Долг и отвага [рассказы о дипкурьерах]

В начале апреля 1920 года Мартенс вызвал меня в Вашингтон. Готов ли я поехать в Москву? — спросил он. Я ответил утвердительно. Вручая мне пакет, Людвиг Карлович сказал: «Путь тяжел и опасен, будьте бдительны и осторожны». Еще раз напомнив, что пакет государственной важности должен быть доставлен Г. В. Чичерину как можно скорее, он, улыбнувшись, пожелал мне попутного ветра. Мы сердечно распрощались, и в тот же день я выехал из Вашингтона.

Путь предстоял действительно трудный. Выехать советскому гражданину из Нью-Йоркского порта в Европу в 1920 году было весьма сложным предприятием даже для меня, профессионального моряка, который располагал необходимыми документами. Пришлось отправиться в отдаленный порт Норфолк (штат Вирджиния), где слежка велась слабее.

В порту нашелся подходящий пароход. Это был грязный, старый угольщик, одна из тех посудин, куда обычно шли только матросы, отчаявшиеся найти работу получше и оставшиеся без всяких средств к существованию. В команде таких пароходов было много деклассированных, выбитых из жизненной колеи людей с темным прошлым. Вот в такую команду я и был зачислен.

Как только 20 апреля пароход покинул берега США, я тут же спрятал почту в угольный бункер. Последующие события показали, что это было своевременно. На следующий день капитан приказал провести повальный обыск у всей команды, мотивируя это тем, что у него якобы кто-то украл белье и другие вещи. Обыскали и меня. Причем особенно тщательно — видимо, мое гражданство не давало капитану покоя, и он опасался, что я везу с собой страшные коммунистические «тайны». Все мои пожитки были перерыты, каждую вещь осмотрели по нескольку раз. Однако ничего компрометирующего не нашли, впрочем так же, как и у других матросов.

Обыск у команды меня очень взволновал. Не последует ли затем обыск всех подсобных помещений и трюмов? В этом случае могли бы обнаружить и спрятанный пакет с докладом Л. К. Мартенса.

Опасение оказалось не напрасным. Вскоре самым тщательным образом были обысканы все помещения парохода. На мое счастье, однако, пакета не нашли. Только после того как на пароходе все успокоилось и матросы приступили к своим обычным делам, я в полной мере осознал, какая опасность мне угрожала. Ведь пароход плавал под американским флагом, и в случае каких-то осложнений меня, естественно, могли возвратить в США и передать в руки полиции.

…Поздно ночью пароход прибыл в Стокгольм. Еще раньше, едва замерцали далекие огни шведского берега, я решил, что следует как можно скорее сойти на берег: пакет от Л. К. Мартенса, который уже лежал у меня под тельняшкой, нужно было переправить дальше.

Я понимал: надо вести себя спокойно и сдержанно, ничем не выдавая волнения. Но попробуйте не волноваться в такой обстановке! Как уже упоминалось, команда нашего угольщика состояла сплошь из людей с темным прошлым, у многих за плечами были и тюрьмы, и «встречи» с полицией. Недаром капитан парохода при разговоре с матросами не вынимал обычно руку из кармана, в котором лежал револьвер.

А что, если по прибытии в Стокгольм портовая полиция, ознакомившись с документами команды, не разрешит ей во время стоянки сходить на берег? Тогда весь наш план, для выполнения которого потрачено столько усилий, рухнет. Но все случилось проще, чем я предполагал. Нашему угольщику отвели стоянку для выгрузки в самом дальнем конце порта. Место, где пароход пришвартовался, было глухое и плохо освещалось. Кругом горы угля, пустынно. И я решил незаметно «исчезнуть».

Было раннее утро, попадались только рабочие, которые спешили на работу. По городским окраинам я осторожно добрался до улицы, где проживали друзья. Правда, мы знали друг друга только по переписке, но это были надежные и испытанные друзья.

С чувством глубокого волнения я передал пакет от Мартенса. Меня заверили, что он будет в Москве у Г. В. Чичерина через два-три дня, и я почувствовал, что У меня гора свалилась с плеч! Друзья сказали далее, что мне необходимо немедленно вернуться на пароход и быть на нем во время разгрузки. Ведь в противном случае капитан сообщит полиции о моем исчезновении, и полиция сразу же начнет розыски. Только после второго гудка, во время обычной суматохи при отправлении парохода, я смогу незаметно покинуть его. Это уменьшит риск.

Так я и поступил.

Товарищи приютили меня на квартире, где я прожил некоторое время, чтобы обмануть бдительность полиции, которой капитан все же, конечно, заявил в конце концов исчезновении «русского матроса».

Вот как развивались события дальше. Визы на въезд ни в Швецию, ни в Норвегию у меня, конечно, не было. Единственными документами, которые я имел, были удостоверение нью-йоркского консула Временного правительства о том, что предъявитель сего является моряком, а также удостоверение о том, что я состою членом американского профсоюза моряков. Поэтому шведским товарищам пришлось организовать нелегальный переход через шведско-норвежскую границу для меня и еще одного — немецкого коммуниста, бежавшего из гамбургской тюрьмы.

Перед отъездом из Стокгольма нам сообщили, что близ границы нас встретит один норвежец, которого мы узнаем по фотографии и по условным знакам. До условленного места добрались без происшествий. Пограничная станция оказалась довольно глухой, малолюдной.

Проводник повел нас так, чтобы избегнуть встречи с пограничной охраной. Подкрепившись, отправились в дорогу, к Тронхейму.

Шли не по шоссе, а вдоль железнодорожного полотна. По обеим сторонам линии был густой лес, в котором можно было бы спрятаться в случае опасности. Темнело. Неожиданно перед нами выросло здание какой-то станции. Собака, почуяв посторонних, подняла неистовый лай, и мы бросились в лес. Из дома выбежал человек с ружьем и, увидев убегающих людей, выстрелил вслед. Впредь это заставило нас быть более осторожными и идти только лесными тропами, не упуская из виду железнодорожной линии. Ночь наступила светлая, довольно прохладная. Лес кончился, и вдали мы увидели смутные очертания покрытых снегом Скандинавских гор. Мой спутник, немец, был гораздо старше меня. После тюрьмы он ослабел, путешествие утомило его, но мы, подбадривая друг друга, продолжали двигаться вперед.

В течение ночи мы удалились от границы на довольно большое расстояние. Проводник, считая, что мы уже вне опасности, предложил сесть на ближайшей станции на поезд, идущий в Тронхейм. Но едва поезд тронулся, в вагон вошли полицейские и стали проверять документы. По-видимому, ночной инцидент, окончившийся выстрелом, не прошел безрезультатно, и была поднята тревога. У нашего проводника документы и визы были в порядке, и его отпустили, а меня с товарищем задержали и отправили обратно на шведскую границу, на уже знакомую нам глухую станцию. Там нас обоих заперли в одной из станционных комнат, чтобы утренним поездом отправить Стокгольм для выяснения личности. Но мы, естественно, не стали дожидаться утра. Как только кругом стало тихо, выбрались через окно и вторично перешли границу, благо дорога была уже знакома. Плохо было лишь то, что пищи у нас не было, а заходить в деревни опасались.

На вторые сутки, увидев на опушке леса избушку, мы решили попытаться купить что-нибудь поесть. Но когда на осторожный стук выглянула пожилая женщина, она, едва увидев незнакомых людей, отпрянула назад и захлопнула дверь: очевидно, приняла нас за жуликов. Через какое-то время мы, голодные, иззябшие, почти не спавшие три ночи, начали терять силы.

Вдруг позади послышался шум автомашины. Решившись на рискованный шаг, мой спутник выбежал на дорогу и поднял руку. За довольно большую сумму шофер согласился довезти нас до Тронхейма. Не успели мы сесть в кузов машины, как заснули крепким сном. Через несколько часов шофер еле растолкал нас. Мы подъезжали к Тронхейму, и дальше он наотрез отказался везти нас. Прикорнув под кустом, дождались утра и затем направились в город. Там разыскали квартиру норвежского товарища, где привели себя в порядок, поели и отоспались. За это время для нас был организован проезд на пароходе на самый север Норвегии. Из рыбацкого поселка Берлевог местные рыбаки повезли нас на рыбачьей шхуне в Мурманск. Всю ночь продолжалось плавание, а к утру показались берега родины. От берега отделился патрульный катер и пошел навстречу.

Как велика была наша радость, когда мы увидели пограничников — первых за долгое время советских людей! Проверив документы, пограничники проводили нас до Мурманска. Родная земля…

С дороги я отправил Л. К. Мартенсу несколько сообщений. При обыске его квартиры эти письма были изъяты полицией и попали в стенографический отчет комиссии министерства труда США. Вот их текст в переводе с английского:

«Тронхейм. Норвегия, 2. VI. 1920 г.

Уважаемый тов. Мартенс!

В настоящее время я нахожусь в Норвегии, если все будет благополучно, то через пять дней буду в Мурманске… видел тов. С., и просил его посылать Вам более регулярно информацию о России… я ему разъяснил, как важно для Вас иметь своевременные статистические данные о России, а также материалы по экономическим вопросам. Он меня заверил, что в будущем информация о России Вам будет высылаться по мере ее получения. У него имеется много интересных брошюр, которых у Вас нет, а поэтому я просил его переслать их Вам, а также выслать последние номера газет… Следующее письмо напишу Вам из Москвы… Ваш Борис».

«Мурманск. Россия. 26. VI. 1920 г.

Многоуважаемый тов. Мартенс!

После больших трудностей я добрался до Мурманска и через три дня буду в Москве. Сообщу там все, что знаю. Вы не можете себе представить, как я рад, что наконец-то прибыл сюда. Как здесь все интересно! О, я знаю, что Вы бы все отдали, чтобы быть в настоящее время в России.

Всего лучшего, Ваш искренне Борис»[21].

На следующий день я выехал из Мурманска в Москву. Несколько суток пути показались вечностью. Но вот наконец и Москва, куда так стремился все эти годы, проведенные на чужбине.

В Москве у меня не было ни знакомых, ни друзей, и прямо с вокзала я поехал в Наркоминдел, который в то время помещался в гостинице «Метрополь». Приняли меня с большим радушием. Прежде всего отвезли в особняк Наркоминдела на Молчановке отдохнуть.

Заведующий отделом дипкурьеров Борис Вылковыский сообщил, что моя почта из Стокгольма поступила и передана Г. В. Чичерину. Было также сказано, что, возможно, Георгий Васильевич сегодня же захочет со мной повидаться. Действительно, поздно ночью за мной прислали машину: ехать к наркому!

Войдя в кабинет, я увидел за большим столом, заваленным бумагами, худого человека, с небольшой бородкой, который грыз сухарь, запивая его слабым чаем. Поздоровавшись, Г. В. Чичерин раньше всего спросил, отдохнул ли я с дороги, обедал ли сегодня. Я ответил, что все в порядке.

Народный комиссар подтвердил, что доклад Л. К. Мартенса о ходе расследования его деятельности подкомитетом сената США получен. Тем не менее он попросил меня, как очевидца, подробно рассказать обо всем, и особенно, кто из политических и общественных деятелей и представителей деловых кругов Америки выступает за признание Советской России. Далее Г. В. Чичерина интересовало внутреннее положение США, забастовки, настроения рабочих и их отношение к Советской России.

Наша беседа продолжалась долго. В конце разговора Георгий Васильевич расспросил, как мне удалось выехать из США, кто оказывал помощь в пути и задал вопрос: мои виды на будущее? Я ответил, что буду работать там, куда меня направит партия. Г. В. Чичерин вызвал секретаря и распорядился дать мне анкеты для заполнения и передачи в отдел кадров Наркоминдела.

Через несколько дней приказом наркома я был назначен дипломатическим курьером.

Дипкурьерскими маршрутами

Итак, отныне я уже не просто гонец, а гонец, наделенный дипломатическим «молоткастым, серпастым», по выражению В. Маяковского, паспортом. Трудная, ответственная, но почетная работа ожидала меня!

Шел 1920 год. Красная Армия сражалась с белополяками, напавшими на молодую Страну Советов. Мне поручили отвезти диппочту в столицу буржуазной Литвы — Вильно (Вильнюс). Это была первая моя поездка в качестве дипкурьера.

По приезде в Минск я должен был немедленно связаться с военным командованием, выяснить, свободен ли путь на Вильно, и продолжать свою поездку лишь в том случае, если имеется уверенность, что опасности нет. Военное командование в Минске заверило: путь свободен. Наш дипломатический вагон был прицеплен к поезду, направлявшемуся в Вильно. Со мной в вагоне находились еще двое: кто-то из лидеров младотурецкой партии, ехавший в Берлин, и председатель американского профсоюза швейников Хиллмен, которых было поручено довезти до Вильно.

На станции Молодечно выяснилось, что дальше ехать нельзя: в нескольких десятках километров железнодорожный путь перерезан польскими войсками. Положение усугублялось тем, что и возвратиться в Минск было невозможно, этот путь также был блокирован. Оставалась открытой лишь дорога на Полоцк.

После длительных переговоров с помощью представителей военного командования наш вагон был прицеплен к последнему воинскому составу, отправлявшемуся на Полоцк. Поезд двигался очень медленно. Чем ближе подъезжали к городу, тем чаще встречались забитые составами станции. Было очень тревожно. Пошли слухи, что белополяки обходят нас и попасть в Полоцк едва ли удастся.

Видимо, бои с белополяками шли где-то недалеко. Поэтому, как только поезд остановился на последней станции перед Полоцком, я со своей диппочтой и двумя иностранными попутчиками отправился в город пешком. Там я немедленно сообщил по телефону Г. В. Чичерину о сложившейся обстановке, и мне было предложено вернуться в Москву.

Так я получил боевое крещение в качестве дипломатического курьера.

Советские дипкурьеры, особенно в первые годы после Октябрьской революции, не были гарантированы от всяких самых неприятных случайностей. В любое время и в любом месте они могли ожидать нападения. Им нужно было быть всегда начеку.

При каждой поездке за границу в пути случались какие-нибудь приключения. За давностью времени многие из них изгладились из памяти. Но были и такие, что запомнились на всю жизнь.

…Это случилось в начале апреля 1922 года. Помимо обычной дипломатической почты, которую я вез в Англию, мне было поручено отвезти совершенно секретную диппочту для нашей делегации в Генуе.

Как известно, 10 апреля 1922 года состоялось открытие Генуэзской конференции, первой международной конференции, на которой присутствовала советская делегация во главе с Г. В. Чичериным. Империалистические государства были вынуждены считаться с фактом существования и укрепления первой социалистической республики, без которой отныне нельзя было разрешить ни одного серьезного вопроса международной жизни. Впрочем, империалисты возлагали на конференцию надежды добиться от правительства Советской России возврата иностранным капиталистам фабрик и заводов, уплаты долгов царского правительства и т. п. В связи с этим между Москвой и Генуей шла переписка, доставкой которой и были заняты наши дипкурьеры.

В ту поездку особую почту, предназначенную для советской делегации в Генуе, я должен был передать нашему полпреду в Берлине. Все шло благополучно до германской границы. Здесь на станции Эйдкунен у меня возник неприятный разговор с немецким офицером из-за двух дипломатических вализ, которые я вез для полпредств в Германии и Англии.

Как правило, на всех пограничных станциях западных стран пограничные офицеры держали себя по отношению к советским дипкурьерам нагло и вызывающе. Они были готовы придраться к любому поводу, чтобы досадить нам. Особенно «проявляли себя» надменные и заносчивые прусские офицеры. Они всячески старались найти какой-нибудь предлог, чтобы зафиксировать, что советский дипкурьер «нарушает законы». На этот раз у меня произошло серьезное столкновение с офицером, который заявил, что я незаконно везу вторую дипломатическую вализу, адресованную полпредству в Германии. На самом деле в этом ничего противоречащего закону не было, так как на каждую вализу мною был предъявлен курьерский дипломатический лист.

Усатый офицер в хорошо отутюженной форме, поигрывая стеком, твердил, что я имею право везти диппочту только в Англию. Оставались считанные минуты до отхода поезда, а он меня все не отпускал. Никакие доводы, убеждения и даже угрозы, что я буду жаловаться, не помогали.

Что было делать? Я, конечно, мог бы вернуться в Ригу. Но на это нельзя было пойти ни в коем случае, так как важная диппочта, предназначенная для делегации на Генуэзской конференции, не попала бы вовремя к Г. В. Чичерину.

Проклятый солдафон! Нужно было как-то умаслить его. Зная из опыта, что немецкие офицеры на границе питают особенную «слабость» к дорогостоящим гаванским сигарам, я на всякий случай обычно имел их в запасе. К счастью, так было и в тот злополучный день. Я вытащил из портфеля коробку гаванских сигар «Корона» и по возможности любезнее, хотя и проклинал его в душе, преподнес офицеру в знак приятного знакомства. Как и следовало ожидать, он сразу утихомирился. Поезд уже трогался, когда я на ходу вскочил на подножку вагона.

Поезд шел в Берлин. Через несколько часов, когда мы подъезжали к Данцигскому коридору[22] предстояло вновь предъявить свои документы (на этот раз не менее требовательному польскому жандарму). Я решил заранее приготовить дипломатический паспорт, который всегда находился в портфеле вместе с диппочтой. Но что это? На этот раз паспорта там не оказалось! Стал лихорадочно искать его среди своих вещей, разобрал постель, перевернул все вверх дном: паспорта нигде не был о А поезд мчался вперед, подвозя все ближе и ближе к польской границе…

Нервное напряжение дошло до предела. Я напрягал всю свою волю, чтобы успокоиться, и вновь и вновь принимался искать паспорт, разбросав вещи по всему купе. Но все было напрасно: документ как в воду канул!

Ясно представилось: меня задерживают как беспаспортного бродягу, а документы государственной важности, доверенные мне Советским правительством, попадают в руки врагов, которые не замедлят использовать их в своих целях. Не лучше ли уничтожить диппочту немедленно, пока еще есть время? Нет, нет, этого делать нельзя: ведь меня предупредили, что эти документы исключительно важны.

Стук колес бил по моему мозгу как молотом. В сотый раз, уже не надеясь на успех, я стал тщательно перетряхивать постельное белье. И, о чудо! Отодвинув матрац, между ним и спинкой сиденья я наконец увидел свой паспорт. В это время поезд уже подходил к пограничной станции.

После того как польский офицер проверил мой дипломатический паспорт и покинул купе, я, оставшись один, долго не мог прийти в себя от пережитых волнений. Это приключение явилось для меня большим уроком.

Не обходилось почти ни одной заграничной поездки без того, чтобы за дипкурьерами не охотились агенты разведок капиталистических стран.

Дипломатические курьеры, курсировавшие между Москвой и Лондоном, в те годы нередко ездили без сопровождающих. Такие поездки сильно изнуряли курьеров, и кроме того, они подвергались большому риску. В пути следования необходимо было сидеть в купе, не отлучаясь ни на минуту, и охранять диппочту. Для того чтобы пойти в вагон-ресторан, нужно было пройти ряд вагонов, а идти с почтой было довольно опасно, в любом тамбуре могла быть устроена засада. Заказать в ресторане обед и попросить принести его в купе было также рискованно, так как не исключено, что пищу могли отравить. Рассказывали о таком случае.

В 1924 году дипкурьер А. Богун вез почту в Лондон. На одной из станций в вагон, где он находился, вошла миловидная продавщица прохладительными напитками. Было жарко. Желая освежиться, Богун купил пару бутылок лимонада. Выпив два стакана, он вскоре крепко заснул. В том же вагоне ехал сотрудник полпредства, которому показалось странным, что его товарищ внезапно впал в глубокий сон. В течение двух часов его не могли добудиться. По приезде в Лондон был проведен анализ, который показал: лимонад был насыщен снотворным. Агенты иностранной разведки, которые преследовали Богуна, очевидно, не знали, что в одном вагоне с ним едет сотрудник полпредства, который и помешал им выполнить задуманное.

Маршрут Москва — Лондон был довольно сложным. Приходилось проезжать территорию Латвии, Германии, Данцигский коридор. Дальнейший путь в Англию лежал через Гамбург.

В одной из моих поездок в Лондон (дело было в конце 1922 года) произошло следующее. Из Москвы до Риги я ехал в нашем дипломатическом вагоне, в окружении товарищей. Проводники вагона проявляли о нас большую заботу, а главное, мы были обеспечены в пути следования надежной охраной. Поездка в дипломатическом вагоне считалась настоящим отдыхом. Можно было спокойно поспать. Из опыта я знал, что в дальнейшем такой возможности уже не будет.

Советское полпредство в Риге обеспечило меня билетами в двухместное купе первого класса в поезде Рига — Париж. Пассажирами были немцы, англичане, французы, итальянцы и американцы. Я был в вагоне единственным советским гражданином (в такой обстановке надо быть особенно настороже). Первым делом, как всегда, я осмотрел свое купе и находящуюся между двумя купе уборную. Удостоверившись, что ничего подозрительного нет, положил свой небольшой чемодан на сетку, а портфель с диппочтой — под подушку. На всякий случай проверил, заряжен ли браунинг, и положил его на столик, прикрыв газетой.

Не успел я расположиться, как в дверь постучали. Это был проводник, который интересовался, хорошо ли я устроился. Все в порядке, отвечаю. Проводник медленно удалился. Но не прошло и часа, как он снова постучал в дверь, прося разрешения приготовить постель. Прежде чем впустить проводника, я убрал со стола браунинг, а портфель поставил под столик, заслонив его лестницей. Войдя в купе, проводник начал медленно стелить постель, украдкой оглядываясь по сторонам. Очевидно, не увидев того, что он искал, проводник спросил: «У вас только один чемодан. А мне показалось, что, когда вы садились, у вас было два», — и с озабоченным видом спросил: «Не оставили ли вы где-нибудь второй чемодан?» Я заверил, что его тревоги напрасны.

Через некоторое время в дверь снова постучали. Женский голос спросил, не могу ли я одолжить спички. Открыв дверь, я увидел молодую, интересную, хорошо одетую женщину, а рядом с ней щеголеватого молодого человека с незажженной сигаретой в зубах. Разговор велся на английском языке. Закурив, они стали настойчиво угощать меня своими сигаретами. Я поблагодарил и отказался, ссылаясь на то, что курю сигареты только определенного сорта. Тогда молодая особа спросила, не скучно ли мне сидеть в купе одному, и предложила зайти к ним выпить рюмочку коньяку. С большим трудом удалось отделаться от назойливой пары.

…Поезд подходил к границе Данцигского коридора. Проводник попросил приготовить документы для проверки. Польский офицер тщательно изучил мой паспорт, проездные визы, фотокарточку и курьерский лист дипломатической почты. Все оказалось в порядке. Офицер козырнул и вышел из купе.

Не успел я закрыть дверь, как английская чета снова завязала со мной беседу, приглашая зайти к ним выпить рюмку коньяку. Я и на этот раз отказался, сославшись на головную боль.

Любопытство проводника, чрезмерное внимание ко мне незнакомой английской четы — все это было крайне подозрительно. Всю ночь напролет я не сомкнул глаз, готовясь ко всяким неожиданностям. Рано утром поезд пришел в Берлин. Выйдя в коридор с чемоданом и портфелем, я снова встретил моих навязчивых соседей.

По приезде в полпредство я рассказал товарищам из полпредства об обстоятельствах моего путешествия. Меня предупреждали:

— Совершенно очевидно, что за твоей почтой охотятся с той минуты, как ты сел в вагон в Риге. Надо полагать, что в покое тебя не оставят. Будь чрезвычайно осторожен.

По прибытии в Гамбург я доехал на такси в порт к пароходу, уходящему в Лондон. Поднимаясь по трапу на палубу, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянувшись, я увидел, что к пароходу подходят мои старые «друзья». Я поспешил скорее скрыться в своей каюте. Скоро я узнал, что каюта молодой четы оказалась рядом с моей каютой. Поразительное «совпадение»! Пришлось сказаться больным и — выхода не было — попросить стюарда приносить пищу в каюту.

Было душно. В открытый иллюминатор с палубы доносился невнятный шум. Это пассажиры прощались с провожающими. Но вот раздался протяжный гудок, трап был поднят, и пароход медленно отчалил от пристани. Погода явно не предвещала приятного путешествия. С моря дул резкий ветер. Волны все сильнее бросали судно то вверх, то вниз.

Я размышлял о своих «попутчиках». Что они собираются предпринять? Решил не спать. Поздно ночью, задремав над открытой книгой, я почувствовал в каюте какой-то посторонний запах, а затем небольшое удушье. Было ясно, что меня пытались отравить или усыпить. Очевидно, газ каким-то образом пускали ко мне из соседней каюты или коридора. Вскочив с постели, я бросился к иллюминатору, открыл его, но в каюту хлынули потоки воды. Задраив иллюминатор, подскочил к двери и широко распахнул ее. Первое, что бросилось в глаза, это поспешно удалявшаяся английская парочка.

«Зря старались», — насмешливо бросил я им вслед.

Весь путь до Лондона я уже не выходил из каюты…

«Благодетели» из АРА

Во время одной из поездок в качестве дипкурьера мне пришлось столкнуться с сотрудниками пресловутой АРА. Случай, мне кажется, стоит того, чтобы о нем рассказать.

В 1921 году Советскую страну постигло тяжелое бедствие — голод, вызванный засухой в Поволжье. Над миллионами людей нависла угроза голодной смерти. Все, что можно, было брошено на спасение людей. Но внутренних ресурсов у нас не хватало. А. М. Горький обратился с воззванием «Ко всем честным людям». Он призвал все страны оказать помощь России продовольствием и медикаментами.

В июне 1921 года председатель Американской администрации помощи (АРА) Гувер заявил, что его организация готова оказать помощь детям и больным Советской России. Вскоре между Советским правительством и АРА было заключено соглашение по оказанию помощи голодающим продовольствием, медикаментами и другими товарами. Соглашением обусловливалось, что деятельность АРА в Советской России является чисто благотворительной. Однако с первых же шагов сотрудники АРА начали устанавливать связи с антисоветскими элементами и вести разведывательную и подрывную деятельность. Кроме того, за поставленное АРА продовольствие и семена Советское правительство уплатило США золотом более 10 миллионов долларов[23]. Так называемая американская помощь недешево обошлась советскому народу.

Основная же цель «благодетелей» из АРА заключалась в подрыве советского строя.

Пользуясь дипломатическими привилегиями, курьеры АРА не только не брезгали мелкой контрабандой, но и вместе с высокопоставленными чиновниками использовали дипломатические вализы в крупных масштабах.

Об этих жульнических операциях говорило письмо заместителя Народного комиссара иностранных дел РСФСР М. М. Литвинова, адресованное неофициальному представителю НКИД РСФСР в США Б. Е. Сквирскому и касавшееся «обнаружения в дипвализе АРА контрабанды. Дипвализа была вскрыта в присутствии и с согласия заместителя полковника Гаскеля[24], который сам убедился в наличии в вализе запрещенных к вывозу ценностей и благородных металлов на сумму в несколько миллионов золотых рублей. Вместо того чтобы осудить поступок виновного сотрудника АРА, американская пресса обрушилась на Россию…»[25].

Такие факты были далеко не единичны.

Во время одной из моих поездок за границу (в начале 1922 года) в нашем дипломатическом вагоне ехали два американца, сотрудники АРА, одним из которых был курьер. Расположились они неподалеку от меня. С первой минуты появления в вагоне они повели себя вызывающе. Полагая, что их ближайшие соседи не владеют английским, американцы издевательски и цинично отзывались о Советской России, о ее людях, охаивая все и вся.

Нужно было поставить их на место. Я откровенно высказал свое мнение об их поведении и предупредил их, что в дальнейшем не буду терпеть оскорблений по адресу своей страны и приму соответствующие меры. Любопытно, что ехавшие в том же дипломатическом вагоне дипломатические представители других стран никак не реагировали на вызывающее поведение своих «коллег» и явно выжидали, чем все это кончится.

Несколько присмирев, американцы принялись за виски. До меня долетали отрывки их разговора, из которых я уловил, что эта поездка позволит им сделать «большие деньги». Это заставило меня насторожиться. Я вспомнил, что при входе в дипломатический вагон носильщики внесли за американцами два тяжелых чемодана и большого размера мягкий сверток, бережно обшитый материей. Что могли они везти в этих чемоданах и свертке? А если они кое-что спрятали в своем личном багаже? Надо было что-то предпринять. Но что?

Времени для размышлений оставалось мало, поезд подходил к границе. Понимая всю меру ответственности, я все же решил сказать сотрудникам таможни о необходимости произвести досмотр багажа американцев.

Поезд подошел к пограничной станции Себеж. В вагон вошли пограничники, которые забрали у пассажиров паспорта и предложили им, за исключением дипломатов, последовать в таможню для осмотра багажа.

Выйдя из вагона, я сообщил о своем подозрении начальнику таможни. Когда некоторое время спустя я вошел обратно, то услышал шум. Как я и предполагал, американцы категорически отказывались допустить досмотр их личного багажа, мотивируя тем, что по соглашению между АРА и нашим правительством сотрудники АРА не подлежат личному досмотру.

От имени начальника пограничной таможни американцам было заявлено, что, действительно, личному досмотру они не подлежат, но, поскольку у них нет документа Наркоминдела о том, что их багаж не подлежит осмотру, им придется подчиниться советским законам. Все, сказали им, что не подлежит к вывозу за пределы страны, при отсутствии у них специального разрешения, работники таможни обязаны изъять.

Такое заявление привело американцев в неистовство. Они начали оскорблять должностных лиц. Тем временем в вагон вошли три красноармейца с винтовками и стали у дверей купе. Очевидно, янки не ожидали таких решительных мер. Им пришлось открыть свои чемоданы, которые оказались заполнены хрусталем, художественными безделушками, а при вскрытии свертка были обнаружены ценные картины и другие произведения искусства.

«Благодетели» из АРА были пойманы с поличным.

Случай на пароходе

Во время поездок за границу дипкурьерам приходилось сталкиваться с разными людьми. Среди них попадалось немало врагов Советской России, но были и наши искренние друзья. Случались и разные, порой неожиданные, необычные ситуации. В общем приходилось всегда помнить, что мы являемся представителями Советской страны, и держать себя соответственно.

В конце 1921 года я ехал на английском пароходе из Лондона в Ревель (ныне Таллин). О том, что я дипкурьер, знал только капитан парохода. Я был хорошо одет, владел английским языком, и пароходное «общество» вполне могло принять меня за своего.

В Данциге на наш пароход сели два пассажира — муж и жена — средних лет. Оба были хорошо одеты, жена щеголяла дорогими нарядами и бриллиантами.

К ужину вновь прибывшие пассажиры явились в изысканных вечерних туалетах. Их усадили за наш стол, где освободились два места. Желая обратить на себя внимание, дама в вечернем платье громко, хотя и ни к кому прямо не обращаясь, заявила, что они с мужем русские и лишь всего несколько месяцев назад с большим трудом вырвались из «советского ада». В кают-компании наступила тишина. Даже за соседними столиками прекратили есть и воззрились на «жертв красных». Тем временем дама, не жалея красок, расписывала зверства и насилия, творимые большевиками, голод и т. д. Тема явно пришлась присутствующим по вкусу.

Большинство пассажиров на пароходе составляли богатые английские туристы, враждебно настроенные против Советской России. Со всех сторон посыпались сочувственные Восклицания и вопросы о России, на которые она с большим удовольствием отвечала, нагромождая одну выдумку за другой. Капитан парохода, зная, что я советский дипломатический курьер, время от времени, слегка улыбаясь, поглядывал на меня. Очевидно, его интересовало, как я буду реагировать на выпады этих господ. Молчать в такой обстановке было нельзя.

Я выждал, пока поток сенсационной «информации» несколько поутих, и попросил у дамы разрешения задать ей несколько вопросов. Спрашиваю: как почтенной чете удалось перейти советскую, а затем и польскую границы, ведь это задача весьма трудно выполнимая, в особенности для женщины? Я также задал вопрос: возможно ли за несколько месяцев пребывания в Польше заработать такой капитал, чтобы приобрести драгоценности, туалеты и отправиться путешествовать в каюте первого класса? Не логичнее ли предположить, что Советская власть, очевидно, разрешила супругам вывезти некое личное имущество? Наконец, заметил я самым невинным тоном, вид уважаемых господ мало сочетается с рассказом о перенесенном страшном голоде, о зверствах большевиков и т. д.