Общество знания: История модернизации на Западе и в СССР

Примером открытой организации служит Римский клуб, который стал заказывать видным системным аналитикам доклады со сценариями развития цивилизации в среднесрочной перспективе. В противовес Римскому клубу по инициативе Н. Рокфеллера была создана «Трехсторонняя комиссия» под руководством З. Бжезинского. Она разрабатывала проекты будущего общества в «полузакрытом» порядке. Действовало множество аналитических центров и государственных, и корпоративных (известные примеры — Гудзоновский институт или корпорация «РЭНД»). Особенно интенсивно эта работа началась на переломе 60-х и 70-х годов. К этому шагу побудили кризисы нового типа — волнения студенческой молодежи в 1968 г. (первая «революция постмодерна») и нефтяной кризис 1973 г.

Масштабы этой футурологической деятельности были велики, Запад переживал всплеск апокалиптики («откровения» будущего). Например, в 1970 г. Римский клуб заказал группе Д. Медоуза в Массачусетсом технологическом институте (МТИ) провести «двухгодичное исследование причин и долговременных последствий роста численности населения, промышленного капитала, производства продуктов питания, потребления ресурсов и загрязнения окружающей среды». По словам директора Римского клуба А. Печчеи, задача «сводилась к тому, чтобы выявить катастрофические последствия существующих тенденций и стимулировать политические изменения, которые помогли бы их избежать».

В 1972 г. по результатам этого исследования вышла книга «Пределы роста» [31]. Она сразу вышла на 30 языках тиражом 10 миллионов экземпляров — невероятный для научно-популярного издания уровень. Более 1000 учебных курсов в университетах использовали книгу как учебное пособие, что свидетельствовало о восприятии доклада научной элитой Запада. Вывод доклада был таков: «Необходимо принять меры, чтобы обеспечить рационализацию всей производственной системы и передислокацию промышленности в пределах планеты».

Так было положено начало практической разработке современной доктрины глобализации. В сценарии «рационализации» мировой производственной системы и ее «передислокации в пределах планеты» Западу предстояло стать центром по генерации знания (наука, технологические разработки и дизайн) и центром исходящих потоков информации. Именно в приложении к Западу тогда и были введены понятия информационное общество и, позже, «общество знания». Это были срезы того обобщенного образа «цивилизации Третьей волны», который обозначался словом пост индустриализм.

В футурологической литературе 70-х годов термин «постиндустриализм» в большей мере выражает формационные черты предвосхищаемого образа Запада, в профиле этого образа делается акцент на организации производства, социальной структуре общества и производственных отношениях. Идеолог постиндустриализма Д. Белл прямо оперирует понятиями формационного подхода и даже теории стоимости. Политэкономическую суть постиндустриального общества он излагает так: «Знания и способы их практического применения замещают труд в качестве источника прибавочной стоимости. В этом смысле как труд и капитал были центральными переменными в индустриальном обществе, так информация и знания становятся решающими переменными постиндустриального общества» [63, с. 332][5].

Тип культуры этого будущего общества обычно выражается термином постмодернизм. Здесь акцент делается на том, что новое общество будет консолидировано рациональностью нового типа, в которой преодолены нормы, догмы и идеалы Просвещения. Цивилизационный пафос постмодернизма гораздо более радикален, нежели у постиндустриализма как целого, в нем сильно отрицание Просвещения. Постмодернизм одно время представлялся даже как разрыв непрерывности в развитии современного общества Запада (модерна), хотя прежние подобные волны с признаками контркультуры по мере выхода из кризиса вновь интегрировались в мэйнстрим.

Концепцию «общества знания» можно считать консервативной альтернативой вектору постмодернизма. Она — продукт скорее цивилизационного, нежели формационного, взгляда на исторический процесс. Большинство философов, развивающих эту концепцию, в общем, отвергает идею разрыва непрерывности и подчеркивает генетическую связь с Новым временем и его наукой, с Просвещением и его рациональностью — в рамках и на технологической базе индустриализма. По словам Д. Белла, «постиндустриальное общество — это индустриальное „общество знания“».

А. Турен специально подчеркивает неразрывность связей постиндустриального «общества знания» с индустриальным обществом Нового времени: «Никто из даже наиболее горячих приверженцев понятия постиндустриального общества не отрицает, что оно может быть рассмотрено, хотя бы частично, как гипериндустриальное общество. Как же мы тогда можем сочетать прерывность и непрерывность в следовании социетальных типов? Необходимо ответить на этот главный вопрос, чтобы определить место коммуникационного общества, формирующегося буквально на наших глазах, по отношению к промышленному обществу, в среде которого оно появляется» [242, с. 412]. Здесь в корректной форме выражено принципиальное несогласие с «социологическими» предположениями большинства футурологов о социальной структуре «общества знания».

Хотя футурологи видели переход к постиндустриализму как скачок вперед от индустриального общества, во многих отношениях концепция «общества знания» несет в себе заряд фундаментализма, идею возвращения к истокам, к лозунгу «Знание — сила» Френсиса Бэкона. Д. Белл прямо перефразирует формулу Бэкона: «Информация — это власть. Доступ к информации есть условие свободы». В этом родство концепции «общества знания» с неолиберализмом, фундаменталистской доктриной Запада в плане истории как смены экономических формаций.

Все эти частные срезы образа нарождающегося нового Запада не исключают друг друга, они обладают большим потенциалом для синтеза, что мы видим на примере освоения неолиберализмом многих постмодернистских подходов и норм. Поэтому и концепцию «общества знания» нельзя брать в отрыве от других глав западной апокалиптики. Уже из докладов Римскому клубу и продолживших эту серию докладов Давосского форума можно сделать вывод, что тот универсалистский смысл, который словосочетание «общество знания» имело бы в языке Просвещения, не может быть реализован в рамках программы глобализации как Нового мирового порядка.

Как видно из трудов исторической школы Ф. Броделя и прогнозов И. Валлерстайна, нынешняя глобализация есть попытка укрепить мировую систему капитализма, построенную по принципу «центр — периферия». В этой системе жизнеустройство периферии не может быть построено так же, как в центре. Оно будет иметь небольшие анклавы современного производства и быта, обеспеченные ресурсами за счет архаизации производства и быта подавляющего большинства населения (см. [151]). «Общество знания» в этом порядке не может быть «Республикой ученых» как в утопии Просвещения. Республика ученых могла существовать в человечестве, соединенным свободой, равенством и братством, так что «граждане» этой Республики не были разделены непреодолимыми национальными и культурными барьерами и могли на равных предаваться изучению и распространению объективного знания.

«Общество знания» Запада как метрополии глобального капитализма отделено от «внешнего пролетариата», не включенного в «золотой миллиард», примерно так же, как просвещенные философы Афин были отделены от рабов (этот будущий порядок часто и называют «нео-античностью»). В докладе Римскому клубу Э. Ласло «Цели для глобального общества» [23] речь идет о «глобальной геомеостатической системе», управляемой «благотворительной диктатурой технократической элиты». «Общество знания» — институт этой технократической элиты.

В докладе Римского клуба «Первая глобальная революция» (1991) в среднесрочной перспективе (к середине XXI века) будущее видится так: «К середине следующего столетия в сегодняшних промышленно развитых странах будет проживать менее 20 % всего населения Земного шара. Способны ли мы представить мир будущего, в котором кучка богатых наций, имеющая новейшее вооружение, защищается от огромного количества голодных, необразованных, не имеющих работы и очень злых людей, живущих во всех остальных странах? Такой сценарий, вытекающий из современных тенденций развития, не предвещает ничего хорошего. Конечно, на планете произойдет еще немало событий, которые мы не можем предвидеть сегодня, но то, что ряд менее развитых стран будет располагать ядерным оружием собственного производства, уже очевидно» [135, с. 99–100].

Сама терминология этих рассуждений красноречива.

Президент Европейского банка реконструкции и развития Жак Аттали в 1990 году написал книгу «Тысячелетие. Победители и побежденные в грядущем мировом порядке. Линия горизонта». Она переведена в России в 1993 году под названием «На пороге нового тысячелетия» [52]. В ней Аттали так описывает будущую систему: «В грядущем новом мировом порядке будут и побежденные, и победители. Число побежденных, конечно, превысит число победителей. Они будут стремиться получить шанс на достойную жизнь, но им, скорее всего, такого шанса не предоставят. Они окажутся в загоне, будут задыхаться от отравленной атмосферы, а на них никто не станет обращать внимания из-за простого безразличия. Все ужасы XX столетия поблекнут по сравнению с такой картиной».

В своей последней книге «Краткая история будущего», вышедшей в свет в 2006 г., Аттали уточняет свой прогноз исходя из опыта последних двух десятилетий Он видит будущее как «триумфальный марш денег». Аттали считает, что если этот марш продолжится, то «деньги покончат со всем, что может им помешать, включая государства», которые они мало-помалу разрушают (даже у США не останется шансов выжить). Тогда рынок сформирует то, что Аттали называет гиперимперией — планетарной, создающей огромные состояния и ужасающую нищету. «Природа там будет варварски эксплуатироваться; все будет частным, включая армию, полицию и правосудие. Человеческое бытие станет артефактом, предметом массового спроса, потребители которого также стали артефактами. Затем обезоруженный, бесполезный для своих собственных созданий человек исчезнет».

Но бороться с такой глобализацией, по мнению Аттали, нельзя, ибо это «погрузит человечество в пучину регрессивного варварства и опустошительных битв при помощи оружия, которое сегодня немыслимо… Противостоять друг другу будут государства, религиозные группировки, террористические организации и бандиты-одиночки. Он может привести к уничтожению человечества» (изложено в [284]).

Это — прогноз Аттали на середину XXI века. Он, как это большей частью происходит с прогнозами, не сбудется в своих апокалиптических деталях, но указывает возможный вектор событий. Но надо учесть, что и прогнозы на 2010 г, которые были сделаны почти тридцать лет назад, весьма пессимистичны. По заказу Римского клуба было проведено исследование проблемы продовольствия в мире (проект Ханса Линнеманна). Математическое моделирование ситуации в 10 геоэкономических регионах для каждого года вплоть до 2010 показало, что Земля даже при достигнутом в 80-е годы уровне технологии в состоянии прокормить гораздо больше людей, чем предрекали самые смелые прогнозы — при условии, что наличная пища будет распределяться между людьми более справедливо. Однако моделирование для реальных условий привело к выводу, что масштабы голода в мире будут увеличиваться. К 2010 году ожидалось увеличение масштабов голода в мире более чем в 3 раза.

«Неужели, — восклицает А. Печчеи — вслед за вооружением и нефтью продовольствие тоже превратится в политическое оружие и средство политического давления, и нам из-за собственного безрассудства суждено в конце концов стать свидетелями такого „решения“ проблемы, как возрождение феодального монопольного права сортировать людей и целые народы и решать, кто получит пищу и, следовательно, будет жить» [203].

Этой ветви западной футурологии присущ радикальный мондиализм — отрицание суверенитета народов над их территорией и ресурсами. Это повело к важному сдвигу в представлениях о праве. Те силы, которые' обладали экономической и военной силой для того, чтобы формулировать принципы «нового мирового порядка», по сути объявили свое право владения и распоряжения ресурсами всего мира (как выразился один дипломат, «следует избежать риска разбазаривания сырья по национальным квартирам».

В 1977 году А. Печчеи заявил, что новый экономический порядок, за который развернулась борьба с середины 70-х годов, будет представлять лишь временную промежуточную стадию, ибо «в основе его лежит система из множества в значительной степени суверенных государств». Уже в докладе Месаровича прогнозируется «неуправляемость мира» и ставится вопрос о разработке глобального «генерального плана», реализовать который может лишь мировое правительство.

Шаги к демонтажу системы международного права, сложившейся в XX веке и основанного на принципе суверенитета национальных государств, делались под флагом права западных держав на «гуманитарную интервенцию» для защиты прав человека. В докладе А. Кинга и Б. Шнайдера говорится: «Сама концепция суверенитета, провозглашенная всеми правительствами святыней, является проблематичной… Новая концепция „права на вмешательство“ появилась на свет вследствие, проведения искусственных государственных границ, разделяющих племена и народы. Она была предложена Францией, а затем, при одобрении ООН, реализована ею вместе с Великобританией и США в виде оказания гуманитарной помощи курдскому населению Ирака. Закрепление этой концепции, если оно произойдет в будущем, будет означать существенную эволюцию международного права, которое все в большей степени защищает гуманистические принципы, а не конституционные права и националистический эгоцентризм» [135, с. 46~47][6].

Основной источник страха, который нагнетали эти доклады — якобы размножающееся с невероятной скоростью и столь же быстро нищающее большинство людей в странах «третьего мира». У жителей Запада искусственно создавался «синдром осажденной крепости». Тезис о том, что Земля перенаселена, формулировался все более и более жестко. Вот заявления ученых из США. «Рост населения — главная причина бедности, и нынешний его темп есть планетарный экопатологический процесс» (У. Херрн, 1990). «С нынешним населением Земли, превышающим 5 млрд, мы, вероятно, уже давно исчерпали возможность устойчивого развития» (Д. Пиментел, 1987). Более жестко отрицался и суверенитет народов над ресурсами: «Собственностью человечества является вся планета в целом, а не ресурсы, находящиеся в отдельных странах. Национальный суверенитет неспособен справиться с такими проблемами, как парниковый эффект, кислые дожди или загрязнение океана» (Хейфиц, 1991).

Ряд утверждений носили тотальный характер. В докладе А. Кинга и Б. Шнайдера сказано, например: «Все проблемы большинства развивающихся стран в значительной степени связаны с быстрым ростом численности их населения» [135, с. 58]. Это недопустимое искажение реальности. Проблема слаборазвитости — одна из хорошо изученных, и рост численности населения — скорее причина, чем следствие (точнее, имеет место порочный круг, созданный колониализмом). Как писал известный французский биолог Ж. Леге: «Совершенно очевидно, что умышленное смешение проблем, связанных с энергетическим кризисом, демографическим развитием и загрязнением окружающей среды, есть не что иное, как попытка завуалировать общий кризис капитализма» [160][7].

В том же докладе Кинга и Шнайдера предсказывается такой ход событий: «Совсем нетрудно представить себе бесчисленное количество голодных и отчаявшихся иммигрантов, высаживающихся го лодок на северном побережье Средиземного моря… Приток мигрантов может вызвать резкое усиление „оборонительного“ расизма в странах въезда и способствовать установлению в них на волне популизма диктаторских режимов» [135, с. 100–101]. Краткие выводы полны пессимизма. Технологический прогресс постиндустриализма, по мнению авторов, вызовет лишь углубление пропасти, ибо ухудшает положение бедных стран: «Розовые перспективы стран Севера не являются столь же радужными для стран Юга… Технологические нововведения дают преимущества передовым странам в ущерб тем, которые находятся на более ранней стадии экономического развития» (выделено ред.) [135, с. 110, 111]. И венец всего таков: «Таким образом, нашим настоящим врагом является само человечество» [135, с. 162]. В этом видна страсть авторов к гиперболам, и все же вывод приходится признать предельно мрачным.

Таким образом, взгляд виднейших западных футурологов и философов на ближайшие перспективы развития общества метрополии (которое и получило титул «общества знания») отрицает универсализм Просвещения — вопреки оптимистическим утверждениям некоторых идеологов постиндустриальной глобализации. На это указывалось уже на первом «витке» обсуждения концепции будущего общества в конце 70-х — начале 80-х годов XX века. Дж. П. Грант писал конкретно о компьютерной технике: «Эти машины всегда были и останутся орудиями, действие которых выходит за пределы отдельных национальных государств. Они неизбежно окажутся инструментами империализма определенных сообществ в их отношениях с другими сообществами… В этом смысле они не нейтральные орудия, но такие, которые исключают некоторые формы сообществ и поощряют другие их формы» [101, с. 158].

В этом контексте термин «общество знания» повторяет, в усеченной форме, смысл лозунга Бэкона. В обоих декларируется не просто автономия знания от моральных ценностей (объективность, беспристрастность знания), но и верховенство знания над ценностями. Из документов, в которых закладывались основы концепции глобализации, доклады Римскому клубу можно отнести к самым умеренным и гуманистическим. Но и они по своей методологии исходят из жесткого позитивизма — рассмотрение проблем общества ведется в них в отрыве от этических ценностей, норм и ограничений.

Второй Доклад, как пишет его автор Месарович, «рассматривает мир не с незыблемых идеологических позиций, а основывается непредубежденно — насколько это по-человечески возможно — на данных и научной методике». В статье «Два типа мирового будущего» Э. Янч (сам член Римского клуба) отмечает, что. эти исследования основаны на практически полном отрицании значения «глубоких целей и задач в жизни человека и человечества».

Либеральный философ Дж. Грей, говоря о нынешнем кризисе индустриализма, указывает на это сторону «общества знания»: «Наследие проекта Просвещения — также являющееся и наследием вестернизации — это мир, управляемый расчетом и произволом, которые непонятны человеку и разрушительно бесцельны» [103, с. 282].

Таким образом, новая волна технизации, ведущая к образованию в богатых странах «общества знания» (информационного общества), по мнению видных философов постиндустриализма, должна повести к следующим сдвигам в человеческой цивилизации:

• дальнейшая дегуманизация общества;

• использование новой технологии как средства нового витка империализма (вестернизации);

• расширение масштабов изъятия ресурсов из бедных стран и абсолютное ухудшение качества жизни их народов;

• усиление военной конфронтации между Севером и Югом;

• сдвиг политического порядка в богатых странах от технократизма к тоталитаризму.

Опыт 90-х годов показал, что концепция информационного общества и «общества знания» оказалась тесно сцеплена с доктриной глобализации и проникнута евроцентризмом. Нарастание антиглобализма как в незападных странах, так и на самом Западе, побудило ЮНЕСКО, во-первых, дистанцироваться от апологии информационного общества, а во-вторых, заменить понятие «общества знания» как модели постиндустриального западного общества понятием «обществ знания» как множества сосуществующих культур и цивилизованных обществ.

На Всемирном Саммите по информационному обществу (Женева, 2003) было сделано такое заявление: «Позиция ЮНЕСКО предусматривает продвижение концепции обществ знания, а не мирового информационного общества, т. к. простое увеличение информационных потоков не обязательно приводит к появлению новых возможностей для развития, предлагаемых знанием. В связи с этим, необходимы более сложное, всестороннее и цельное видение и ясные перспективы развития.

Существует четыре принципа, соблюдение которых является непременным условием развития справедливых обществ знания: Культурное разнообразие; Равный доступ к образованию; Всеобщий доступ к информации, являющейся общественным достоянием; Свобода самовыражения» [92].

В этом заявлении декларируются два принципа, резко противоречащих и доктрине глобализации («культурное разнообразие»), и утвержденному в концепции западного «общества знания» праву интеллектуальной собственности, несовместимому с «всеобщим доступом к информации».

Этот сдвиг в понятиях делается осторожно и политкорректно. В своем интервью заместитель Генерального директора ЮНЕСКО по вопросам коммуникации и информации Абдул Вахид Хан объясняет, чем концепция «общества знаний» отличается от концепции «информационного общества»: «На самом деле эти два понятия являются взаимодополняющими. Информационное общество является функциональным блоком общества знаний. По моему мнению, концепция „информационного общества“ связана с идеей „технологических инноваций“, тогда как понятие „общество знаний“ охватывает социальные, культурные, экономические, политические и экономико-правовые аспекты преобразований, а также более плюралистический, связанный с развитием, взгляд на будущее» [188].

В 2005 г. опубликован Всемирный доклад ЮНЕСКО «К обществам знания», в предисловии к которому Генерального директора ЮНЕСКО сказано: «Сегодня общепризнано, что знание превратилось в предмет колоссальных экономических, политических и культурных интересов настолько, что может служить для определения качественно нового состояния общества, контуры которого лишь начинают перед нами вырисовываться.

„Общество знания“… Если важность этого понятия уже ни у кого не вызывает сомнения, то относительно его содержательной стороны дело обстоит далеко не так блестяще. О каком знании (или знаниях) идет в действительности речь? Следует ли согласиться с гегемонией научно-технической модели в определении, законного и производительного знания? И что делать с дисбалансом, наблюдающимся: в области доступа к знанию и препятствиям, возникающим на этом пути как в национальном, так и в глобальном масштабе? Таковы лишь несколько вопросов, на которые настоящий доклад, первый всемирный доклад ЮНЕСКО подобного рода, пытается найти нравственные и практические элементы ответа, руководствуясь при этом глубоким убеждением в том, что зарождающиеся общества не станут довольствоваться ролью простых составных частей глобального информационного общества. Чтобы остаться человечными. и жизнестойкими, они должны будут преобразоваться в общества совместного использования знания. Множественное число указывает здесь на необходимость помнить о существующем многообразии» [119, с. 7].

К этим проблемам мы вернемся, обсуждая вопросы социологии «общества знания».

Глава 4

Техносфера и биосфера: слабое место в доктрине «общества знания»

В главе 2 говорилось, что технику надо рассматривать не как полезное или опасное приложение знания, а как его ипостась. Само знание в определенном смысле и есть техника, эти стороны неразделимы. В Новое время, с появлением машин, использующих энергию ископаемого топлива, темпы технизации резко возросли, что и привело к быстрому, почти неожиданному разрыву между мощностью техносферы и способностью биосферы нейтрализовать ее воздействие. По подсчетам, современный человек на единицу своего веса вырабатывает в 10 тыс. раз больше энергии, чем единица солнечной массы (см. [58]).

Однако нелинейные процессы с критическими явлениями недостаточно изучать лишь вблизи пороговой точки, нужно понять их генезис, «инкубационный» период, когда эти процессы были медленными и почти незаметными. При таком взгляде приближение к пороговой точке уже не кажется неожиданным. Этот момент предсказывал в 1880 г. С. А. Подолинский, предложивший критерий устойчивого развития человечества.

Подолинский показал, что труд, как деятельность по вовлечению энергии Солнца в хозяйство, позволяет человечеству обеспечить поток отрицательной энтропии, достаточный для устойчивого развития. По расчетам Подолинского, устойчивым развитием следует считать такое, при котором затраты одной калории человеческого труда вовлекают в оборот 20 калорий солнечной энергии (теперь это нередко называют «принципом Подолинского»)[8]. Маркс, которому Подолинский отправил свой труд, не принял предложения включить в политэкономию энергетический фактор. Позже работа Подолинского сыграла важную роль в становлении взглядов В. И. Вернадского [125].

В начале XX века проблема взаимодействия биосферы и техники стала предметом разработки целого ряда геологов, географов и философов. Ученик Вернадского А. Е. Ферсман описал геохимическую деятельность человека, предложив для нее термин «техногенез» как весь комплекс преобразований природы под воздействием технической деятельности. При этом техногенез понимается как имманентно присущий существованию человека, а не эпохе научного знания и машинной индустрии. Вернадский подчеркивал: «С биогеохимической точки зрения важны, конечно, не научная мысль, не научный аппарат, не орудия науки, но тот реальный результат, который сказывается в геохимических явлениях, вызванных мыслью и работой человека в новом состоянии биосферы, которое им создается» [88, с. 19].

Представляя систему принципиальных противоречий, возникающих между биосферой и техносферой, Р. К. Баландин использует метафору сосуществования организма с механизмом. Биосфера как сверхсложный самоорганизующийся организм испытывает нарастающее давление факторов, которые навязывают ей совершенно иные, техногенные ритмы. Они нарушают процесс самоорганизации биосферы и при достижении определенной интенсивности делают невозможным ее стабильное самовоспроизводство. Оно становится возможным как часть технической деятельности человека.

Баландин пишет: «Парадоксальное явление: для сохранения реликтовых очагов биосферы — заповедников — требуются постоянно растущие затраты, специальные мероприятия. Естественные ландшафты сохраняются искусственно, техногенным образом… Упрощенная техногенная экосистема приобретает сходство с механизмом и функционирует в принудительном, регулируемом человеком режиме… Если в прежние эпохи техносфера являлась частью биосферы, существовала в ней в виде отдельных очагов, то теперь уже область жизни входит в техносферу и преобразуется преимущественно техновеществом и в соответствии с его особенностями… Технизированная биосфера — это и есть техносфера. Происходит мучительная и, по-видимому, безнадежная перестройка организма в механизм» [58].

Из этого описания ясно, что достижение критической точки в технизации биосферы действительно делает систему знания индустриальной цивилизации недееспособной. Эта система знания опиралась на идею субъект-объектных отношений человека к биосфере и таким образом поддерживала иллюзию возможности параллельного сосуществования техники («особо организованных созданий») с природой. На деле человечество перешло тот порог, до которого достаточно было «бережного отношения» к природе и ее «защиты» от разрушительных проявлений техники. Теперь сама биосфера стала частью техники, и ее надо воспроизводить искусственно, как машину. Чтобы осознать это и соответственно перестроить все общественное жизнеустройство, действительно требуется создать новое общество, которое условно и называется «обществом знания».

Доктрина этого «общества знания», выработанная на Западе в 70-80-е годы, в этом отношении не может считаться удовлетворительной. Дебаты относительно постулатов этой доктрины совпали по времени с «неолиберальной волной». Среди ученых особо громким голосом обладают сейчас экономисты. Экономическая наука заявила о себе как о части естественной науки, как о сфере познания, свободной от моральных ограничений и от нравственных ценностей. Она якобы «изучает то, что есть», подходя к объекту независимо от понятий добра и зла и стараясь выявить «объективные» законы, подобные законам естественных наук. Субъект-объектные отношения человека и природы, десакрализация и дегуманизация мира, механистическое (техноморфное) мировоззрение получили в неолиберализме новую поддержку[9].

Дж. Грей пишет о том влиянии, которое эта сторона «общества знания» оказала на весь мир: «Даже в тех незападных культурах, где модернизация происходила без вестернизации их социальных форм и структур, воздействие революционного нигилизма вестернизации должно было подорвать традиционные представления об отношениях человека с землей и поставить на их место гуманистические и бэконианские инструменталистские воззрения, согласно которым природа есть не более чем предмет, служащий достижению целей человека» [103, с. 282].

Таким образом, в доктрине «общества знания» не произошло отхода от тех представлений о природе, которые стали господствующими в индустриальном обществе. Надо вспомнить, что попытки развить в рамках немеханистического мировоззрения (холизма) начала «экологической экономики», предпринятые в XVIII веке Линнеем и его предшественниками (Oeconomia naturae — «экономика природы», «баланс природы»), были подавлены всем идеологическим контекстом индустриализма. В XIX веке так же не имел успеха и холизм натурфилософии Гёте, который впоследствии пытались развить фашисты с их «экологической мистикой».

Можно сказать, что экономическая наука стала радикально картезианской, разделив экономику и природу так же, как Декарт разделил дух и тело. Попытка физиократов примирить «частную экономику» с «природной экономикой» — экономическое с экологическим — не удалась. И хотя долго (вплоть до Маркса) повторялась фраза «Труд — отец богатства, а земля — его мать», роль матери низводилась почти до нуля. Локк считал, что по самым скромным подсчетам доля труда в полезности продуктов составляет 9/10, а в большинстве случаев 99 процентов затрат. В фундаментальной модели политэкономии роль природы была просто исключена из рассмотрения как пренебрежимая величина.

Неолиберальная волна усилила и тот методологический индивидуализм, который лежит в основе антропологической модели современного западного общества. М. Хайдеггер в своей работе «Европейский нигилизм» ищет ответ именно на этот вопрос: «Спросим: каким образом дело дошло до подчеркнутого самоутверждения „субъекта“? Откуда происходит то господство субъективного, которое правит всем новоевропейским человечеством и его миропониманием?» [259, с. 266]. К чему же ведет это миропонимание Запада? Хайдеггер определяет это так: «Человеческая масса чеканит себя по типу, определенному ее мировоззрением. Простым и строгим чеканом, по которому строится и выверяется новый тип, становится ясная задача абсолютного господства над землей» [259, с. 311].

Согласно представлениям методологического индивидуализма, рынок распределяет ограниченные ресурсы в соответствии с выраженными через цену предпочтениями большого числа индивидов (так что эти предпочтения подчиняются закону больших числе). Очевидно, что здесь экономическая теория наложила на себя онтологическое ограничение: большинство заинтересованных в сделке экономических агентов не могут в данный момент присутствовать на рынке и выразить свои предпочтения — они еще не родились. Строго говоря, торги в этих условиях следовало бы признать незаконными. Это противоречие снимается в неолиберализме с помощью постулата о естественном эгоизме человека, который вкупе с «невидимой рукой» рынка обеспечивает равновесие и оптимум в распределении ресурсов. Отсюда выводится формула, якобы утраняющая проблему: «Что сделали будущие поколения для меня?». То есть, к «сделкам» с будущими поколениями требуют применить принцип эквивалентного обмена.

Отвергнув представления Подолинского об устойчивом развитии хозяйства, Маркс не использовал шанс принципиально перестроить политэкономическую модель. Лауреат Нобелевской премии по химии Ф. Содди (один из первых экологов — «энергетических оптимистов», автор блестящих лекций «Картезианская экономика», прочитанных в 1921 г. в Лондонской экономической школе) высоко оценивал гуманистический потенциал марксизма и считал, что «если бы Карл Маркс жил после, а не до возникновения современной доктрины энергии, нет сомнения, что его разносторонний и острый ум верно оценил то значение, которое она имеет для общественных наук». В 1933 г., вспоминая о подчеркнутых Марксом словах У. Петти о том, что труд — отец богатства, а земля — его мать, Содди предположил, что «скорее всего, именно ученики пророка забыли указание на роль матери, пока им не освежило память упорство русских крестьян»[10] [30, с. 165, 166].

Понимание того, что у человечества есть «долг перед будущим», который не связан с прямым обменом, есть часть традиционного знания всех крестьянских культур. Индейская поговорка гласит: «Мы не получаем блага природы в наследство, мы берем их в долг у будущего». У. Р. Каттон приводит такую историю: «В 1921 году голодную общину на Волге посетил корреспондент американской газеты, собиравший материалы о России. Почти половина общины уже умерла с голоду. Смертность продолжала возрастать, и у оставшихся в живых не было никаких шансов выжить. На близлежащем поле солдат охранял огромные мешки с зерном. Американский корреспондент спросил у пожилого лидера общины, почему его люди не разоружат часового и не заберут зерно, чтобы утолить голод. Старик с достоинством отвечал, что в мешках находятся зерна для посева на следующий год. „Мы не крадем у будущего“, — сказал он» [129, с. 21].

Как показали исследования антропологов, отношение человека Запада к природе, исключающее ответственность перед будущим, не является естественным, присущим человечеству как виду. Это — продукт знания, специфической идеологии индустриализма. К. Леви-Стросс в «Структурной антропологии» пишет: «Оно [развитие Запада] предполагает безусловный приоритет культуры над природой — соподчиненность, которая не признается почти нигде вне пределов ареала индустриальной цивилизации…

Между народами, называемыми „примитивными“, видение природы всегда имеет двойственный характер: природа есть пре-культура и в то же время над-культура; но прежде всего это та почва, на которой человек может надеяться вступить в контакт с предками, с духами и богами. Поэтому в представлении о природе есть компонент „сверхъестественного“, и это „сверхъестественное“ находится настолько безусловно выше культуры, насколько ниже ее находится природа… Например, в случае запрета давать в долг под проценты, наложенного как отцами Церкви, так и Исламом, проявляется очень глубокое сопротивление тому, что можно назвать моделирующим наши установки „инструментализмом“ — сопротивление, далеко выходящее за рамки декларированного смысла запрета.

Именно в этом смысле надо интерпретировать отвращение к купле-продаже недвижимости, а не как непосредственное следствие экономического порядка или коллективной собственности на землю. Когда, например, беднейшие индейские общины в Соединенных Штатах, едва насчитывающие несколько десятков семей, бунтуют против планов экспроприации, которая сопровождается компенсацией в сотни тысяч, а то и миллионы долларов, то это, по заявлениям самих заинтересованных в сделке деятелей, происходит потому, что жалкий клочок земли понимается ими как „мать“, от которой нельзя ни избавляться, ни выгодно менять…

В этих случаях речь идет именно о принципиальном превосходстве, которое отдается природе над культурой. Это знала в прошлом и наша цивилизация, и это иногда выходит на поверхность в моменты кризисов или сомнений, но в обществах, называемых „примитивными“, это представляет собой' очень прочно установленную систему верований и практики» [26, с. 301–302].

Тот факт, что принятие доктрины «общества знания» как системы постиндустриальных установок нисколько не изменили отношения к природе как ключевого блока мировоззренческой матрицы Запада, говорит современная экономическая практика. «Политбюро» мировой рыночной экономики — институты Бреттон-Вудс (МВФ и Всемирный банк) — продолжают не только использовать, но и распространять использование разрушительной для биосферы модели. Предпринятая под давлением экологических движений (и даже Конгресса США) «зеленая маскировка» означала лишь смену фразеологии и создание в МВФ и Всемирном банке «экологических подразделений», служащих ширмой. Не было даже речи о том, чтобы пересмотреть или хотя бы обсудить фундаментальные положения модели развития рыночной экономики.

Достаточно взглянуть на просочившийся в печать конфиденциальный меморандум Лоуренса Саммерса, который он, в бытность главным экономистом Всемирного банка, разослал своим ближайшим сотрудникам 12 декабря 1992 г.: «Строго между нами. Как ты считаешь, не следует ли Всемирному банку усилить поощрение вывоза грязных производств в наиболее бедные страны? Я считаю, что экономическая логика, побуждающая выбрасывать токсичный мусор в страны с низкими доходами, безупречна, так что мы должны ей следовать» (см. [38]).

Саммерс совершенно правильно и честно сформулировал проблему: поведение хозяйственных агентов диктуется определенной экономической логикой. Поиски злого умысла, моральные обвинения, к которым прибегают «зеленые», просто неуместны, если эта логика в принципе принимается гражданским обществом Запада.

Принятая многими странами программа МВФ («структурной перестройки»), ориентирующая их хозяйство на экспорт, привела к «экологическому демпингу» в огромных масштабах. Помимо размещения грязных производств, эти страны выдают концессии и ведут сами массовую вырубку лесов. В Гане с 1984 по 1987 г. экспорт ценной древесины увеличен (с помощью кредитов Всемирного банка) втрое и продолжается в таком темпе, что страна может остаться совершенно без леса. Экспортные успехи Чили частично связаны с массовой вырубкой реликтового леса юга страны и опустошительным выловом рыбы для производства рыбной муки.

Инвестиции в освоение Амазонии с участием Всемирного банка составили 10 млрд долл. Масштабы вырубки леса таковы, что только в ходе одного из проектов (Grande Carajas) будет очищена территория, равная Франции и Германии вместе взятым. Там строится металлургический комбинат мощностью 35 млн тонн стали в год, который будет работать на древесном угле (!), полученном при вырубке 3500 кв. км тропического леса в год. Вся продукция предназначена на экспорт и будет вывозиться по железной дороге в строящийся на расстоянии 900 км порт. Масштабы экологического ущерба от этого проекта не укладываются в привычные понятия [38].

Баландин объясняет это действием самого непосредственного фактора — принятием в индустриальном обществе экономической рентабельности за главный критерий успеха [58]. Эта категория сложилась в сфере научной рациональности, автономной от этических ценностей, в том числе экологических. Но научная обоснованность этого критерия кажущаяся, поскольку предмет экономической науки неразрывно связан с ценностями, и они вовлекаются в систему знания контрабандой. Этика общества, ставящего превыше всего прибыль, не просто допускает, но и поощряет сбрасывать издержки в «слабые» общества или по крайней мере возлагать их на все человечество и среду его обитания. Это делает технику средством углубляющейся дегуманизации биосферы, а человека — ее врагом.

В данном случае знание современного индустриального общества, задавая ложный критерий, служит инструментом обмана (и самообмана). Едва ли не главная индустрия «общества знания» — создание искусственного языка, понятий, в которых формализовано знание. Любой такой язык — «новояз», смысл каждого его слова выражает определенное видение предмета, определенную мировоззренческую установку. Бывает, что это искажает смысл, который придавался слову в естественном языке, выработанным постепенно в диалоге.

Вот пример: в обыденном языке четко разделялись понятия производство и добыча. В производстве человек создает нечто новое, частицу мира культуры. При добыче человек изымает из природы то, что она создала без усилий его рук и ума. Поэтому говорилось «производство стали», но «добыча нефти». Когда язык стал подчиняться теории (политэкономии), которая видит лишь движение стоимостей, стали говорить «производство нефти». Важнейшее мировоззренческое различение было стерто. Темпы извлечения невосполнимых ресурсов, которые природа накопила за 600 миллионов лет, общество стало принимать за производство благ.

Экологи приводят в пример знаменитую «лазейку» в налоговом законодательстве США 1913 г., дающую налоговые льготы за увеличение добычи нефти — для стимулирования «производства». Один автор пишет: «Поскольку „производство“ на самом деле означало добычу, это можно приравнять ситуации, в которой банк выплачивает процент при каждом изъятии денег со счета, а не при их вложении. Короче, это была правительственная субсидия на воровство у будущего» [129, с. 149].

Приравнивание добычи к производству так глубоко вошло в сознание, что даже в России экономисты приняли этот язык и говорят о том, как бы изъять в пользу общества у олигархов «природную ренту». Но прибыль от месторождений нефти нельзя считать рентой, ибо рента — это регулярный доход от возобновляемого источника. Земельная рента создается трудом земледельца, который своими усилиями соединяет плодородие земли с солнечной энергией. По человеческим меркам это источник неисчерпаемый. С натяжкой природной рентой можно считать доход от рыболовства — если от жадности не подрывать воспроизводство популяции рыбы. Но доход от добычи нефти — не рента, ибо это добыча из невозобновляемого запаса.

Английский экономист А. Маршалл в начале XX в. писал, что рента — доход от потока, который истекает из неисчерпаемого источника. А шахта или нефтяная скважина — вход в склад Природы. Доход от них подобен плате, которую берет страж сокровищницы за то, что впускает туда для изъятия накопленных Природой ценностей.

Самообман экономической теории виден и в трактовке проблемы «внешних эффектов» экономики (externalities). Под ними понимаются те социальные последствия экономической деятельности, которые не находят монетарного выражения и исключаются из экономической модели [125].

Примером является «парниковый эффект», который стал предметом дискуссии с 1905 г., когда его описал С. Аррениус и дал ему название. Разогревание атмосферы благодаря выбросам углекислого газа от сжигания больших количеств ископаемого топлива воспринималось на Западе с оптимизмом вплоть до 60-х годов, пока более широкие модели не показали риск негативных эффектов (опустынивание, угроза таяния льдов полярных шапок с повышением уровня океана).

Подлог равновесной модели рынка заключается в следующем. Нежелательный продукт производства (углекислый газ и «парниковый эффект») навязывается независимым экономическим агентам вопреки их предпочтениям и без соответствующей трансакции, то есть сделки, отраженной в движении денег. Поскольку речь идет о продукте, нежелательном для потребителя и наносящем ему вред (можно сказать, о «потребительной антистоимости» или «антитоваре»), деньги должны были бы выплачиваться покупателю в соответствии со спросом и предложением[11]. Если бы рынок был действительно свободным и наряду с меновыми стоимостями производил бы обмен антистоимостями, также представленными ценой, мнимое равновесие было бы сдвинуто самым кардинальным образом. Ни о каких ста миллионах автомобилей в США не могло бы быть и речи.

Сегодня автомобили являются главным источником выбросов в атмосферу газов, создающих «парниковый эффект». Какую компенсацию мог бы потребовать каждый житель Земли, которому навязали этот «антитовар», сопровождающий продажу каждого автомобиля? Реальная его «антистоимость» неизвестна так же, как и стоимость автомобиля, она определяется через цену на рынке, в зависимости от спроса и предложения. Уже сегодня психологический дискомфорт, созданный сведениями о «парниковом эффекте», таков, что ежегодная компенсация каждому жителю Земли в 10 долларов не кажется слишком большой. А ведь этот дискомфорт можно довести до психоза с помощью рекламы (вернее, «антирекламы»), как это делается и с меновыми стоимостями. Но уже и компенсация в 10 долларов означает, что автомобилестроительные фирмы должны были бы выплачивать ежегодно 60 млрд долларов. Это означало бы такое повышение цен, что производство автомобилей сразу существенно сократилось бы. Изменился бы весь образ жизни Запада.

В ответ на констатацию очевидных несоизмеримостей и неадекватности самих центральных догм экономической теории, экономисты сводят дело к технике расчетов и отвечают, что внешние эффекты не включаются в экономическую модель, потому что их трудно выразить методами монетаризма. Это негодное оправдание: мы, мол, ищем не там, где потеряли, а там, где светло. Сброс загрязнений в биосферу и ограбление будущих поколений возможны лишь благодаря идеологической, экономической и военной силе Запада. В этом нет ни правды, ни справедливости, ни естественного закона. Есть манипуляция общественным сознанием с помощью подлога в сфере знания.

Таким образом, ко второй половине XX века «общество знания» индустриального типа подошло к состоянию, когда техника как ипостась знания превратилась преимущественно в технику как миф. Техника стала восприниматься как магическая сила, и произошел тяжелый срыв в выполнении главной функции науки — давать достоверное знание о реальности и, прежде всего, выявлять ограничения, то есть указывать человеку на то, чего нельзя делать.

В XIX веке, перейдя в представлении экономической «машины» от метафоры часов (механика) к метафоре тепловой машины (термодинамика), политэкономия отвергла предложение включить в свою модель «топку и трубу» (невозобновляемые ресурсы энергоносителей и загрязнения) — ибо это означало бы крах всего здания рыночной экономики[12].

Впервые в явной форме это предложение было сделано в сенсационной книге У. С. Джевонса «Угольный вопрос» (1865), в которой он дал прогноз запасов и потребления угля в Великобритании до конца XIX века. Осознав значение второго начала термодинамики (хотя еще сохраняя надежды на возможность в будущем повторного использования рассеянной энергии), Джевонс дал ясное понятие невозобновляемого ресурса и указал на принципиальную невозможность неограниченной экспансии промышленного производства при экспоненциальном росте потребления минерального топлива.

Он писал: «Поддержание такого положения физически невозможно. Мы должны сделать критический выбор между кратким периодом изобилия и длительным периодом среднего уровня жизни… Поскольку наше богатство и прогресс строятся на растущей потребности в угле, мы встаем перед необходимостью не только прекратить прогресс, но и начать процесс регресса» (цит. по [30, с. 231]).

Джевонс ввел также понятия потока и запаса (stock — запас, капитал) ресурсов, обратив внимание на тот факт, что другие страны живут за счет ежегодного урожая (то есть потока солнечной энергии), а Великобритания за счет капитала, причем этот капитал не дает процентов: будучи превращенным в тепло, свет и механическую силу; он исчезает в пространстве. В переписку с Джевонсом вступили Гладстон и патриарх английской науки Дж. Гершель, Дж. С. Милль докладывал о книге в парламенте. Напротив, экономическая литература обошла книгу, которая регулярно переиздавалась в течение целого века, почти полным молчанием. Та проблема, которую поднял Джевонс, оказалась вне сферы экономической науки.

В 1881 г. Маркс отверг работу С. А. Подолинского, который предлагал включить в политэкономию проблему энергии. Та же судьба постигла работу Р. Клаузиуса «О запасах энергии в природе и их оценка с точки зрения использования человечеством» (1885). Объясняя смысл второго начала термодинамики с точки зрения экономики, Клаузиус сделал такие ясные и фундаментальные утверждения, что, казалось бы, экономисты просто не могли не подвергнуть ревизии все главные догмы политэкономической модели. Однако никакого эффекта выступление Клаузиуса, означавшее, по сути, смену научной картины мира, на экономическую науку не оказало. В наступившем веке электричества, как и раньше, говорилось о производстве — теперь уже электроэнергии.

Всякие попытки ввести в экономическую теорию объективные, физические свойства вещей, учесть несводимость их ценности к цене («несоизмеримость») сразу же вызывали жесткую критику из политэкономии. Эта критика резко усилилась в XX веке после начала широкого использования нефти и газа. Выступая против попыток ввести в экономику энергетическое измерение, Ф. фон Хайек в статьях 40-х годов XX века подчеркивал, что эффективность экономической науки зависит от систематического следования принципу субъективизма. Для экономики имеют значения только выраженные на рынке предпочтения атомизированных индивидов [30, с. 182].

Фон Хайек, уже с позиций неолиберализма, высоко оценил критику «энергетической социологии» В. Оствальда, которую с позиций хрематистики предпринял в 1909 г. Макс Вебер. Оствальд определял прогресс как расширение источников доступной энергии и повышение термодинамической эффективности ее использования. Вебер же доказывал, что прогресс определяется только монетарным методом — на рынке. Поэтому замена мускула (самой эффективной термодинамической машины) станком, использующим энергию ископаемого топлива, есть прогресс, если производимый товар оказывается дешевле. В господствующей экономической модели проблемы энергии просто не существовало.

Однако экономическая эффективность, определенная на рынке, в данном случае ведет к самообману, для обнаружения которого «общество знания» обладало достаточными когнитивными средствами. Они, однако, были блокированы сложившимися в нем социальными механизмами (идеологией и обслуживающими ее теориями, экспертизой и СМИ). В книге Ф. Коттрелла «Энергия и общество» (1955) был приведен подсчет: при механизированном выращивании риса в Арканзасе фермер экономит по сравнению с японским крестьянином, работающим мотыгой, 88 человеко-дней на 50 бушелей риса. Но при этом он вкладывает только в покупку трактора, горючего, электричества и удобрений, сумму, которая эквивалентна покупке энергии 800 человеко-дней (не считая затрат энергии на производство этих технических средств) [129, с. 58]. Экономическая эффективность очевидно вела к колоссальной энергетической неэффективности, которая рано или поздно должна была достичь критического значения.

Утверждая, что существование любой общей этики, ограничивающей субъективизм, есть «дорога к рабству», фон Хайек доводил до своего логического завершения идею свободы, лежащую в основе идеологии Запада. Так индустриальное «общество знания» превратилось в «общество потребления». Хайдеггер так предсказал траекторию развития общества, в основе социальной философии которого лежит субъективизм: «Безусловная сущность субъективности с необходимостью развертывается как брутальность бестиальности. Слова Ницше о „белокурой бестии“ — не случайное преувеличение» [259, с. 306][13].

Эта деградация понятия свободы в неолиберализме шла бок о бок с кризисом идеи прогресса. Таким образом, к концу XX века под сомнение были поставлены две фундаментальные идеи, положенные в основу мировоззренческой матрицы индустриализма как большого цивилизационного проекта.

Грамши предвидел это, уже исходя из опыта фашизма. Он писал в «Тюремных тетрадях»: «Несомненно, что сейчас идея прогресса идет к упадку, но в каком смысле? Не в том, что потеряна вера в возможность рационально господствовать над природой и случайностью, [а в том, что. — Авт.]… официальные „носители“ прогресса оказались неспособны к такому господству, так как привели в действие современные разрушительные силы, столь же опасные и вызывающие тревогу, как и те, что существовали в прошлом… Таким образом кризис идеи прогресса — это кризис не идеи как таковой, а ее носителей, которые сами стали „природой“, требующей обуздания» [100, с. 74].

Таким образом, кризис индустриального «общества знания» вызван не дефицитом познавательных возможностей конкретных естественных наук, а мировоззрением, сложившимся под влиянием всей системы знания как целого. Стало очевидно, что конкретное знание в этом обществе вовсе не обязательно ведет к конкретным действиям, оно перестало выполнять нормативные функции, которые на нее возлагало Просвещение. Например, уже в 60-е годы имелось достоверное знание о том, что чрезмерный вылов рыбы, превышающий темпы восстановления ее запасов, дает лишь сиюминутную выгоду и наносит большой ущерб будущим поколениям. Тем не менее, еще тридцать лет после этого чрезмерные уловы продолжались и даже нарастали.

Но речь идет не только о рыбе, таково отношение «общества потребления» ко всем жизненно важным ресурсам. Вот сообщение прессы от 16 апреля 2006 г.: «С сегодняшнего дня Великобритания условно исчерпала свои ресурсы и начала жить в долг. Дату наступления „дня задолженности“, при гипотетической опоре только на свои силы, рассчитали эксперты лондонского аналитического New Economics Foundation. Учитывая регенерацию экосистемы, воспроизводство промышленных товаров, сельскохозяйственной продукции и т. п., эта условная дата определяется каждый год. Однако тенденция не в пользу Великобритании. В 1961 году она оказалась в должниках у всего мира 9 июля, в 1981 году — 14 мая, а в текущем году — 16 апреля. В настоящее время производство продовольствия в Британии находится на самом низком уровне за последние полвека. В 2004 году страна перестала быть энергетически независимой и превратилась в нетто-импортера газа после падения добычи на месторождениях в Северном море…

При этом у королевства не самая худшая ситуация. Согласно докладу в этом году первыми в долг стали жить Голландия и Япония (2–3 марта) и Италия (13 апреля). В мае настанет черед Испании, Швейцарии, Португалии и Германии, а в июне — США… В мировом масштабе день, аналогичный 16 апреля в Британии, наступит 23 октября, утверждают исследователи. В целом если бы уровень потребления остальных стран мира совпадал с британским, то Земля смогла бы прокормить и обогреть человечество только до 1961 года. Сейчас для этого понадобилась бы ресурсная база трех с лишним планет» [48].

Этот феномен стал объектом социологии знания, и вывод был неутешительным: «Будущее не голосует, оно не оказывает влияния на рынок, его не видно. Поэтому настоящее стало красть у потомков». Красноречивее всего этот кризис проявился в цитадели «общества знания» — США. В предисловии в книге Каттона об этом сказано так: «После Второй мировой войны мы, американцы, до такой степени стали верить в научно-технические чудеса, что для нас перестали существовать физические ограничения… Следующее после войны поколение, несмотря на все большую зависимость от импортируемой нефти… продолжало цепляться за миф о технологическом разрешении любых проблем. Этот миф назывался „Проект Независимость“. Напомню: наши ученые, которым мы, безусловно, доверяли, должны были разработать способы, позволяющие Америке стать самодостаточной в обеспечении себя энергией (предположительно к 1980 году!)…

В 1957 году выходит книга под названием „Следующие сто лет“ с изложением „маршрута“, по которому должны двигаться страны в эпоху сверхтехнологий; ее авторы — известный геохимик д-р Харрисон Браун и его коллеги из Калифорнийского технологического института. Книга возникла после ряда семинаров, проведенных с участием директоров тридцати ведущих корпораций США. Воодушевленные идеей о неисчерпаемости энергии, авторы излагают свое видение грядущей „технико-промышленной цивилизации“…

„Золотой оптимизм 50-х“ получил свое дальнейшее развитие в докладах Комиссии Рокфеллера (1959–1960 гг.). Исследования, проведенные под руководством Дина Раска, Генри Киссинджера и Артура Бернса, рассматривались прессой как неофициальные правительственные документы, определяющие будущее Америки.

Рокфеллеровские эксперты одобрили сверхтехнологическое будущее, заявив: „Новые технологии, более эффективные способы добычи ресурсов, новые приложения откроют перед нами новые миры. Уже сейчас можно различить контуры будущего, в котором мирный атом приведет к неограниченной энергии и материалам“… Освоить управляемую термоядерную энергию предполагалось через десять, максимум, тридцать лет. Комиссия предлагала Соединенным Штатам перейти от философии экономии ресурсов к политике, определяемой как „мудрое управление изобилием“… Такие откровения оказали сильное влияние на национальных лидеров и их представления о возможностях науки и техники. Это влияние можно почувствовать в общем энтузиазме и фантастических проектах того времени, которое впоследствии окрестили „парящими шестидесятыми“… Вера во всесилие науки глубоко проникла как в правительственные круги, так и в народ» [129, с. 8–10].

Сегодня, на исходе первого десятилетия XXI века, накопилось достаточно отрезвляющих сигналов, которые заставляют существенно скорректировать тот проект постиндустриального «общества знания», который был разработан в обстановке технократических иллюзий.

Глава 5

«Общество знания» и его двойники: критический эксперимент 11 сентября 2001 года