Помоги проекту - поделись книгой:
— Чего тут непонятного? — удивился Макар Зосимович. — Государство у нас народное?
— Это смотря как.
— Народное, народное. Ты вот, дядя Игнат, войну воевал. Аполлинарий Матвеевич в Казахстане служил. А сын Сергеевны вообще большим человеком был, возил председателя на «газике», царство небесное.
— Не томи, — поторопил оратора Захарка Замеряйлов.
— Я и говорю. Соберём ходока, пускай идёт в Москву, оттуда прямо в космос. С такой верхотуры всё как на ладони. Они сейчас, как электрички от Рязани, в небо по расписанию.
Народ ахнул. Клевавший носом Егорка Пилеев окончательно сморился, Фёдор Куролесов, неизвестно где набравшийся, полез щупать незамужнюю Вальку Горлову, получил от сидевшей рядом жены по морде и быстро успокоился, потеряв интерес к научной конференции. Один только Макар Зосимович кипятился.
— Дело верное, — сказал он, рисуя пальцем круги на скатерти. — Всё равно лучше, чем ждать, пока Дашка сама явится.
— А то! — поддакнул дед Игнат. — Это оно только на первый взгляд необычно. Я вон, тоже раз на ель влез, думал — назад не спущусь. А германец из пушки шарахнул, так слетел раньше сапогов с портянками!
Бабы захихикали, дед Игнат довольно прищурился.
— Ну ты сравнил тоже, — сказал деревенский скептик Сидор Петрович. — То ель, а то космос! Он повыше, чем сто елей будет. А может, и двести. Соображай разницу.
— Так я и говорю, космос не ель.
Сидор Петрович сонно чинил ботинок в свете фитиля лампы.
— Развели базар, — съехидничал он. — Чего балаболите? Космос, космос… Может, нету никакого космоса? Враки для дураков. Может, там фанерка с картинкой прибита? Вон, как в Угрееве — «Аграрный Нечернозёмный Банк построил для вас дома». Фиг он нам построил, а не дома! Срам висит, свалку прикрывает.
Макар Зосимович укусил большой ноготь.
— Как это нету? Ты чего? Должен быть… Ты когда носки сушиться вешаешь, и те на верёвку цепляешь. Нельзя небу без космоса! Иначе оно держаться наверху не станет. Усёк?
Приподняв голову, Егорка Пилеев размял щёку ладошкой и зевнул.
— Мне завтра рано вставать, — сказал он. — Голосуем, кто за то, чтобы отправить делегата в космос?
Народ стал поднимать руки, стесняясь и поглядывая друг на дружку. Макар Зосимович посчитал голоса. Вышло десять «за» и десять «против». Переголосовали. Получилось ровно наоборот, кто голосовал «за», повернули «против», но общий счёт остался прежним — десять на десять. Вся надежда оставалась на имевшую привилегию Сергеевну.
— При коммунистах с космосом легче было, — сказал Макар. — Ты-то, Сергеевна, в струе прогресса или как?
— Я за, — проплакала Сергеевна в платочек. — Лишь бы коза назад вернулась.
Собственно, никто не был против, чтобы отправить делегата от Косой в космос, сработал чисто российский рефлекс.
— Теперь о главном. — Макар Зосимович навис над столом. — Кого нарядим в космос, товарищи?
Несознательный народ лузгал семечки, покидать Косую в разгар летнего безделья никому не хотелось. Дел по горло. Один Аполлинарий Матвеевич, желавший вызваться делегатом, промолчал от природной скромности. Всё равно ведь никому другому не доверят.
— Ну. — Макар Зосимович покосился на Крутенкова, не замечая сердитого румянца его жены. — Предлагаю…
— Не пущу! — Глафира Крутенкова встала на защиту мужа грудью, заслонив свет от керосинки. — Вдовой хотите сделать? Сына сиротой оставить? Вы бы, дядя Макар, сами в свой космос шли… Нечего других подбивать.
— Да ты что, Глаша? — остолбенел Макар Зосимович. — Мне нельзя, у меня плоскостопие! Да и про космос, если честно, ничего не знаю. У нас тут один специалист по звёздам — твой. Кого же ещё послать? Спросят в Москве про Альдебаран, а я ни гу-гу, неудобно получится.
Аполлинарий Матвеевич обнял жену, на широком плече Глафира разрыдалась, вызвав сочувствие женской половины.
— Пиши письмо в космос, пускай кому положено глядит, — окончательно раскисла Глафира, понимая, что мужа не отстоять.
— Нельзя, — вздохнул Макар Зосимович. — Они нашей Дашки в глаза не видели. Знаешь сколько коз в России? Как они её искать будут, по особым приметам? Ты спроси у Сергеевны, есть ли у неё фотокарточка козы?
Сухонькая Сергеевна отрицательно покачала головой. Не было фотокарточки, не додумалась снять козу на портрет. Хлюпнув носом, Сергеевна тоже заплакала, из солидарности. Как баба бабу, она понимала Глафиру, но и козу жалко.
— Нечестно! — встала Катька Загорулько, известное жало бабской половины. — Давай ещё одного кандидата.
— Зачем?
— Чтобы честно! Чтобы выбор.
Мужская половина тихо посмеялась, закусив благотворительный самогон луком.
— Вот тебя и отправим, — дыхнул на Катьку сонный Егорка. — Чтобы по чужим сараям не шлялась и языком много не молола.
— Меня нельзя, не бабье это дело.
И завертелось — гав, да гав! С космоса перешли на корыта, на бабью долю, на мужиков-сволочей… Вот так всегда с бабами — ты ей про научный прогресс, она пелёнками по морде!
Перебранку остановил Захар-старший, ходивший глотнуть свежего воздуха и в сенях угодивший в жестяное корыто. В дверном проёме появился слегка ошалевший, с большой лиловой шишкой. Пошарив глазами чуб отпрыска, остановил взгляд на лице Ширяева.
— Слышь, Макар, — спросил он с порога. — А этим, как говорил, искусственным телом, может быть любое?
— Ну, в общем.
— Ага. Ну так и забирайте моего Захарку — искусственней не найдёшь, для родной науки ничего не жалко. Всё равно целый день баклуши бьёт, валяется на завалинке и лыка не вяжет. Хоть польза будет. Дома одного не оставишь, всю заначку отцовскую, щенок, вылакает!
Деревенский скептик поднял подбородок от ботинка. Захар-младший спал на столе, шевеля губами. Макар Зосимович почесал за ухом, прикинув, как Захар Захарович станет смотреться в космосе? С опухшим-то лицом… Оба Замеряй-лова, старший и младший, имели удивительную способность быстро переходить из твёрдого состояния в газообразное, особенно когда подворачивались под руку подходящие для этого дела химические реактивы.
— Нет, Захар не пойдёт. — Макар Зосимович покашлял в кулак. — На орбите валяться некогда будет, там козу искать надо. Захар твой такого наглядит, потом придётся в космос лезть, снимать оттуда. Устойчивое нужно тело в космосе, чтобы с первого стакана не падало.
Народ зашумел.
— Верно, верно. Ему и нужного направления не придашь, всё тянет налево…
Безучастная ко всему, Сергеевна опять шмыгнула носом и заскулила, вспомнив ласковое и тёплое вымя Дашки.
— Дашку жалко. Съедят её волки-то. Вы, мужики, поскорей решайте, кому наверх лезть.
Кроме желавшего
— Поздравляю. — Макар Зосимович пожал руку первому космонавту и полез лобызаться. — Давай почёмкаемся… Значит, так, завтра с утра, часиков в шесть, собирай вещички и дуй в космос. Будешь пролетать над Косой, посигналь, чтобы мы, значит, знали.
— Ага, — подлез под руку Федька Куролесов. — Ты если сверху увидишь, что к козе кто-нибудь пристал, не жди, прыгай вниз и свисти. Мы подтянемся, так дадим, мало не покажется.
Лишь один деревенский скептик выразил кислой миной глубину сомнения.
— Так они его и пустили в космос. Ждите. У самих с местами туго. Страна большая, космос один. Кому корову глядеть, кому слово на Луне царапать, а кому и просто так с неба на землю плюнуть. Много вас таких дураков.
Нытьё Сидора Петровича проигнорировали.
— Я вот слышал, в космос по одному не пускают. — Пьяный Захарка поковырял в ухе бумажной пробкой. — Такая ялда у них круглая, вроде Калошиной бочки, тесная. И там их трое — рулевой, командир и человек из органов.
— Ничего, подвинутся, — успокоил Макар Зосимович. — Они в космос без дела ходят, неужели человеку в беде не помогут? А мы им потом за добрую помощь лукошко ягод насобираем. Правда, Глаша?
Убитая горем Глафира промолчала. Зато остальной народ дружно загалдел — ив самом деле, ягоды — пустяк, а людям в космосе, наверное, приятно будет. У них же там ничего не растёт на орбите, кроме крапивы!
Заботу о первом космонавте доверили супруге, пообещав всем миром прийти провожать. Дед Игнат давал под руку советы.
— Шапку накрест повяжи.
— Ты, поди, тоже в космосе бывал? — Егорка подмигнул бабам: варежки пошире открывайте, сейчас начнётся.
— Ну, бывать не бывал, — сощурился дед Игнат. — Но близко приходилось.
— Ну и как там, небось жара? — не унимался Егорка.
Поплевав на жёлтый от курева палец, дед залепил самокрутку.
— Дурак ты, Егор! — сказал он. — Откуда там жара? Там же воздуха нету! Магадан там, а не Гагры. Слышь, Глафира, пускай Матвеевич с собой лыжи возьмёт и рейтузы потеплее.
Расходились от агронома за полночь. Не вернулись двое — Дмитрия Петровича Кузякина, спонсора посиделки, впопыхах забыли в тёмном углу, а здорово перебравший Захарка Замеряйлов ещё долго горланил песню про танкистов за околицей. Ему в такт ржала Калоша в стойле да бухал в темень ночи дворовый пустобрёх на цепи, болезненно реагируя на Захаркины таланты.
В ту ночь, как никогда ранее, разумное человечество Косой оказалось близко к осуществлению мечты — походу живого человека в неприкрытый космос.
Конечно, портретная галерея восемьсот двенадцатого года в Эрмитаже побогаче будет, но не представить ключевых героев повести — непростительное свинство.
Итак, Глафира Петровна Крутенкова, в девичестве Невеличко. Лейтмотивом и смыслом жизни Глафиры Невеличко была Любовь. Именно Любовь и именно с большой буквы. В детстве это не доставляло больших хлопот родителям, хотя и вышвыривать из дому вечно просящих жрать котят, щенков, плешивых собак, ворон с перебитыми лапами и полудохлых ежиков, согласитесь, занятие не из приятных.
— Где Тотошка и Колючка с Фантиком? — каждое утро рыдала Глаша за тарелкой каши.
— Ушли по делам, — отвечал суровый отец, примеряя резиновые сапоги. — Вслед за Барсиком, Пончиком, Пупочкой и мышонком Жужей. Я никого не забыл?
Глаша ела кашу пополам со слезами, и любящее сердце её наполнялось томительным ожиданием. Участи российских баб — ждать Глафира Невеличко обучилась рано. Вслед за ужонком Пупочкой и мышонком Жужей исчез папочка. Не вынес яркого колорита Косой, сварливого характера Глашиной мамы и вечной безработицы колхоза.
Повзрослев, девушка переключилась на более весомые объекты для любви. Сначала влюбилась в Сидора Петровича — тот имел троих взрослых сыновей, вторую жену и кучу нажитых непосильным трудом болячек. Однако страсть к Сидору Петровичу не вышла за рамки девического увлечения и быстро погасла. Потушил её не кто иной как заслуженный красавец всея советского кинематографа — Максим Исаевич фон Штирлиц.
История почти мистическая, развивалась в соответствии с канонами жанра. Фотографию артиста Тихонова Глаша нашла в журнале «Киномир» от семьдесят лохматого года. Взглянула на неё, слегка подёрнутую плесенью, и ахнула, схватившись за сердце, — вот он, принц мечты. Конечно, кто такой Тихонов и почему он носит красивый чёрный пиджак с белой петлицей, красной повязкой и одним погоном, Глаша не знала. Точёным показался облик артиста. Да и угасающая любовь к Сидору Петровичу требовала немедленной сублимации. Слава богу, снимок — только по пояс, и ниже для Глафиры ничего не существовало, кроме тумана девичьих грёз.
Впрочем, в Тихонове Глаша тоже быстро разочаровалась. Она подходила к нему со всей любовью, которая только имелась в безразмерном сердце, — и гладила фотографию, и целовала, даже пыталась кормить с ложечки, но заслуженный эсэсовец оставался глух, как стена сарая, в котором его откопали. Даже не подмигнул ни разу! Так и смотрел с комода каменным взглядом решительного нордического лица мимо изнывающей Глаши, в сторону крупнейшего в Европе свинарника.
Глафира обиделась, утёрла слезы. Прокляла навеки чёрствую мужскую любовь! Вместе с ней и бессердечного эгоиста Тихонова, засалившегося от поцелуев до чумазой неузнаваемости.
— Это все мужики сволочи такие! — наставляла Глафиру лучшая подруга, успевшая годом ранее выскочить за Федьку Куролесова. — Все до одного! Ты им любовь, они тебе футбол с рыбалкой… Я вон своего уже год скалкой колочу, хоть бы слово благодарности сказал, скотина такая!
Глаша слушала опытную подругу и, вздыхая, вытирала красные глаза платком, по инерции размышляя — как там бедный Тихонов, один в сарае, не кормленный и не целованный.
Кстати, до армии Аполлинария Крутенкова Глафира в упор не замечала — обычный какой-то, без кителя. После демобилизации другое дело — вернулся Аполлинарий Матвеевич в родную деревню весь в орденах — комсомольский значок с левой стороны, — и дрогнуло сердце. Не знаю, как скрипел зубами от досады брошенный Тихонов, но стала Глафира Невеличко захаживать к Крутенковым на огонёк. Благо, поле для женской деятельности имелось, папаня крутенковский тоже сбежал, когда Аполлинарию в утробе не исполнилось и трёх месяцев. От помощи по хозяйству кто откажется?
Аполлинарий Матвеевич не такой красавец, как Штирлиц, но пылче фотографии — точно. Предложение Глафире сделал решительно, со свойственной изобретательностью, на промятом диване, с которого глядел на звёзды через трофейный бинокль деда Игната.
После девяти месяцев раздумий родила Глафира сына Никиту и переехала в избу Крутенковых. Бывший агроном написал на тетрадном листочке удостоверение, что, данной ему властью человеческого гражданина и именем сельсовета, он назначает их мужем и женой.
Стала Глафира жить-поживать, мужнины рубашки стирать заодно с пелёнками. Всё бы ничего сложилось в бабской судьбе, муж — умница, почти не пьющий, сын лапушка, бойкий карапуз, но никак из головы Аполлинария Матвеевича космос не вылазит. Заколотил прочно, скалкой не выколотишь.
Глафира Петровна сильно ревновала мужа к космосу. Пыталась устраивать сцены, но потом смирилась. От бессилия. Так и лежала ночами, мучаясь в сомнениях — кого это нынче муженёк её звезданутый обнимает, причмокивая во сне губами, — то ли грудь её тёплую и розовую, то ли Луну свою, галактически развратную.
Когда Макар Зосимович предложил послать мужа в космос, козу глядеть, Глаша чуть в обморок не упала. Угадал, подлец! Плеснул рассола на старую рану. Все глаза в ночь выплакала, кусая подушку. «Вот ведь кобель непутёвый, — горевала она. — Я ему жизнь отдала, а он и рад, что к космосу своему уходит… Ох, верно Танька говорила — нету у мужиков совести. Не приделал Господь. Вот где пониже, там приделал, а совести пожалел. Наверное, от того, что сам мужик. Была бы богом баба, нашенская, с пелёнками и мужьями-пьяницами окаянными, поглядела бы я…»
Весть о запуске первого человека в космос застала Макара Зосимовича Ширяева за вырезанием свистульки. Пристал к нему конопатый Серёга, Федьки отпрыск, — сделай да сделай! Вот и пришлось философу вспомнить рукоделие. Сначала из сосновой дощечки он сделал коня, но тот получился слишком неказистый. Потом из коня Макар Зосимович сделал собаку. Немного подумал и, под любопытными взглядами соседских сорванцов переделал собаку в бобра, до того непохожего, что недрогнувшей рукой срезал лишнее и получил искомый результат — абсолютно гладкую и круглую палочку.
— Так даже красивее, — обрадовался Макар и вручил свистульку лупоглазому Серёге. — На, владей, дырки завтра доделаю.
К дому Аполлинария Матвеевича пошли первые зеваки, желавшие поближе посмотреть на исторический запуск. Макар Зосимович отряхнул стружку, спрятал в карман складной нож и, вздохнув так, словно самому предстояло лезть в безвоздушный космос, направился к калитке.
Аполлинарий Матвеевич уже поднялся. Выкурив две цигарки, ходил по избе, волнуясь и постукивая сапогом в пол.
— Ну чего ходишь? — сердилась Глафира, не сомкнувшая за ночь заплаканных глаз. — Чего ходишь?
— Да гвоздь, зараза, насквозь прошёл. С таким не то что в космос, до Лопатова не дошагаешь.
— Ну и не ходил бы, — опять заревела Глафира. — Тебе что, со мной плохо?
— Глаша…
— О сыне бы подумал!
Оправив ладонью рубаху, Аполлинарий Матвеевич веско поглядел из-под бровей на жену. У самого с утра на душе кошки скребли, доставали до печёнки.
— Я быстро, — сказал он. — Без козы плохо. Народ мне поручил, не могу же на них наплевать.
Стали подтягиваться первые очевидцы — стояли почтительно на крыльце, шушукаясь. Это вчера к ассенизатору можно было просто зайти и похлопать по плечу — как, мол, дела, земляк? К первому космонавту Косой не завалишься. Робел народ, не каждый день соседа на орбиту провожаешь.
Сборы в космос прошли по-военному коротко. Глафира нажарила в печи гренок, выпросила у Таньки шмоток сала и стала завязывать мужнину котомку, положив под самый узелок бутылку с клюквенной настойкой. Сергеевна принесла свежего укропа с огорода, Сидор Петрович дал ржавую банку сгущёнки, припасённую ещё при коммунистах, Федька Куро-лесов вручил стёганую душегрейку, драную на локтях, но ещё довольно приличную.
Поделиться книгой: