычку и профессиональное спокойствие.

Этот женский голос. Высокий, сильный, торжествующий. Таким голосом не вызывают пожарную команду, таким голосом не зовут на помощь.

Сомнительное везение заключалось в том, что оба раза вызов, сделанный этим голосом, пришелся на дежурство Костюка. Капитан посоветовался с Замятиным. Петр Федорович рассудительно сказал:

— Ты не очень доверяй телефонной трубке. Бывают совпадения по тембру.

На том Костюк и успокоился бы, не случись на прошлом дежурстве вновь вызова тем же голосом:

— Горит! — и адрес.

Пожаришко был несложный — горели абажуры в трех комнатках. Правда, двери пришлось сломать — хозяев не было дома. Их домработница, молодая девушка, пришла в разгар пожара и стояла у парадного с хозяйственной сумкой, широко открытыми глазами наблюдала за суетой пожарных. Она порывалась войти, но ее не пустили.

— Я же только за хлебом отошла, — говорила она, цепляясь бледной рукой за рукав пожарного.

Пожар погасили мгновенно, Костюк стоял и почти не участвовал: вышколенный караул работал четко, как хорошо отлаженный механизм.

Капитан отошел в сторонку покурить. Четыре пожарные машины заполонили небольшой двор-колодец, образованный серыми домами. В глубине этого колодца стоял двухэтажный особнячок. В нем-то и случился пожар. К Костюку подошел эксперт и тоже закурил.