Долг и отвага [рассказы о дипкурьерах]

На меня сразу свалились новые обязанности, о которых я не имел до сих пор ни малейшего понятия. Надо было контролировать деятельность таможни, принимать прибывавших через советско-финляндскую границу наших политэмигрантов, помогать в обмене военнопленными, не пропускать в нашу страну всякие контрреволюционные элементы.

Особенно большие хлопоты причиняли выезжавшие за границу. Это был разный народ, в основном ярые антисоветчики, авантюристы и спекулянты. Отбирали у них произведения искусства, драгоценности, валюту, которые те пытались вывозить за границу. У этих господ не было ни чести, ни совести. Лгали при таможенном досмотре, прятали ценности, обманывали в декларациях, составляемых при переезде границы. У одной иностранной артистки нашли несколько десятков золотых колец и драгоценных перстней, запеченных в булку, у другой — музейную картину под подкладкой пальто. А офицеры какой-то англо-американской миссии, направлявшейся с Кавказа, запрятали планы некоторых военных объектов под стельки ботинок.

Были мы тогда неопытны, доверчивы, и, конечно, многое не было обнаружено, немало народного добра уплыло за границу. Многое пришлось повидать на пропускном пункте Белоострова. Я как бы познал изнанку «буржуа», всю грязь и низость этих людей.

…Положение на советско-финляндской границе обострялось с каждым днем. В начале июня 1919 года один агрессивный акт белофиннов следовал за другим, финские войска кое-где даже вторглись на территорию Карелии (тогда Олонецкой губернии). С финляндской границы почти каждый день вели артобстрел то одного, то другого участка нашей территории; начались обстрелы Белоострова. Содержать пропускной пункт в таких условиях было невозможно, и он был закрыт. Я вернулся в НКИД, где получил назначение на работу дипкурьером.

В те времена дипкурьеры, как правило, ездили без сопровождающих. Это значило, что от почты нельзя было отойти ни на минуту. Возили не только почту, но и другие ценности.

Первые мои рейсы были на Украину. Во время наступления деникинских войск на Киев пришлось сопровождать ценности и архивы, эвакуировавшиеся из Киева.

Поезда почти не ходили, плыли на барже с маленьким пароходом по рекам. Было нас двое. Я и А. А. Машицкий, работавший тогда в представительстве НКИД в Киеве (потом он долгое время был секретарем партийной ячейки НКИД). Рейс был трудным, изобиловал довольно опасными приключениями, но закончился благополучно.

Приходилось возить почту в товарных холодных, неотапливаемых вагонах, на бронепоездах, на паровозах и просто доставлять пешком.

Осенью 1919 года после долгих и трудных переговоров было заключено соглашение между российским и польским обществами Красного Креста о взаимной передаче гражданских пленных. В Варшаве было учреждено представительство российского Красного Креста во главе с Юлианом Мархлевским, на которое возлагалось решение всех вопросов, касавшихся передачи пленных.

Представительство получило право посылки своей почты, применение шифра и гарантию польского правительства о полной неприкосновенности наших представителей. Такая гарантия была особенно необходима после злодеяния, учиненного в Польше в январе 1919 года над Делегатами Красного Креста, когда белополяки расстреляли четверых или пятерых представителей этой гуманной общественной организации.

Советско-польская граница была, по существу, на военном положении. Железнодорожное сообщение прервано, пограничные мосты разрушены, стояла наготове артиллерия. В воздухе пахло войной. И вот в этих условиях я получил задание доставить почту представителю нашего Красного Креста товарищу Мархлевскому.

До передовой линии по границе я доехал на бронированном паровозе. А дальше, как условились с польским командованием, я должен был перейти расположение польских войск и затем снова ехать, уже на польском поезде. Пропуском служил белый флаг, который я должен нести при переходе линии фронта.

Не помню уже, где я сошел с паровоза, привязал белую салфетку на палку и в сопровождении двух красноармейцев и командира двинулся по направлению к польской линии.

Навстречу шли белополяки. Нарядный усатый польский подпоручик, похожий на персонаж из какой-то оперетты, как-то картинно завязал мне глаза, и я пошел через фронт. Польский жолнеж (солдат) вел меня под руку. Путешествие продолжалось с полчаса. Наконец опереточный офицер снял повязку и меня подвели к стоявшему под парами паровозу. На нем доехали до какой-то станции, где я и пересел в пассажирский поезд.

Почта была доставлена.

Обратный путь оказался сложнее. Сначала белополяки заявили, что паровоза у них нет, — собственно, есть, но его надо ремонтировать, на что уйдет много времени. С большим трудом уговорил железнодорожное начальство дать дрезину, на которой кое-как и доехал до передовой.

Пока шли все эти переговоры, подошла ночь. Польский офицер неожиданно заявил, что на передовой он держать меня не может и я должен идти к своим сейчас же. Снова завязали глаза. Мороз стоял градусов 25–30. Дороги не знаю. Но делать было нечего. Со мной пошел жолнеж, который, как только мы отошли, показал направление, куда идти, снял повязку и ушел к себе. Я остался в поле один.

Прошел километра три. Темно, холодно. Стал мерзнуть. И вдруг недалеко вижу силуэты нескольких, как мне показалось, крупных собак. «Откуда они тут? — мелькнула мысль. — А что, если это волки?» Револьвер, бывший со мной, едва ли мог спасти. Медленно бреду дальше. Звери стоят неподвижно; словно светлячки горят зеленые немигающие глаза. Вдруг…

— Стой, кто идет? — слышу окрик.

— Свой, дипкурьер, — отвечаю.

— Курье-еер, — протянули из темноты недоверчиво. — А не шпион, часом? Стой, ни с места!

Я пытался объяснить, кто я, но мне не верили. Так и пришлось стоять под прицелом красноармейцев, пока не явился командир и не вызволил меня.

Трудно было возить тогда почту и в Эстонию. После пограничного пункта в Ямбурге (ныне Кингисепп) ехать дальше до Нарвы надо было на подводе (железные дороги бездействовали), а от Нарвы, если повезет, добираться до места на поезде.

Однажды, когда я и один из членов нашей делегации ехали в город Юрьев (Тарту) в товарном вагоне, у него загорелись буксы. От ветра пламя быстро разгорелось, занялся и пол вагона. Никакой сигнализации, чтобы остановить поезд, не было. Я несколько раз выстрелил в воздух, полагая, что, может быть, машинист услышит и остановит состав. Но разве услышишь хлопки браунинга на паровозе при лязге и грохоте мчащегося поезда? Поезд шел под уклон все быстрее. Пламя полыхало, начала гореть и стенка вагона.

Что делать? Решили выпрыгнуть на ходу с риском разбиться — это все же лучше, чем сгореть заживо. Сначала нужно было сбросить мешки с почтой, а затем прыгать самим. Ситуация, что и говорить, не из приятных. Всякое случалось, но прыгать из горящего вагона еще не доводилось…

Говорят, что пожар особенно страшен на море. Возможно, это и так, испытать не пришлось, хотя я и много плавал. Но пожар в быстро идущем поезде, когда сидишь, как в клетке, в горящем товарном вагоне, тоже страшное дело.

Подошли к двери. Мимо мелькали дорожные будки, телеграфные столбы, деревья. Надо прыгать…

Но тут нам показалось, что пламя немного уменьшилось. Мы вылили на горящий пол два ведра воды, которую брали в дорогу. Стали сбивать пламя брезентовыми мешками. Вскоре, к счастью, поезд замедлил ход, остановились на разъезде. Подбежавшие люди помогли погасить огонь.

Долго не мог я прийти в себя после этой поездки.

***

Вскоре меня назначили дипкурьером при генеральном консульстве СССР в Харбине; в мои обязанности входило Развозить дипломатическую почту в наши консульства в Мукдене, Цицикаре, Дальнем.

Работа в этом районе была особенно трудна и опасна тем, что весь северо-восток Китая кишел русской белогвардейщиной, бежавшей из России после разгрома Колчака, остатками банд барона Унгерна, Семенова и прочих главарей контрреволюции; добавьте к этому и полчища чжанцзолиновских головорезов.

Белогвардейцы, озверелые в своей ненависти к советским людям, готовы были на все. Помню, как однажды, когда я пошел ужинать в вагон-ресторан, кто-то вывернул замок в моем купе, полагая, что я окажусь таким образом ночью совершенно беззащитным. С волками жить — по волчьи выть! Пришлось незаметно вывернуть замок в соседнем купе и запереться изнутри. Ох и разъярились мои «опекуны»! А ночью все же попытались открыть дверь при помощи железнодорожных ключей. Но ручку двери, как всегда, я привязал ремнем изнутри.

В конце 1926 года мы были предупреждены о необходимости особой осторожности. За нами явно шла охота. Я постоянно видел одного и того же белого офицера, который буквально следовал за мной по пятам.

Впервые я встретил этого типа на улице в Харбине.

Навстречу шли два японских солдата с карабинами наперевес. С ними офицер-белогвардеец.

— Стой! Руки вверх! Документы!

— В чем дело? Вот мой дипломатический паспорт.

Рук я, конечно, не поднял. Белогвардеец, взглянув на паспорт, грозно спрашивает:

— Почему не поднял руки, когда приказывают?

— Вы, кажется, русский? — с иронией спросил я у белогвардейца?

— Да, русский.

— Так где же вы видели, чтобы русский человек поднимал руки перед японцами? Разве не помните историю с «Варягом»? — сказал я.

Белый смутился, ничего не ответил, и с тем мы разошлись.

Второй раз я встретил этого белогвардейца, когда ехал в Харбин с почтой. Он вошел в полупустой вагон с какими-то вооруженными людьми. Было ясно, что-то затевается.

Так как поезд еще не тронулся, я быстро сошел, доехал до мукденского консульства и рассказал об этих «встречах» нашему консулу В. И. Шеншеву. Сразу сообщили в Харбин, в наше генеральное консульство, откуда получили подтверждение о готовящихся провокациях и необходимости быть настороже. 6 апреля 1927 года был совершен бандитский налет на наше полпредство в Пекине.

Август Гансович Умблия

Первые поездки

Я горд тем, что мне, одному из рядовых ленинской партии, пришлось не только наблюдать первые дни и месяцы жизни советской дипломатии, но и принять личное участие в ее становлении. Довелось быть в непосредственной близости к руководству Народного комиссариата иностранных дел, принимать участие в первых дипломатических переговорах, помогать устраивать в Москве первых иностранных дипломатов, возить дипломатические документы и близко наблюдать каждодневную деятельность внешнеполитического аппарата рабоче-крестьянского государства. Я долго был секретарем партийной ячейки наркомата.

Многое забыто, но многое припоминается, хотя время стирает детали, засыпает пылью яркие краски тех далеких, великих дней.

Начало пути

Я родился в 1891 году в лифляндской части Эстонии на хуторе Тальная мыза, где родители, сами безземельные, арендовали у ливенского помещика фон Анбрепа 7 десятин очень плохой земли и кое-как сводили концы с концами. Учение мое было такое: сначала сельская школа, затем двухклассное училище, потом прогимназия, и, наконец, четвертый класс гимназии в Тарту.

«Стоимости» среднего образования я не выдержал. Плата за учение была не по карману родителям, и в 1912 году пришлось гимназию бросить и поехать на работу в Петербург, к брату. Устроился на Невской ниточной мануфактуре. Но недолго пришлось там работать. За участие в бойкоте выборов в больничную кассу, организованных администрацией, с фабрики вытурили. А потом — то один, то другой завод. Февральская революция застала меня на заводе «Сименс-Шуккерт» (ныне «Электроаппарат»).

К 1917 году на заводе сложилась довольно большая партийная большевистская организация. Вспоминаю Умблия Иоганна — члена партии с 1904 года, Умблия Андрея — с 1905 года, Тыласепа и Крумавича — с 1914 года. Были члены партии не только в цехах, но и в больничной кассе и в главной конторе. Хорошо помню Сергеева — Артема, который после Октября стал секретарем организации Василеостровского района. Группа оказывала большое революционное влияние на рабочих нашего завода.

В феврале 1917 года наш завод забастовал первым, и рабочие вышли на улицу. Мы увлекли за собой рабочих гвоздильного и Балтийского судостроительного заводов. Это было время митингов, жаркого столкновения мнений, взглядов, интересов.

После Февральской революции у части эстонцев, принадлежавшей к заводской администрации и высокооплачиваемым рабочим, появились националистические и даже шовинистические настроения. В эстонском клубе и на заводе шли споры о будущем Эстонии. Мы говорили о рабочей Эстонии, неразрывно связанной с рабоче-крестьянской Россией, а другие проповедовали «самостоятельную республику». Но в чьих руках будет власть в этой маленькой стране? Кому будут служить ее армия, ее чиновники? — спрашивали мы. — Не получится ли, что она станет жить на займы у крупных держав и таким образом превратится в разменную монету империалистов?

В июльскую демонстрацию рабочие завода «Сименс-Шуккерт» шли во главе колонны Васильевского острова. После расстрела демонстрации солдатами Керенского стало очевидно: контрреволюция поднимает голову. На заводе приступили к организации отряда Красной гвардии.

В октябрьские дни красногвардейцы завода принимали участие во взятии Зимнего. А потом, когда к Петрограду рвались вызванные Керенским с фронта войска, чтобы расправиться с революцией, большая часть наших красногвардейцев была направлена на защиту Петрограда.

Я был в отряде, который действовал на линии Среднее Ракитино — Красное Село — Гатчина. Там довелось увидеть генерала Краснова, захваченного революционными войсками в плен. Краснова отпустили на свободу под честное слово офицера. Но слова своего, как известно, он не сдержал.

Отряду красногвардейцев завода «Сименс» под руководством матроса Николая Маркина сразу после штурма Зимнего было дано задание захватить министерство иностранных дел, а затем стать на его охрану. Сначала пришлось охранять пустое здание — буржуазные чиновники не признавали Советской власти, рассчитывая, что своим саботажем они будут способствовать ее падению. На работе остались только два чиновника: Леман и Петров, два вахтера, столяр и упаковщик. Почти все чиновники МИДа, работавшие при Временном правительстве, отказались сотрудничать с большевиками.

ЦК партии послал в министерство старого большевика И. А. Залкинда, который вместе с Н. Г. Маркиным занялся учетом имевшихся в министерстве документов и ценностей. Сначала мы несли только охрану. По существу, деловой работы в первые дни в министерстве не было.

Вся дипломатическая работа велась тогда в Смольном, под непосредственным руководством В. И. Ленина. Когда Г. В. Чичерин возвратился из эмиграции, он был сначала назначен товарищем (заместителем), а с 30 мая 1918 года народным комиссаром по иностранным делам; тогда и развернулась практическая работа НКИД. Постепенно формировался аппарат. После подписания Брестского мирного договора одним из заместителей наркома по иностранным делам был назначен Л. М. Карахан. Затем образовался небольшой секретариат Чичерина; постепенно создавались отделы — виз и паспортов, Востока, хозяйственный и другие.

После переезда правительства в Москву Наркомат по иностранным делам сначала разместился в двух зданиях: в особняке Тарасова на Патриарших прудах и в особняке Рябушинского на Малой Никитской, а для Г. В. Чичерина отвели две комнаты на втором этаже гостиницы «Европа» (на Неглинной улице). Там же обосновался небольшой отряд из шести красногвардейцев для его охраны и для поручений.

В середине апреля 1918 года наркомату выделили часть гостиницы «Метрополь». Осенью 1921 года наркомат переместился в дом бывшего страхового общества «Россия» на Кузнецком мосту.

Постепенно красногвардейцев завода «Сименс-Шуккерт», ставших на охрану Наркоминдела, стали привлекать и для других дел. Вспоминаю первый свой «дипломатический выход».

Согласно Брестскому мирному договору в Москве надлежало принять и устроить помимо немецкого также турецкое и болгарское посольства. И вот красногвардейцу Умблия дали задание в течение суток найти особняк, годный для турецкого посольства, привести его в порядок и соответствующим образом обставить. Дали мандат на право конфискации дома.

На другое утро задание я выполнил. Особняк был найден в Шереметевском переулке (ныне улица Грановского). Нашлись там хорошие ковры и картины. Когда все было расставлено и размещено и лестницу устлали ковровой дорожкой (мне помогали дворники шереметевских домов), помещение стало выглядеть нарядно и уютно.

Утром секретарь Карахана представил меня турецкому послу как сотрудника Наркоминдела, сказав при этом, что мне поручено помогать турецким дипломатам в бытовых делах. Я, красногвардеец, бывший питерский рабочий, принял турецкого посла, как гостеприимный хозяин, и показал новое жилье. Посол остался очень доволен.

Когда через день я зашел к туркам, то посол попросил показать им город. Погуляли по Петровке и Кузнецкому мосту и, по просьбе посла, зашли в ресторан «Славянский базар». Пообедали, даже напоследок выпили шампанского. При оплате счета получился конфуз. Я полагал, что мне, как большевику, не к лицу угощаться за счет турецкого посла, и хотел уплатить свою долю счета. Но тут военный атташе, который сидел рядом, удержал меня, сказав, что я гость господина министра. После некоторого препирательства мне пришлось уступить. Так я узнал, что посла именуют еще и министром.

Я очень сокрушался, что позволил себе есть и пить за счет буржуазии. Дрожа, рассказал об этом Карахану. Он весело посмеялся над злополучным происшествием.

Первые поездки с диппочтой

В конце апреля того же 1918 года мне впервые пришлось совершить два рейса в Курск как курьеру с дипломатической почтой. В Курск, находившийся на нашей стороне разграничительной линии, прибыла советская мирная делегация для переговоров с правительством гетмана Скоропадского. Несмотря на выданный мандат, где от имени Совнаркома говорилось, что мне разрешается ехать во всех поездах, требовать экстренного паровоза, подавать всякие телеграммы и прочее и прочее, а военным и гражданским властям предлагалось оказывать полное содействие, поездка в Курск была нелегким делом. Поезда ходили кое-как, они были забиты до отказа, люди ехали на крышах, буферах и подножках.

Особенно памятной была первая поездка. Поезд прибыл на станцию Курск поздно вечером (дело было в пасхальную ночь). Город находился примерно в двух километрах от станции. Извозчиков на станции не оказалось. Дежурный по вокзалу посоветовал обратиться к начальнику станции, в распоряжении которого имелись лошади. Начальник станции, какой-то старый железнодорожный чиновник, пренебрежительно отнесся к предъявленному мандату и заметил, что, во-первых, у них, в Курске, «имеется свой Совнарком», а во-вторых, никаких лошадей нет. Только после того как ему был «предъявлен» наган, лошадей подали.

В конце мая 1918 года меня послали в Берлин в качестве дипломатического курьера с очень ответственной почтой. На станции Молодечно в наше купе вломился какой-то немецкий офицер и потребовал немедленно освободить купе. Он, конечно, не мог не видеть надпись на дверях: «Русские дипломатические курьеры». Как вскоре выяснилось, он был вдребезги пьян.

Офицер продолжал буянить. Надо было что-то предпринимать. Мы знали случаи, когда вражеские разведчики под видом «пьяных» затевали провокационные драки, чтобы похитить почту.

Но к кому обратиться за помощью? Всюду чужие. Решили просить помочь коллег по профессии. (В вагоне ехали немецкие дипломатические курьеры.) Один из них бегом бросился на вокзал, к немецкому военному коменданту. Мы не знали, что говорил коменданту немецкий курьер, но скоро в вагон вошли патрульные и офицера увели. Дипломатическая почта была благополучно доставлена в Берлин.

В июне 1918 года началась регулярная дипкурьерская связь между Наркоминделом и нашими дипломатическими миссиями в Германии и в Швейцарии. Но эта связь просуществовала недолго. В начале ноября с диппочтой и багажом в Берлин направили Богданова. Там носильщик «уронил» на перрон ящик с багажом Богданова, и оттуда выпала часть почты, в том числе газеты и журналы для работников посольства. Полиция, конечно, объявила это «пропагандой». Это послужило поводом к разрыву дипломатических отношений, установленных Брестским мирным договором.

Капиталистическая реакция делала все, чтобы осложнить положение рабоче-крестьянской России.

Мирные переговоры с Эстонией

Год 1919-й был очень тяжелым для Советской власти. Вокруг Москвы сжималось кольцо белогвардейщины. Большевистская партия посылала лучших своих людей на фронт. Будучи секретарем партийной организации НКИД, мне приходилось принимать участие в мобилизации.

В первых числах сентября я обратился в районный комитет партии с просьбой послать меня на фронт и вскоре получил направление: на Юго-Восточный! Сдал дела, собрал вещи в дорогу… Но накануне отъезда, поздно вечером, в номер «Метрополя», где я жил, позвонили из НКИД и сказали, что мне нужно утром явиться в наркомат.

В секретариате наркома мне объявили, что через несколько дней начнутся переговоры с Эстонией и я назначен сотрудником делегации.

Это было неожиданно…

15 сентября 1919 года советская делегация во главе с Л. Б. Красиным выехала из Москвы в Псков. Л. Б. Красин, старый революционер, блестяще образованный инженер, тогда только начинал свою дипломатическую деятельность, так плодотворно развернувшуюся в последующие годы. Работать с ним было хорошо и просто.

Через день в Псков приехала эстонская делегация. Командование фронтом отвело для обеих делегаций гостиницу «Лондон» — лучшую в городе. На лестницах были ковровые дорожки, а в столовой-ресторане — даже невесть как сохранившиеся пальмы в огромных кадках. Когда эстонцев попросили к столу, они пришли со своими тарелками и окороками, а нашли, к своему великому конфузу, прекрасно сервированный стол.

Первая встреча, как известно, была безрезультатной. Эстонская делегация, сославшись на то, что у нее нет договоренности с другими Прибалтийскими государствами Латвией и Литвой и что поэтому она не имеет возможности принимать ответственные решения, уехала из Пскова. В то время велись и переговоры через находившуюся в Москве миссию датского Красного Креста об обмене военнопленными между Англией и Советским правительством, а также о возвращении на Родину солдат русского экспедиционного корпуса во Франции. С большим трудом удалось достигнуть соглашения о посылке в Копенгаген советского представителя, который там встретился бы с английским и обсудил вопросы, связанные с обменом военнопленными.

Представителем РСФСР был назначен М. М. Литвинов. По договоренности с датчанами маршрут Литвинова пролегал через Эстонию, а затем морем в Копенгаген. Вместе с ним ехали две сотрудницы НКИД.

Мне было предложено сопровождать миссию Литвинова до города Юрьева (Тарту) и оттуда вернуться в Москву. Фронт перешли под Псковом. С нами было еще восемь английских военнопленных, которых надлежало передать английским властям. По прибытии в Эстонию нас встретил секретарь эстонского МИДа Томингас и сопровождал до Тарту. Нам отвели двухэтажный особняк на Веске (Мельничной). В этом доме впоследствии размещалась наша мирная делегация.

Вокруг «страшных большевиков» увивался целый рой репортеров различных газет. Когда мы с Томингасом ходили по городу, он попросил меня зайти с ним в какое-то кафе, чтобы познакомиться с журналистами, на что я не согласился. Подошел знакомый Томингаса и тоже стал просить что-то вроде интервью, но я и ему отказал. Но ответил на один вопрос о положении на фронтах, сказал, что Красная Армия гонит белогвардейцев. На другой день в эстонской газете появилась небольшая заметка о том, что, со слов Умблия, белогвардейская армия терпит поражение. Узнав об этой заметке, М. М. Литвинов предупредил меня, чтобы я впредь воздерживался от разговоров с журналистами, так как они всегда стараются извратить сказанное: данный случай являлся редкостью.

Тарту… Здесь я жил и учился. Хотелось посмотреть, как теперь выглядит город. Томингас очень любезно заверил меня, что я могу заходить к кому угодно. По своей тогдашней наивности я ему поверил и не проследил, «гуляет» ли за мной кто-либо или нет. Зашел в последнюю, где я жил, квартиру, но прежних хозяев там уже не было. Потом узнал, что одни старые знакомые живут недалеко за городом в бывшем имении. Отправился туда пешком, никакой слежки за собой не заметил. Встретились, поговорили, вспомнили старое. Все как будто бы хорошо. Но когда в декабре после заключения перемирия захотел к ним зайти вновь, то, увидев меня в окно, они умоляли, чтобы я не входил.

В чем же была причина?

Оказалось, что после моего посещения в ноябре к ним сразу же явилась полиция и произвела обыск, перевернув все вверх дном.

Можно было только горько сожалеть о причиненной людям неприятности. В дальнейшем, когда я работал в советском полпредстве в Таллине, то уже вел себя так, чтобы ни один шпик не мог установить со мной «знакомства».

М. М. Литвинов перед отъездом в Копенгаген (через Таллин) заготовил сообщение в Москву о результатах переговоров с эстонцами. Передав его мне для срочной доставки в НКИД, он предупредил о необходимости особой сохранности пакета.

Вскоре после отъезда Литвинова за мной заехали эстонские офицеры, и мы отправились к станции Изборск, где был намечен переход линии фронта, но опоздали к установленному времени. Однако начальник участка, эстонский офицер, предложил все же переходить фронт (впрочем, всю ответственность он с себя снимал). Чтобы вовремя доставить важное сообщение, я согласился. Мне дали солдата, вручили ему белый флаг, запрягли сани, к дуге также прикрепили белую тряпку и двинулись в путь. Остановились у самых наших окопов, перед колючей проволокой.

Видимо ожидавшие нас красноармейцы стрелять не стали, и я благополучно поехал дальше. В Пскове стоял выделенный для делегации салон-вагон. Но не было паровоза. К счастью, на следующий день на Москву должен был пройти поезд главкома С. С. Каменева. Я получил его разрешение на прицепку вагона и вскоре прибыл в Москву. Сообщение Литвинова было доставлено вовремя.

В начале декабря мне снова пришлось в числе сотрудников нашей мирной делегации поехать в Тарту. И на сей раз не обошлось без приключений. Подъезжая к станции Дно, глава делегации Л. Б. Красин позвал всех нас в салон на совещание. Тут выяснилось, что секретарь делегации Н. Н. Клышко не знал, что для ведения мирных переговоров необходимы письменные полномочия.

Красин связался по телеграфу с Кремлем. Говорил он с В И. Лениным. Владимир Ильич сообщил, что требуемые полномочия будут немедленно высланы с особым курьером. Условились, что во избежание изменения сроков начала переговоров весь состав делегации, кроме одного, переходит фронт, как условлено. 4 декабря, а один из сотрудников останется в Пскове; будет там ждать приезда курьера из Москвы. Было решено, что в Пскове остаюсь я и перехожу границу на следующий день — об этом будет дано знать по обе стороны фронта. Красногвардеец с мандатами прибыл в Псков рано утром. Документы я зашил под подкладку жилета.

Военное командование доставило меня до эстонской границы. Привезли в какой-то деревенский домик. Отвели отдельную комнату и сказали, что, пока не будет указаний высшего начальства, я останусь здесь. У дома поставили солдата с винтовкой. Вечером зашли офицеры, и мы мирно побеседовали. Часовой у дверей дома… Я понял, что меня держат, по существу, под домашним арестом. И хотя я не очень тревожился (мое местонахождение было известно в Москве, и, в случае чего, конечно, там бы приняли все меры), положение было не из приятных.