Каменный пояс, 1978

— И организую! Человека давай.

— А где его взять? — Захар Петрович развел руками.

Человек нашелся. Марфа Егоровна, прослышав про Иванову нужду, сама назвалась в поварихи. Не мешкая, Иван Михайлович усадил старуху в коляску мотоцикла и помчал на склад за провизией и посудой. Доставил повариху на табор, еще раз сгонял в деревню, привез десятка четыре кирпичей и глины на раствор. К вечеру того же дня рядом с будкой была выстроена печка.

Покончив с этим делом, Журавлев опять ударился в обход своих владений, а когда вернулся, на плите булькало в чугунах душистое варево. Сама же повариха, поджидая едоков, сидела в тенечке и напевала, как по Дону гуляет казак молодой.

Журавлев тоже нырнул в тень, снял фуражку, стер рукавом пот с лица.

— Веселый ты человек, Егоровна, — сказал он.

— Я свое отплакала, — ответила Марфа. — Живу долго, вот и вышла нехватка в слезах… Что в поле-то деется?

— Да деется… Местами лег хлеб… Ничего, елки зеленые! Сейчас нам норму одолеть, а потом пойдет. — Журавлев глянул на часы. — Скоро ужинать прибегут, готовься, Егоровна.

— Сготовлюсь. Не на такую артель бывалочи варивала. Мне это дело не в тягость, ей-бо! Серчай, говорю, Захар, не серчай, а контору твою убирать не буду. Обозвал вредной старухой.

— За что? — голос у Журавлева серьезен, а глаза смеются.

— За просто так. Взял и облаял. Ей-бо!

— И ты стерпела?

— Как же!. Речи, грю, мои не по нутру? За избу сердишься? Возьму вот и расскажу всем про твой с Гришкой тайный совет. — Марфа Егоровна понизила голос и оглянулась по сторонам. — Как есть тайный! Гришка-то что? Не глянется Гришке на свинарнике свинячий дух нюхать, вот и ходит, должность просит. Не могу, грит, на простой работе находиться. А Захарка остерегается. Через тебя, грит, неприятности имею. Но все ж посулил к зиме бригадиром Гришку поставить. Ей-бо!

— Бригадиром? — изумился Журавлев. — Но это мы еще посмотрим!

— Знамо, посмотрим, — подтвердила Марфа Егоровна и приступила к исполнению своих непосредственных обязанностей. Раскинула под березами клеенку, поставила в центр тарелку с ворохом крупно нарезанного хлеба, разложила ложки по числу ожидаемых едоков. И как раз ко времени управилась. Из-за леса, приминая таловый молодняк, выскочил старенький ДТ-54 и замер в некотором отдалении. Из кабины выбрались Валерка и Пашка.

— Это что за новости? — протяжно спросил себя Журавлев.

Рывком поднявшись, он метнулся к трактору, и тут же Марфа Егоровна услышала его заполошный крик:

— Сила есть — ума не надо? Круши подряд! Сколь говорить вам, елки зеленые, чтоб одну дорогу к табору знали? Ну, благодетели! Ну, работнички!

— Прямиком быстрее, — оправдывается Валерка.

— Думать надо! — посоветовал Журавлев. Еще бы покричал, но тут подъехали Сашка и Антон.

— Что долго? — спросил их Журавлев.

— Да вот он все, — Сашка указал на друга. — Захватил половину полосы и не пускает. За выработкой парень гонится. А мы тихонько, зато не валки, а стрелки!

Последним к табору лихо подкатил Андрюшка, бойко слетел с комбайна.

— Уже рубают! — возмутился он. — Работать их нету, а к столу первыми лезут… Пропустите, граждане, пропустите на почетное место.

— Рожу умыл бы, — сказала ему Марфа Егоровна. — Срамота глядеть.

— Я на работе, — ответил Андрюшка и подвинул к себе объемистую миску с борщом. — Всякими умываниями можно уборку сорвать.

Поглядывает Журавлев на ребят, и все ему понятно, все приметно. Куражатся, храбрятся, а вон как набило их по бороздам, вон как подрагивают руки…

День кончается, а работа не кончена. Такой распорядок у страды — удлинять день и ужимать до предела ночь, откладывая на потом сон, личные и всякие прочие дела, не имеющие отношения к обмолоту, сдаче хлеба, пахоте.

Испытание огнем

Как и рассчитывал Журавлев, его комбайнеры через несколько дней одолели-таки норму, приноровились соразмерять скорость машины с густотой и высотой хлеба, с неровностями поля, чтобы комбайн не спотыкался и не клевал жаткой землю. Сперва Антон твердо вышел на норму, за ним поспели Андрей и Сашка. Трактористы журавлевского звена тоже не сидели сложа руки.

А солнце жарит и жарит. Белесое небо чисто, ветер дремотно-вял. Временами наскочит, опахнет зноем и опять свалится где-то в кустах, запутается в густой зелени берез…

Близко к обеду Марфа Егоровна надумала удивить ребят. Подобрала подол длинной юбки, подхватила корзину и ударилась по ближним колкам на поиски грибов. Через какой-то час выбрела на недавно выкошенную поляну и ахнула: по всей поляне разбежались толстоногие подосиновики. С одного места корзину нарезала, да еще пришлось фартук снять и в него уложить целый ворох грибов.

На обратной дороге, на подходе к табору, встретился ей Григорий Козелков. Бредет, загребая пыль, мотает пьяной головой.

— Эка страсть в жару водку хлестать! — сказала ему Марфа Егоровна и пошла себе дальше. Григорий был расположен к разговору и увязался за старухой.

— Для успокоения души, — бубнил он. — Поминки у меня сегодня… Тридцать лет прожил. А зачем? Нет, ты скажи мне, зачем?

— Небеса коптить, — ответила Марфа Егоровна.

— Может быть… Скончалась моя молодость тихо и незаметно, как набожная старушка.

— Ты старух не задевай! — обиделась Марфа Егоровна. — Они молодым во как нос утрут! Нету в тебе, Гришка, ни стыда, ни совести. Ей-бо! Чего намедни мать со слезами ходила, а? Чего, беспутная твоя башка, по лесам шастаешь? Чего потерял?

— Не знаю, — ответил Козелков.

— Ляжь вон под куст да проспись.

— Нет! — заартачился Григорий. — Пойду муравьев дразнить. Очень люблю… Они огня боятся, носятся как шальные, трухлявый дом спасают… Пропади все пропадом!

Козелков свернул в сторону от дороги и зверем полез по кустам, только треск пошел.

— Свихнулся, ей-бо! — решила Марфа Егоровна. Взглянув на солнце, она заторопилась: явятся парни на обед, а у нее ничего не готово.

Едва перебрала и очистила грибы, едва уместила на плите две сковородки и запалила в печке березовый сушняк, как приехал на табор Сергей.

— Здравствуй, кормилица! Не моришь мужиков голодом?

— По работе и кормежка, — засмеялась Марфа Егоровна. — Косить нынче кончаем. Уж расстараюсь ради такого дела. Погодишь, так и тебя накормлю.

— Погодить можно… Иван Михайлович где?

— В мастерскую бегал за какой-то железякой, а теперь, поди, у трактористов. Ремонт делают. Вон за тем осинничком, супротив лога.

— А я подарок привез тебе, Егоровна. Помнишь, фотограф был?

— Карточку прислал? — Марфа Егоровна начала вытирать о фартук руки. — Дай-ка гляну.

— Бери выше, Егоровна! — засмеялся Сергей и нарочито медленно достал из кармана свернутые трубкой газеты. — Пропечатали тебя, Егоровна, теперь весь район нашу повариху знает.

Марфа Егоровна осторожно взяла газету, глянула на свой портрет, напечатанный на первой странице, и часто заморгала, зашмыгала носом. Она бы тут же и заревела, да Антон помешал. Он с шиком подкатил к табору, осадил комбайн и с видом человека, знающего себе цену, направился к Марфе Егоровне и Сергею. Но в последний момент озорство взяло верх. Подкинув ладонь к козырьку фуражки, он отрапортовал:

— Разрешите доложить. Комбайнер Антон Кондратьевич Бурин закончил работу на вверенном участке. Санька и Андрюха добивают последнюю загонку. Техника и личный состав находятся в удовлетворительном состоянии, происшествий нет!

— Вольно, — сказал ему Сергей.

Тут только Антон обратил внимание на растерянный и необычный вид поварихи.

— Ты чего, баба Марфа, жмуришься? — спросил он. Марфа Егоровна протянула ему газету. Антон протяжно свистнул, обнял повариху и закружил ее.

— Причитается с тебя, баба Марфа! — кричал он.

— Будет тебе, шалопутный!

— Нет, все равно причитается! — упрямился Антон.

Они препирались до тех пор, пока не собралось на табор почти все звено. Не было Журавлева и Виктора — они все еще возились у трактора.

Когда Антон, потребовав внимания, объявил о неожиданном прославлении поварихи, поднялся радостный гвалт. Удивил всех Сашка. Незаметно исчезнув, он вскоре вернулся и вручил поварихе букет ромашек. Старуха была сильно растрогана, но все же не утерпела кольнуть Антона:

— Вот хорошие-то парни как делают.

— У меня и другая новость, — сообщил Сергей. — Из района передали, что по итогам пятидневки лучший результат на вспашке зяби у Федора Коровина и Павла Ившина. С чем и поздравляю.

Федор и ухом не повел, зато Пашка покраснел от избытка радости.

— Ничего работнули, — сказал он. — Утерли нос некоторым комбайнерам.

— Все бы так утирали! — заволновался Андрюшка. — Тут не знаешь, с какой стороны подползать к поваленной пшенице, а вам что, газуй да газуй. Хоть с закрытыми глазами.

— Ничего, — успокоил его Сергей. — И у вас есть возможность отличиться на подборке. Завтра начнем обмолот в логу. Отменная там пшеница.

— Вот и конец весеннему спору, — задумчиво, как бы сам себе сказал Федор.

В это время из леса послышался невнятный, но тревожный крик. Минуту спустя на чистой прогалине показался Виктор. Размахивая руками, он бежал к табору.

— Гори-и-ит! — захлебывался в крике Виктор. — По-жа-ар! Хлеб в логу пластает!

Подбежал. Глаза навыкате, ошалевшие.

— Тушить надо! Не успеть дяде Ване, все займется! Да не успеть же ему! Чего стоите!

Первым от испуга и неожиданности очнулся Федор.

— А ну, живо! — скомандовал он. — Пашка, дуй к трактору, гони в лог. — Пашка кинулся бежать. — Куда?! На мотоцикле! Топор у нас где? Где топор, спрашиваю? Живо!

— Топор-то зачем? — не понял Антон.

— Ветки рубить, огонь забивать… Живо, пошли!

Ребят с табора как ветром сдуло. Федор повел их кратчайшим путем до лога — через высохшую кочковатую болотину.

— Я-то чего стою? — опомнилась Марфа Егоровна. — Подсоблять надо! — схватив пустое ведро, она побежала за ребятами…

Дико озираясь, на табор пришел Козелков.

— Я не хотел! — кричал он осипшим голосом. — Я нечаянно!

Здесь его, лежащего у вагончика, обнаружил Кузин, завернувший к Журавлеву во время объезда бригад.

— А ты чего тут? — удивленно спросил он Григория.

Тот молчал и размазывал по лицу грязные слезы.

— Чего слюни распустил? Народ где?

— На пожаре они…

— Какой еще пожар?

Крутнувшись на месте, Захар Петрович заметил дым, встающий над лесом. Похолодев от ужаса, он рывком, как щенка, приподняв Григория с земли, затряс.

— Что горит? Где?

— Хлеб… Там, в логу. Я не хотел! Я нечаянно!

— Что — нечаянно? — рявкнул Кузин. — Ты пожар устроил?

— Вы же сами, — залепетал Козелков. — Вы же говорили, чтоб градом лог выбило… Журавлев покоя не даст… Я решил… Нет! Я муравьев дразнил… Я соображаю. Загорелось по халатности. С Журавлева можно спросить… Меня никто не видел…

Оттолкнув Григория и уткнув лицо в ладони, Захар Петрович побежал в сторону пожара. «А почему темно? — колоколом гудело в голове. — Почему темно стало?»

…В горячке Журавлев начал пахать близко к огню, вырвавшемуся из сосновой посадки. Сильное пламя без задержки одолело черный, плужный след и пошло дальше, завиваясь спиралями и выстреливая жгуты горящей пшеницы. Отступив в глубь поля, Иван Михайлович стал прокладывать новое заграждение.

О чем он думал в эти минуты? О том, скоро ли Виктор приведет подмогу? О том, что гибнет хлеб, взращенный его руками? О том, успеет он или не успеет пройти хотя бы два следа?..

Когда поспела подмога, старенький трактор, пропитанный соляркой, уже горел, но все еще ходко бежал по полю, и гудящее пламя, наткнувшись на пахоту, нехотя оседало и гасло…

Иваново поле

Завтра я уезжаю. Еще раз перечитываю свои записи. Так ли я понял все, что здесь произошло?

Напоследок осталось у меня одно несделанное — сходить в Заячий лог, на Иваново поле. Кузин назывался в провожатые, но мне надо побыть одному.

Ровная белопесчаная дорога сперва шла прямиком, через поле, потом обогнула Горькое озеро, пахнущее гнилью, потом опять прямо и прямо по затухающим кострищам березняков и осинников. Сбрасывая листву, лес как бы уменьшился в размерах: летом каждая рощица кажется огромной, теперь же с одного края ее хорошо просматривается другой край. Вот так и с журавлевской жизнью. Она проста и сложна. А происшествие в Заячьем логу — лишь случай, один из вероятных. Это могло произойти когда угодно и где угодно, и он, Журавлев, поступил бы только так и никак иначе.

Иваново поле уже вспахано. Черный покров его, напитанный осенними дождями, уныл и величав. Я обошел Заячий лог по закраине, увязая в хрусткой листве, добрел до той сосновой посадки, половина которой желта и мертва. Здесь развлекался Козелков и упустил огонь в сухую давно не кошенную траву. Теперь я почти вижу, как жарко горела податливая хвоя, как гонимый ветром и жадностью огонь прополз по траве и валежинам на поле и кинулся на выжаренный солнцем хлеб.