Помоги проекту - поделись книгой:
Мрачное войско собиралось у Эгбертова камня. И еще меньшее, чем Альфред возглавлял прежде. До того как все разбежались, пришло известие, что викинги собираются в Эддингтоне. Альфред решился атаковать, пока шансы не стали еще хуже.
Викинги вышли из лагеря в лесу, едва рассвело, и собрались на поле у опушки. Их берсеркеры — самые свирепые бойцы — выкрикивали проклятия врагам, разжигая в себе боевое безумие. Но английские воины стояли твердо, хотя дождь промочил насквозь их кольчуги и капал с кромок шлемов. Они шевельнулись и изготовили оружие, когда в сыром воздухе разнесся звук рогов.
— Они атакуют, — сказал Вульфзиг, стоявший по правую руку от короля.
— Стоять твердо! — выкрикнул Альфред, перекрыв топот бегущих ног и первый лязг металла о металл, когда ряды сошлись.
Англичане дрались славно, разрубая липовые щиты своих врагов и прикрываясь своими. Раненые, падая на колени, продолжали бой, нанося удары снизу под доспехи пиратов. А позади боевых рядов почти безоружные смерды поднимали тяжеленные булыжники и швыряли их через головы соратников в атакующих. Крики боли и ярости раздавались, когда камень разбивал шлем, ломал ключицу и падал наземь, дробя ступни. Альфред сделал выпад мечом и почувствовал, как тот вошел в плоть. И сразу же заметил, что его ряды по центру подаются назад.
— Пора! — крикнул он Вульфзигу. — Давай сигнал!
Передний ряд врагов содрогнулся и едва ли не попятился, когда множество рук с готовностью воздели вверх захваченное в плен знамя Ворона — рядом с золотой колесницей Уэссекса. Блестящие черные крылья не хлопали, воодушевляя викингов. Ворон понурил голову, бессильно свесил крылья, а из его глаз катились кровавые слезы.
Но ряд удержался, продолжал отбиваться и снова перешел в наступление. А за передовыми шли берсеркеры — с пеной на губах, в ярости грызущие края своих щитов. Перед их совместной атакой никто не мог устоять.
В этот миг Альфред увидел то, чего еще не заметил противник, и громко крикнул. За спинами врагов из-за деревьев высыпала пестрая орда в звериных шкурах, размахивавшая дубинами, поленьями, палаточными шестами, железными кочергами и вилами. Они накатились на викингов сзади огромной сокрушительной волной, сбивая с ног и уничтожая. Первый и единственный раз в жизни Альфред увидел, как ярость на лицах язычников-берсеркеров сменилась изумлением и явным, откровенным страхом.
Сражение закончилось за минуту. Викинги, теснимые спереди и сзади, сломали ряды, обратились в бегство и были разбиты. Альфреду пришлось пробивать дорогу в гуще своих людей и пляшущих союзников-полулюдей, чтобы, прикрыв упавшего Гутрума своим щитом, спасти ему жизнь.
Та ночь стала ночью торжества. Альфред, великодушный победитель, посадил короля побежденных викингов Гутрума рядом с собой. Тот большей частью молчал и пил много меда и эля.
— Мы вас побили, знаешь ли, — наконец проворчал Гутрум.
Пир подошел к той минуте, когда все высказано и люди могут говорить свободно. Окружавшие короля соратники — Этельнот, епископ Сеолред, альдермен Одда и ярл викингов — уже не слушали вождей, занятые своими разговорами.
Альфред склонился над столом и отодвинул от викинга чашу с вином:
— Если ты хочешь сменить пир на бой, я готов. Дай вспомнить: из твоего войска осталось в живых три или четыре двудесятка людей. А как только другие узнают, что сдача им ничем не грозит, они все сложат оружие. Когда ты хочешь начать сражение?
— Ладно-ладно. — Гутрум снова придвинул чашу к себе и кисло усмехнулся. Он провел в Англии тринадцать лет и давно обходился без переводчиков. — Ты победил, признаю. Я говорю только, что в сражении — в настоящем сражении — мы бы вас разбили. Твой центр подавался, и я видел, как ты стоял посреди и пытался собрать воинов. Прорвав твои ряды, я собирался послать в прорыв сотню берсеркеров. Они до тебя добрались бы — мы слишком часто позволяли тебе уйти.
— Быть может. — Одержав победу, Альфред мог позволить себе великодушие.
И все же, вопреки опыту проигранных битв, он полагал, что Гутрум не прав. Да, ядро ветеранов-викингов подмяло его ряды в центре, но английские таны хорошо держались, понятия не имея о том, что не будет поддержки с тыла. Ряды прогнулись, но не сломались. Да и так ли важно, кто мог бы победить? Он до сих пор упивался минутой, когда оборванное и плохо вооруженное войско ударило в тыл викингам.
— Как ты их собрал? — тихо, доверительно спросил Гутрум.
— Простая мысль, подсказанная простолюдином. Твои воины ленивы, и каждый держит хотя бы одного раба-англичанина, чтобы тот стряпал и чистил одежду, а то и двоих, чтобы кормить коня и разбирать добычу. Тебе легко было заполучить слуг, потому что им было от чего бежать. Я всего лишь передал им весть через человека, в котором они признали своего и которому доверились. Это он догадался собрать их. А я подсказал, как это сделать.
— Я знаю, кто это сделал: тот, что появился несколько дней назад. Меня позвали взглянуть на его спину — очень искусная работа, даже меня поразила. Но какое известие могло объединить этих тварей?
— Мое обещание. Я дал слово, что каждый беглец из твоего лагеря получит прощение, свободу и два бычьих хода земли за голову каждого викинга.
— Бычий ход? Это то, что мы зовем акром, если не больше. Надо думать, что так можно прожить. Я понимаю мудрость твоего обещания. Но где ты возьмешь землю? — Он вновь понизил голос и искоса огляделся. — Или ты просто солгал? Насколько мне известно, у тебя нет ни земель, ни сокровищ. Тебе нечего дать. Уж точно не хватит на всех, кто сегодня сражался. Сколько тебе понадобится? Четыре тысячи акров? Если ты думаешь обещать им мои земли, клянусь, им придется драться за каждый дюйм!
Альфред мрачно усмехнулся:
— Я возьму земли Церкви. У меня нет другого выхода. Я не могу непрестанно сражаться и с викингами, и с Церковью. Так что я побил первых и взываю к милости второй. И твердо верю, что земли, уступленные моими предками, были даны лишь во временное владение, а я вправе потребовать их назад. Возможно, мне придется повысить подати, чтобы снабдить их пропитанием, но, по крайней мере, я могу рассчитывать на их верность в будущем.
— На верность рабов — возможно. Но что скажут епископы и священники? Что скажет папа? Он подвергнет отлучению всю твою страну.
Для язычника и пирата Гутрум был недурно осведомлен. Возможно, настало время сделать предложение.
— Об этом я и хотел с тобой потолковать. Думаю, мне легче будет уладить дело с папой, если я смогу объяснить ему, что, отобрав немного земли у нескольких священников, я привел к Христу целый народ. А нам, как ты знаешь, невозможно жить впредь на одном острове, не исповедуя одной веры. В этот раз я клялся на святых мощах, а ты — на кольце Тора. Но почему бы нам в будущем не приносить общую клятву? Вот что я предлагаю: прими крещение со своими людьми. Я стану твоим восприемником и крестным отцом. А крестный отец клянется поддерживать своих духовных чад в любых будущих столкновениях.
При последних словах Альфред послал Гутруму твердый взгляд. Он знал, как трудно будет викингу вновь утвердиться после сокрушительного поражения. Ему понадобятся союзники.
Викинг рассмеялся. Он потянулся через стол и вдруг похлопал по ременному браслету на правом запястье Альфреда, задев амулет викинга, который тот всегда носил при себе:
— Почему ты его носишь, король? Я знаю, где ты его взял. Как только Рани пропал, я понял, что это твоих рук дело. Никто другой не управился бы с ним. Позволь, я отвечу тебе предложением на предложение. Ты уже приобрел в лице Церкви злобного врага: чернорясые никогда не простят тебя, что бы ты ни делал. Они высокомерны и воображают, будто им одним дана мудрость и лишь они знают, куда отправится человек после смерти. Но мы не так глупы! Ни человеку, ни богу не дано знать всей правды. Я говорю: пусть боги состязаются между собой, и посмотрим, кто лучше помогает своим почитателям. Дай людям свободный выбор — между богами, вознаграждающими отважных и дерзких, и богом слабых и робких. Дай им выбор между жрецами, которые ничего не требуют, и священниками, которые навечно посылают в ад невинных младенцев, если их отцы не могут заплатить за крещение. Между богами, наказывающими грешников, и богом, который говорит, что все грешны и потому нет награды добродетельному.
Он вдруг понизил голос в воцарившемся внимательном молчании.
— Между богом, требующим десятины с нерожденного теленка, и нашим свободным обычаем. Я делаю тебе встречное предложение, Альфред, король Англии. Оставь в покое свою Церковь. Но дай и нашим жрецам свободу говорить и беспрепятственно ходить по земле. А мы дадим ту же свободу твоим священникам. И тогда пусть всякий мужчина и всякая женщина выбирают себе веру и платят кому захотят. Если христианский Бог всемогущ, как они говорят, Он победит в состязании. А если нет… — Гутрум пожал плечами.
Альфред оглянулся на своих ближних советников: все они задумчиво разглядывали Гутрума.
— Будь здесь епископ Даниэль, он бы проклял всех нас за то, что мы его слушаем, — заметил Этельнот, осушая свою чашу.
— Но Даниэль отправился в Кентербери скулить и жаловаться архиепископу, — напомнил Одда.
— Это все наша вина, — сокрушался епископ Сеолред. — Не умолял ли я Даниэля выказать умеренность? Но ему недостало мудрости. Все вы знаете, что я пострадал от викингов не меньше любого из вас и что я всю жизнь верно следовал за Господом Иисусом. И все же я говорю вам: быть может, никто не вправе отказывать другому в его доле мирской мудрости. После всего, что мы выстрадали… кто посмеет воспретить королю решить это дело по своей воле?
— Меня тревожит одно, — заговорил Альфред. Он снова держал в руке языческий амулет и задумчиво раскачивал его на цепочке. — Когда сошлись наши войска, мое сражалось за Христа, а твое — за старых богов. Однако мое победило. Не значит ли это, что Христос и Его Отец сильнее?
Гутрум разразился хохотом:
— Так ли ты рассуждал, когда проигрывал битвы? Нет! — Он вдруг дернул подвеску, висевшую у него на шее, расстегнул застежку и протянул ее через стол королю. — Твоя победа доказывает, что ты — настоящий вождь. Отложи амулет Рани и возьми мой. Тот почитал Фрейра, доброго бога воинов и жеребцов, каким был сам. Да живет он вовеки в Трутвангаре, на равнинах довольства! Но истинный бог для королей, как мы с тобой, — Один, отец павших, бог справедливости и бог, способный различить два смысла враз. Вот, возьми!
Он вновь протянул Альфреду серебряный медальон с изображением Гунгира — священного копья Одина. Альфред вытянул руку и потрогал его, покачал над столом и коснулся своей груди:
— Нет. Я ношу крест Христа и всегда клялся им.
— Носи его, как прежде, — сказал Гутрум. — Носи оба, пока не решишь.
Все за столом замерли, даже кравчие и резчики мяса застыли, уставившись на своего короля. Взгляд Альфреда вдруг наткнулся на страдальческие глаза капеллана Эдберта. И в этот миг ему открылось будущее: если дать людям свободу выбора, как предлагает Гутрум, вся страсть, вера и верность Эдберта и ему подобных обратится в ничто. Злобная алчная ревность архиепископов, пап, даниэлей всякий раз будет их затмевать. Мысленным взором он увидел, как пустеют великие аббатства и как их камни растаскивают на постройку амбаров и стен. Он увидел армии, собирающиеся на белых утесах Англии, — объединенные армии саксов и викингов под знаменами Одина и Тора, готовые распространить свою веру на франков и жителей юга. Он увидел самого Белого Христа, покинутого Младенца, плачущего на забытых алтарях Рима. Если он теперь поколеблется, христианству не устоять. В напряженной тишине Тобба склонился к креслу своего повелителя Альфреда. Он ухватил цепочку и застегнул ее на шее своего хозяина. В безмолвии раздался слабый звук — металл звякнул о металл.
И громче этого звука никто из них не слышал.
Эстер М. Фриснер
ВОТ ТАК СДЕЛКА!
Хисдай ибн Эзра, знатный гранадский купец, ныне отошедший от дел, изо всех своих сил сдерживался, чтобы не подать виду, насколько ему было забавно наблюдать за своим слугой, когда тот вошел и объявил: «Т-там к вам п-по-посетитель, сиди.[27] Велел вам передать, что он… кастилец».
«Как же ты кривляешься и заикаешься, Махмуд! — подумал старый еврей. — Ты дергаешься, как обезьяна, которую одолели блохи. Этот мой нежданный гость застал тебя врасплох. Что ж, ты еще так юн. Да и с тех пор, как я оставил торговлю, в этом доме не часто бывают чужестранцы. Мне в жизни не забыть шумиху, которую невольно устроил генуэзский мореплаватель своим первым появлением. И это притом, что о его визите всем следовало помалкивать. Господь Саваоф, и кто знает, что с ним сталось? И где теперь Дауд?..»
Он прогнал прочь эту мысль, чтобы не впасть в неизбежное отчаяние. Лучше потешаться про себя над растерянным Махмудом и сдерживать смех, а не слезы.
Махмуд, очевидно, ожидал, что его господин либо вызовет стражу, либо пошлет во дворец к султану Мухаммеду донесение о незаконном присутствии в его доме неверного. Хисдай же не сделал ни того ни другого. Он продолжал спокойно перелистывать Маймонида, а слуга тем временем был готов буквально выпрыгнуть из кожи от волнения.
Старик подавил смешок, подумав: «Похоже, голубчик, что тебе и самому неплохо бы почитать „Путеводитель растерянных“. Мог ли ты помыслить, чтобы один из этих оголтелых христиан очутился в доме еврея, живущего припеваючи у исламского бога за пазухой? Да еще во время осады города армиями Фердинанда и Изабеллы, которые разбили свои лагеря у самых стен Гранады? Нет-нет! Я не спорю: твое изумление закономерно, только уж очень комично ты выглядишь!»
Он вздохнул и отложил книгу:
— Найдется ли в доме, чем угостить столь высокого гостя, Махмуд? Может, вина с пряностями? Горсточки не слишком засохших фиников? А может, еще какие-нибудь сласти, которые повар в лучшие времена наверняка припрятал на черный день, — да благословит его Господь за то, что он столь мудро подражает рачительности муравья.
Махмуд мучительно сдвинул брови во все возрастающем смятении.
— Ступай, юноша! — сказал Хисдай, желая подбодрить слугу. — Нечему тут удивляться. Я достаточно хорошо знаю нашего повара, чтобы предположить, что в его закромах обязательно отыщутся заморские лакомства, несмотря на осаду города христианами, сколько бы она ни длилась — пусть даже и полтора года.
— О нет, сиди, не в этом дело… — Тут Махмуд осекся, словно его язык попал в капкан осторожности.
— А в чем? — Хисдай ибн Эзра не удержался от не слишком деликатной улыбки. — Да не бойся же! Я слыхал о себе все, о чем моя прислуга перешептывается тайком в течение стольких лет, скольких ты еще и прожить не успел. — Он погладил свою серебристую бороду. — В глаза они зовут меня «господин купец», но клянусь, что за моей спиной праздные языки болтают, будто я вел свои дела не столько с людьми, сколько с джиннами и самим Иблисом. Разве не так?
Махмуд очень неохотно кивнул. Хисдай рассмеялся:
— Что же ты тогда так растерялся при появлении нежданного гостя? Скажи спасибо, что он явился всего-навсего из стана врага, а не из самой преисподней!
— О сиди, я не верю в эти небылицы, — счел своим долгом ответить Махмуд. — Как могу я, ежедневно созерцая вас, прислушиваться к этим лживым речам?
Хисдай приподнял седую кустистую бровь:
— Ты и правда уверен, что эти речи лживы, Махмуд?
Как почти все новые слуги, Махмуд принимал все, что говорил его господин, за чистую монету:
— Разумеется, это ложь, о сиди. Вы и на чародея-то не похожи.
Тут мальчишка говорил правду, и Хисдай ибн Эзра это знал. Если он сам и мог себе мысленно льстить, находя в своем облике сходство с черными магами из древних легенд, то любое мало-мальски правдивое зеркало мгновенно его в этом разубеждало. Это был маленький человечек со сморщенным личиком и голосом трескучим, как у сверчка. Его седины, редкие под тюрбаном и пышные на подбородке, беспрестанно спорили с юношеским огоньком, горевшим в карих глазах. Он и сам не заметил, как побелел, проводя долгие часы над изучением скучнейших, зубодробительнейших дисциплин, от которых неумолимо клонило в тяжкий сон. Но стоило ему пробудиться, он в любой беседе являл такую живейшую проницательность, осведомленность и заинтересованность во всем, что происходило как в ближних, так и в дальних пределах, что никто из молодых даже не пытался поспеть за блеском его ума и вспышками озарения, подобными молнии.
Несомненно, разного рода противоречия давно и вольготно гнездились под крышей дома бывшего короля торговцев, но чтобы в такие времена на пороге появился кастилец! Это было бы чересчур даже для видавшего виды слуги, чтобы не броситься тут же со всех ног растрезвонивать невероятные новости благодарным слушателям из числа сотоварищей.
Теперь, когда первоначальный испуг Махмуда улегся, Хисдай отметил про себя, что тому не терпится поскорее управиться со своим поручением, чтобы затем улизнуть на кухню со свежей сплетней, поэтому старик, мягко подгоняя его, изрек:
— Поспеши же! Кастильцев, все равно что демонов, не следует заставлять долго ждать.
Махмуд исчез из виду и почти тут же появился вновь. За ним следовал благородный муж, чье подчеркнуто скромное европейское платье представляло разительный контраст по сравнению с роскошью мавританского одеяния Хисдая ибн Эзры.
— Пелайо Фернандес де Санта Фе, о сиди, — возвестил, кланяясь, Махмуд.
Как заметил Хисдай, парень весьма преуспел в искусстве искоса озираться вокруг, не упуская ни малейших подробностей происходящего даже в низком поклоне, практически упираясь глазами в каменный пол. Пользуясь этим талантом своего слуги, старый еврей, как правило, не упускал возможности разыграть перед ним какой-нибудь поучительный спектакль. Нынче, как и всякий раз, Махмуду предстояло быть свидетелем исключительно занимательного зрелища.
Тем временем Хисдай ибн Эзра поднял свой пристальный взгляд с платья представшего перед ним человека на его лицо и застыл подобно тем ледяным глыбам, что лежат на заснеженной вершине Муласена. Он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица, будто волна во время отлива, и впервые в жизни ощутил, как по-старчески затряслись его простертые руки. Старик шумно глотнул воздуха, и звук этот был так похож на предсмертный хрип, что никакой слуга, которому дорого его жалованье, не смог бы устоять на месте.
Однако стоило небескорыстному Махмуду броситься к господину со скорбным возгласом, сорвавшимся с его губ, как к тому вернулись силы. Он выпрямился, словно тополиный прут, и резким жестом приказал Махмуду удалиться:
— Негодный слуга, где твоя учтивость? Наш почтенный гость сочтет, что он все еще находится среди его собственных варваров! Ступай сейчас же и принеси розовой воды и мягких полотенец! Хлеба и соли! Лучшего из моих вин! Как, ты все еще таращишься?! Меньше разевай рот, если не хочешь, чтобы кто-нибудь из людей короля Фердинанда проткнул копьем твою глотку! Ступай и делай, что я сказал!
Махмуд не стал дожидаться дальнейших приказаний. У него и так уже набралось предостаточно впечатлений, над которыми стоило поразмыслить, а за новости, о которых можно всласть посудачить, остальные слуги просто будут носить его на руках. Любой предмет для разговоров, способный отвлечь внимание от кошмарной осады, был нынче на вес золота — особенно для тех, кому не перепадало ничего драгоценнее меди.
Хисдай ибн Эзра проследил, как Махмуд опрометью бросился бежать, определяя на слух, чтобы топот ног слуги удалился на достаточное, с его точки зрения, расстояние. Тогда, и только тогда, он обратился к своему посетителю с тем, чтобы устроить ему подобающий прием:
— Ах ты, безумец!
Он вырвал из рук гостя шляпу и вышвырнул ее из окна — да так, что она улетела вниз, во внутренний двор. Тот кинулся было за своей шляпой, но вовремя спохватился, чтобы самому не сорваться в бездну за нею вслед. Перегнувшись через узорчатый подоконник, гость заметил:
— Гляжу, ты так и не убрал фальшивый навес внизу. Я-то думал, что с тех пор, как ты перестал торговать, тебе больше не нужны такие крайние средства на случай недовольства со стороны высочайших заказчиков.
— Хотя я больше не веду дела с султаном Мухаммедом и у меня нет нужды в том, чтобы иметь возможность… гм… спешно исчезнуть, только глупец может витать в облаках, полагая, что навсегда обрел покой, — и уж точно не в эти времена, — пророкотал Хисдай.
Раздражение старика не задело гостя, который с восторгом разглядывал хитроумное сооружение, с которым, как ни странно, он явно был знаком.
— Надо же — спрыгнуть с такой высоты и остаться живым и невредимым! Эх, мне тоже надо как-нибудь это испробовать, чтобы испытать, каково оно! А вот моя шляпа, увы, пролетела мимо навеса с горой подушек и угодила прямо в пруд к рыбам. Зачем было так делать? Мне эта шляпа дорога.
— Лучше бы тебе была так дорога твоя собственная башка, если только в ней есть мозги! Ты хоть понимаешь, как рисковал, направляясь сюда сквозь плотное оцепление?
— Если мне не изменяет память, — протянул гость, — и десяти месяцев не прошло с тех пор, как я был свидетелем того, как ты в этой самой комнате развлекал беседами некоего генуэзца. Когда же я тебя спросил, как господин Колумб ухитрился прорваться сквозь осаду, ты лишь усмехнулся и сказал: «У меня есть свои хитрости. Один ключ может отпереть множество дверей, если он сделан из золота». — Он подмигнул Хисдаю. — На этот раз я не забыл твой урок и извлек из него пользу — теперь у меня этих драгоценных ключей больше, чем у любого замочных дел мастера.
— Да твои ключи так звенят, что за версту слышно! — в негодовании фыркнул Хисдай. — Когда Махмуд объявил, что ко мне просится кастилец, а для него все христиане — кастильцы, я ожидал увидеть рядового матроса с вестями от адмирала. А ведь этот генуэзец не дурак. У него достаточно здравого смысла, чтобы не рисковать своей собственной головой ради неизвестно чего!
Молодой человек пробормотал в бороду:
— Ты даже не догадываешься, насколько ты прав.
Хисдай не расслышал этих слов. Его негодование вдруг улетучилось так же внезапно, как и появилось. Он кинулся, чтобы обвить «кастильца» шелковыми крыльями своих рукавов, заключая его в объятия:
— Ах, Дауд, Дауд, сын мой, это я — глупец, и никто другой! Что еще может иметь значение, если ты вернулся? Мой Дауд! Неужто мне теперь придется звать тебя богомерзким кастильским именем, которым ты представился?
Дауд изобразил обиду:
— А я считал этот псевдоним весьма благозвучным и, кроме того, как нельзя более подходящим, чтобы отделываться от назойливых часовых, которых повсюду понаставили католические короли. Кто остановит человека по имени дон Пелайо — того, кто начал отвоевывать эти земли у мавров? Если бы кто-нибудь на такое отважился, все остальные сочли бы это самым дурным предзнаменованием при нынешнем положении дел. — Он мрачно покачал головой. — Сейчас, когда Фердинанд и Изабелла вот-вот отвоюют последний в Иберии оплот наших мавританских правителей, это действительно было бы очень дурным знаком.
Хисдай восхитился изобретательностью своего старшего сына:
— Все тот же смышленый озорник, гордость моя! Да будет благословен Господь, Бог Израиля, что дал мне дожить до этого дня. Сердце мое, дитя мое, я и не надеялся вновь тебя увидеть!
Молодой человек рассмеялся. Его лицо было копией отцовского, разве что с меньшим количеством морщин. Борода несколько короче, а волосы черны, как летняя ночь, в отличие от седин Хисдая — ослепительных, как зимний рассвет, — но в глазах его таился тот же огонь.
— Воистину, отец мой, порой во время своего путешествия и я задавался вопросом, кого мне суждено увидеть следующим — тебя или пророка Илию на небесах? — вздохнул он. — Господь свидетель: нашему доблестному адмиралу были видения свыше, причем столько, что с лихвой хватило бы на всю команду. Видимо, правду говорят, что сумасшествие не что иное, как Божья искра, отмечающая гения и горящая особенным пламенем. В этом человеке жара более чем достаточно, чтобы спалить дотла весь Аль-Андалус. — Он рассмеялся, добавив: — Что, возможно, уже и произошло.
— Что значат твои слова, сын мой? — Хисдай схватил Дауда за плечи. — Ты хочешь сказать, что ваше плавание потерпело неудачу? Что та земля обетованная, на которую мы уповаем, прибежище для нашего народа после того, как Гранада будет уничтожена этими проклятыми католическими королями, все это — очередной бред умалишенного адмирала?
Потрепанные усы Дауда перекосились в оскорбленной гримасе.
— О мой отец, уж если ты называешь адмирала умалишенным, тогда мне придется поверить в утверждения матери. Иначе как объяснить то, что ты поручил меня покровительству безумца?
Хисдай нетерпеливо отмахнулся от язвительного замечания сына.
Поделиться книгой: