Помоги проекту - поделись книгой:
Воцарилась мертвая тишина.
И тут сержант Родригес, пытаясь подойти поближе, чтобы разглядеть это чудо в металле, споткнулась о чью-то ногу и со всего маху приложилась головой в каске о броню БМП.
Звук, напоминающий выстрел, был воспринят изрядно перенервничавшими американцами слишком болезненно. Они открыли по непонятному объекту беспорядочный огонь. Большая часть выпущенных пуль ушла в «молоко», а немногочисленные попавшие со звоном рикошетировали от брони.
И тут доселе передвигавшийся достаточно медленно механический солдат, будто подброшенный исполинской пружиной, резко взмыл вверх и в сторону. Стрелять робот начал уже в прыжке. Причем, в отличие от американцев, стреляла чертова русская железяка исключительно точно.
Первая очередь из закрепленного на правой консоли спаренного крупнокалиберного пулемета прошлась по столпившейся у бронемашин пехоте настоящей косой смерти. Бронежилеты не могли спасти своих владельцев от пуль, выпущенных из механизма, любовно собранного в провинциальном русском городе Ковров, на заводе имени Дегтярева[11]. Одновременно с пехотой робот прицельно расстрелял пару «Брэдли». Пули с вольфрамовыми сердечниками прошили обе БМП навылет, словно машины были сделаны из картона, а не защищались комбинированной алюминиево-стальной броней. В одном из «Брэдли» детонировал боекомплект «Бушмастера»[12], второй просто тихо загорелся неярким пламенем. Эти пули вылетели из ствола висящего на правой консоли русского монстра устройства, разработанного советским конструктором Владимировым еще в 1943 году[13].
Приземлилась русская боевая машина прямо на командирский «Хамви». Капитан Виккерс и его водитель погибли практически мгновенно, сплющенные проломленной крышей.
Головной танк начал разворачивать башню в сторону противника, но из-за спины механического чудовища рванула вверх пара ракет. Сделав горку, ракеты ударили почти неуязвимые танки сверху. Там, где была самая тонкая броня и не стояла динамическая защита. Мгновение – и на дороге стало на две кучи металлолома больше.
Только сейчас американцы полностью врубились в ситуацию и открыли шквальный огонь из всего оружия. По русской боевой машине долбили винтовки, пулеметы, автоматические пушки. Но чертова железная лягушка, перемещаясь по полю прыжками, все время уходила из-под прицельного огня. И стреляла, стреляла, стреляла в ответ. Загорелась еще одна бронемашина, а пехотинцы полегли практически все.
Отчаявшийся попасть в противника наводчик уцелевшей БМП наугад выпустил «просто в ту сторону» обе ракеты противотанкового комплекса. Ему повезло – он успел поймать робота в прицельную марку в краткий миг между двумя прыжками. ПТУР «Тоу», могущая пробить восемьсот миллиметров брони, вошла монстру в правый бок. И, видимо, повредила привод нижней «конечности». Русское чудовище сразу перестало прыгать. Правда, и прихрамывая, робот продолжал двигаться довольно быстро. Но недостаточно быстро.
Очередь бронебойных снарядов автоматической пушки прошлась поперек «туловища» чудовища. И все-таки пробила защиту. Робот странно дернулся, словно был живым и враги причинили ему боль, и встал. Но удачливый американский наводчик не сумел воспользоваться плодами своей победы – крупнокалиберная пуля с вольфрамовым сердечником пробила маску башни и вошла солдату точно в лоб. Обезглавленное тело сползло на дно БМП.
Механическому бойцу потребовалось совсем немного времени, чтобы методично и безжалостно добить всех оставшихся американских солдат. Бой закончился.
На корпусе замершего в нелепой, скособоченной позе «робота» откинулась передняя броневая пластина. Из пахнущего горелой изоляцией чрева экспериментального боевого костюма «Скиф» неловко вылез старший лейтенант пограничных войск Михаил Киреев.
Неловкость Киреева объяснялась ранением – осколки снаряда «Бушмастера», расколовшегося при пробитии защиты, попали Михаилу в ногу. Лейтенант торопливо перетянул рану бинтом и принялся за осмотр костюма. Но даже беглого взгляда на него было достаточно, чтобы понять – «Скиф» безнадежно поврежден. Был полностью разбит сервопривод правого ступохода. Из-под покореженных защитных щитков хлестала гидравлическая жидкость. Кроме этого, вышел из строя электронный блок управления ракетным оружием – теперь оставшиеся в боекомплекте два «Фагота» были бесполезны.
«Надо было их сразу по бээмпэшкам употребить, – подумал Михаил. – Глядишь, и не словил бы «ответку» в бок. Сэкономить решил, экономист хренов… Впрочем, и без них ведь справился! А не такие уж хорошие вояки эти амеры… И чего это они все время побеждают в своих войнах?.. Техническое превосходство? Ну да ничего – не все им бить превосходящими силами… Посмотрим, как вся эта сволота запоет, когда техника вроде моего костюма перестанет числиться экспериментальной и начнет массово поступать в войска!»
Киреев подобрал с земли более-менее целую американскую винтовку, надергал несколько запасных магазинов из неаппетитных куч мяса, бывших пять минут назад солдатами. Проверил оружие, рассовал по карманам комбинезона рожки. Отошел на двести метров от места побоища. И залег на приглянувшемся пригорке у дороги. «Скиф» поврежден, но приказа на охрану границы никто не отменял.
Часть вторая
Могло бы быть…
Сергей Буркатовский
Вариант «Бац!»
Дисклеймер.
Данный текст не является пародией на книгу уважаемого мной Сергея «СВАНа» Анисимова. Скорее, это мое личное резюме жарких сетевых дискуссий – кто куда вышел бы в случае войны между СССР и союзниками в 1945 году – Паттон ли к Волге или же Жуков к Ла-Маншу.
Товарищ Сталин прошелся по кабинету и задумчиво тыкнул трубкой в собеседника:
– А что, таварыш Жюков, нэ хотите ли Ви прокатиться на Ваших танках прямо до Ла-Манша?
– Аффигеть! – только и смог вымолвить Жуков. Нет, кататься на танках он умел и любил, но вот момент был не очень подходящим. Война только что закончилась, потери армии составили минимум семь миллионов человек, а с учетом погибших в плену – и все десять. И плюс примерно столько же гражданских. Солдаты и офицеры рвались домой, и даже предстоящее добивание Японии создавало в этом смысле серьезные проблемы.
Присутствовавшие при разговоре Молотов и Берия тоже сказали «Аффигеть!», просто Жуков сказал громче.
Берия сказал «Аффигеть» потому, что такие авантюры (а имевшиеся у разведки сведения – в частности по атомному проекту американцев – говорили о том, что это авантюра в квадрате. Или даже в кубе) были нехарактерны для вождя. В свое время, после победы под Сталинградом, он не решился на «Большой Сатурн», ограничившись Малым. Хотя и советский Генштаб, и, как потом оказалось, Манштейн считали операцию вполне осуществимой. Сталин не рванул и на Берлин в январе сорок пятого, предпочтя сперва обеспечить фланги. И тут – р-раз – и сразу Ла-Манш.
Молотов сказал «Аффигеть» потому, что такое решение совершенно не соответствовало состоянию экономики – полстраны лежало в развалинах. Велись напряженные переговоры с Англией и США о помощи в восстановлении промышленности. С ними же планировались совместные действия против Японии, обещавшие возвращение половины Сахалина – и целый Китай в качестве дополнительного бонуса. Так что предложение Верховного было по меньшей мере неожиданным. А кроме того, попахивало троцкизмом – экспорт революции, Земшарная республика Советов…
Видимо, о троцкизме подумали все и сразу. Ледоруба в кабинете не оказалось. Пришлось задействовать всю мощь коммунистической теории. «Капитал» весит килограмма три, а учение Маркса, как известно, всесильно. Потому что верно. Кто именно опустил фолиант на затылок Вождя, осталось загадкой – сам Вождь получил кратковременную ретроградную амнезию (как раз примерно с того момента, когда вышеупомянутая мысль пришла ему в голову), а остальные участники совещания скромно молчали. Во избежание.
Короче, вопрос о Ла-Манше был снят. Приказом Министра Обороны товарищ Сталин был понижен в звании с Генералиссимуса до Маршала Советского Союза, но за что – он вспомнить не мог, да и не хотел, поскольку подсознание связывало этот факт с какой-то космических масштабов глупостью. Так что поехал он в Потсдам в простом маршальском мундире.
В Потсдаме его встречали (уже) Трумэн и (пока еще) Черчилль. Трумэн был весел и сыпал искрометными идеями.
– А знаете, маршал Сталин (можно, я буду называть Вас просто – дядюшка Джо?), у нас в войсках есть такой замечательный генерал Паттон. Он уже всыпал джерри и теперь клянется, что к новому году дойдет до Волги! Замечательная идея, правда? Плевать, что мы должны наконец расквитаться с япошками за Перл-Харбор, плевать на Китай и британское наследство – прикинь, Джо – это ж круто – прогуляться аж до Волги! Аффигеть, правда?
– Да-да-да! – поддержал Трумэна сэр Уинстон. – Нам тоже наплевать, что в Тауэре свинчены все медные дверные ручки, и на то, что в казне – шаром покати – тоже плевать. И то, что у нас еда по карточкам. И то, что наша империя сыплется на глазах – тоже по барабану. Зато зацените, маршал, какой я план придумал! А название-то каково – «Не-Мыс-Ли-Мо-Е»! О! Кстати, я уже предпринял некоторые шаги. Позвольте представить Вам нашего нового союзника!
В кабинет вошел изрядно пободревший по сравнению с ночью с восьмого на девятое мая Кейтель. Подойдя к столу, он залихватски щелкнул каблуками, достал из кармана губную гармошку и не без мастерства исполнил немецкую народную песню «Ах, майн либер Августин».
– Видите, маршал? В настоящее время мы сформировали из пленных немцев уже пятьдесят дивизий, которые готовы защитить европейскую цивилизацию от вторжения азиатско-большевистских орд! Короче, маршал. СССР сделал свое дело, СССР может уходить. Немецкий народ в лице господина Кейтеля требует уважения его законных интересов.
Сталин пыхнул дымом из трубки и тоже сказал «Аффигеть». Правда, про себя. Почему-то ему пришла в голову мысль, что в кабинетах президента США и премьер-министра Соединенного Королевства держать «Капитал» было не принято. Минут пять он смаковал трубку, после чего обратился к скромно стоящему в углу Миколайчику:
– Интэрэсно. А может, гаспадын Мыколайчик скажыт нам свое мнэние? Может быть, польский народ тоже трэбует уважения своих законных интересов?
– Аффигеть! – живо откликнулся Миколайчик (до того слова ему не давали). – Разумеется, польский народ тоже требует соблюдения своих интересов! – министр лондонского (пока еще лондонского) правительства, не отрываясь, смотрел на Кейтеля, как кролик на удава. – Скажите, пан маршал, – обратился он к Сталину, – у Вас ведь есть в запасе пара ну совершенно ненужных танковых армий? Не могли бы Вы разместить их у нас в Польше? Чисто на всякий случай? – За окном грянул тот же «Августин» – сотней глоток, в такт ударам кованых сапог по брусчатке. – Нет! Лучше четыре!
– Аффигеть! – крикнул в окно не приглашенный на заседание Бенеш. – Целых четыре! Он что, эти армии на ксероксе печатает?! В конце концов, Чехословакия пострадала первой! Две армии вам, две… (тут Бенеш, видимо, вспомнил о Тешине) Нет! Четыре нам! Мы обязуемся оплатить их содержание… В разумных пределах… Может, договоримся о рассрочке?
Армий хватило на всех. Даже на Венгрию с Румынией, которые о них не особо просили – но как раз их не особо спрашивали. Да, вывоз трофейного имущества из Германии пришлось провести в пожарном темпе, синхронно с выводом войск – но зато чехи клепали станки, «Хетцеры» и нелицензионные копии «Ме-262» не за страх, а за совесть. В иные дни, когда направление ветра было особенно благоприятным для прослушивания германской народной музыки с той стороны Судет, производительность труда возрастала на сотни процентов.
А в соседней Польше, если вышедшие из лесов солдаты Армии Крайовой вдруг начинали выяснять отношения с «Людовыми» – соответствующее подразделение Войска Польского вывозили на экскурсию к западной границе. Пятнадцатиминутное внимание доносящемуся с той стороны «Августину» (и, ясное дело, топоту солдатских сапог) резко оздоровляло моральный климат в коллективе. Заодно решили некоторые мелкие проблемы – польская экспертная комиссия съездила в Катынь и откопала в указанном месте френч с засунутой в карман газетой, датированной 21 июня 41-го года. Чем и удовлетворилась. Все-таки четыре танковые армии – это четыре танковые армии.
Тем временем в Польшу приехала делегация с Ближнего Востока. Посетив Освенцим, гости съездили на границу с Германией и послушали «Августина». Они не сказали ничего, но вскоре в окрестностях Иерусалима взлетели на воздух еще несколько отелей с британскими офицерами. Один из визитеров съездил к родственникам в Штаты. После бурного обсуждения в узком кругу значительная часть сотрудников Манхэттенского проекта (с одинаковым, что характерно, пятым пунктом) решила отдохнуть в Тихуане. Правда, мексиканский климат им не очень понравился, так что через некоторое время они обосновались немного севернее – кто в Челябинске-50, кто в Арзамасе-16. В результате советская атомная бомба взорвалась уже в сорок восьмом году.
Сенатор Маккарти был счастлив – наконец-то у антиамериканских деятелей появился четко определяемый признак! Резолюция по Ближнему Востоку, предусматривающая создание государства Израиль, была заблокирована, а внутренний климат в США (запреты на профессии, слухи о депортации на Аляску) наводил многих евреев на мысль, что окрестности Биробиджана – не такое уж плохое место. Крым, конечно, лучше – но туда немцы доходили уже два раза, оно нам надо? Климат на Дальнем Востоке не сахар – но еврейские кибуцники и не с таким боролись. Тем более, что религиозные ортодоксы прихода Мессии пока не зафиксировали – так что с Иерусалимом можно и подождать. Как евреи умудрились договориться с комарами и климатом – Б-г знает, но у Грузии появился сильный яблочно-мандариновый конкурент.
Французы ездили за острыми впечатлениями не на западную границу, а на восточную. Трофейных «пантер» им не досталось (все ушли в возрождавшийся бундесвермахт), так что ветераны «Нормандии» через Швецию летали в Москву, договариваться о поставках Т-34-85 и ИСов с небольшим пробегом по Европе. Чисто на всякий случай. Ну да, у немцев сейчас Потсдамская Республика. Но гитлеры, как известно, уходят и приходят – а немецкий народ остается. И, что характерно, остается он все тем же. Как минимум в музыкальных пристрастиях.
Японцы тоже ездили в Москву, договариваться о поставках нефти и самолетов в обмен на линкоры. Линкоры Сталину были не нужны абсолютно, а вот пол-Сахалина удалось-таки заполучить обратно. По-хорошему – оно завсегда лучше, чем по-плохому. 6 августа американцы снесли ядерной бомбой Хиросиму («Аффигеть!» – сказали в японском генштабе), а 9-го одиночную «Суперкрепость» на подходе к Нагасаки атаковала большая группа самолетов, ранее на тихоокеанском ТВД не встречавшихся. Получив тридцатисемимиллиметровый снаряд в центроплан с дальней дистанции, бомбардировщик ссыпался на землю. Ходили слухи, что ритуальное «Тенно Хейко Банзай» в исполнении атаковавшего американский бомбардировщик японского пилота звучало несколько необычно (кажется, летчик вспоминал чью-то мать, но японские историки с негодованием отвергают эти инсинуации), а его имя – Тояма Токанава – было выбрано в честь сельской дороги, по которой он в юности бегал в соседнюю деревню, до школы. В обломках Б-29 было найдено нечто крайне интересное, а проведенный со всей восточной вежливостью допрос выбросившихся с парашютом пилотов снабдил японскую разведку еще более ценной информацией. Стало ясно, что до 46-го года по поводу повторения Хиросимы беспокоиться не стоит – а вот дальше надо что-то делать. Чешские Ме-262 (а потом – русские МиГ-9) и керосин для них стоили дорого, в политическом смысле; с Китаем и Маньчжурией пришлось распрощаться – но Квантунская армия все равно была нужнее на Островах.
С Японией англичане и американцы возились до конца 47-го. Тем временем Мао без помех загнал Чан Кайши на Тайвань, Ким Ир Сен без особенных проблем строил Народную Корею, а что касается Восточной Европы – то установление народной демократии в Польше и Чехии оказалось совершенно ненужным. В условиях возрожденного англо-американцами Вермахта любая партия, только заикнувшаяся об охлаждении отношений с СССР, не получила бы не то что министерского поста, а должности дворника в Бельведере. Конечно, коммунисты в восточноевропейских странах регулярно входили в правительство – но особого вреда от них, как, к слову, и во Франции, не наблюдалось.
В Советском же Союзе судьбоносный том «Капитала» многократно использовался по назначению. Только по Хрущеву его применяли минимум 4 раза – в 53 (бодрая партийная дискуссия), 54 (Крым), 56 и 61 (съезды КПСС) годах. Применений по Брежневу западными советологами зафиксировано не было, но Леонид Ильич остановился на 2-й Золотой Звезде и до конца жизни обладал безупречной дикцией. Говорят, он клал том под подушку. Последнее подтвержденное применение состоялось в 1985 году – новый Генеральный Секретарь, наконец, научился правильно ставить ударение в слове «мышление» и иногда-таки подменял на торжественных приемах минеральную воду продукцией завода «Кристалл».
Олег Таругин
Парадокс времени
Близкий взрыв швырнул его на землю, щедро сыпанув сверху комьями высушенной летним зноем глины, от ударов которых весьма слабо защищала вылинявшая от пота, побелевшая на спине гимнастерка. Рядом, коротко и страшно вскрикнув, упал в пожухлую степную траву еще кто-то из бойцов, атакующих позиции двенадцатой пехотной дивизии. Вслед за выворачивающим душу свистом в десятке метров поднялся еще один дымно-пыльный фонтан, и еще один, и еще: сегодня румынские минометчики пристрелялись куда лучше, нежели накануне. Ну, или не румынские, а, что куда более вероятно, подошедшие к ним в усиление немцы. И несколько сотен метров, отделявших вражеские окопы от линии обороны 31-го стрелкового полка, превратились в практически непреодолимую полосу изрытого взрывами, простреливаемого насквозь пространства.
Застонав, он поднялся на колени, блуждающим взглядом отыскивая отлетевшую в сторону винтовку. Подтянув за ремень верную трехлинейку, он с трудом принял вертикальное положение – приложило его все-таки не слабо – и побежал вперед. Окопы неожиданно оказались ближе, нежели казалось до атаки, и, перемахнув через невысокий бруствер, он оказался внизу, увидев в метре ошарашенного румынского солдата: песочно-желтый мундир, рыжие ремни портупеи, смешная «двурогая» пилотка. Привычным движением послав вперед-назад увенчанную штыком винтовку, он перепрыгнул через поверженного противника – умрет бедняга не сразу: тонкий четырехгранный штык при ударе в живот, как правило, растягивает это сомнительное удовольствие примерно на час – и рванулся дальше по ходу сообщения. Первого встречного, оказавшегося каким-то низшим офицерским чином, он опрокинул прямым штыковым ударом и, коротко и смачно хэкнув, добил уже упавшего ударом приклада в лицо. Отбросив в сторону творение царского капитана Мосина с заляпанным кровью и неприятными на вид серыми комками мозговой ткани прикладом, он выдернул из привешенных к поясу ножен трофейный штык от германской «98К». Вот так как-то оно лучше! Винтовка в узком окопе – то еще оружие, а вот штык не подведет. Кстати, интересно, хоть кто-то из ребят рискнул пойти следом? Да, впрочем, какая разница? Им все одно не понять того, что он должен сделать… и для чего, собственно, сделать. Вывернувшийся навстречу румын прервал его размышления – и тут же сдавленно охнул, принимая в грудь плоский штык и оседая на утрамбованную подошвами солдатских ботинок глину. Светлый мундир потемнел, быстро пропитываясь кровью. Вот и хорошо, вот и патрон, как говорится, сэкономил. Эх, ему б автомат – хоть родной ППД, хоть немецкий «38/40» – уж он бы тут такой концерт отчебучил, по заявкам, как было принято говорить в этом временном кластере, радиослушателей! Вот только где ж его взять, тот автомат? Родное командование едва-едва винтовками для них разжилось, и то не для всех, ну а трофеи? В лучшем случае можно рассчитывать на чешские ZB образца 1924 года, а то и на куда более раритетные экземпляры времен Первой мировой, например, австрийские Манлихеры конца прошлого века или японские Арисаки, которыми вооружались запасные полки. А что поделать, если автоматическим оружием немцы своих ближайших союзничков снабжать отнюдь не спешили? Что, впрочем, вовсе не означало, что сражавшиеся с превосходящими в несколько раз силами противника бойцы оставались без трофеев – всякое бывало…
Размышления снова прервались, на сей раз по причине обнаружения сколоченной из неструганых, не успевших даже потемнеть сосновых досок двери блиндажа. Неплохая находка. Ну, сейчас порезвимся! Перехватив штык лезвием к себе, он ударом ноги распахнул хлипкую дверь. Царящая в блиндаже полутьма после яркого летнего солнца показалась почти абсолютной темнотой, однако он вовсе не собирался ориентироваться только на собственные глаза. У тренированного человека, как известно, есть и иные органы чувств… Достаточно того, что он знает –
Выскочив из блиндажа – тренированные глаза еще не успели привыкнуть к темноте – он рванулся вперед, разыскивая пулеметную точку, одну из тех, что второй день прижимали их к земле, вместе с минометчиками срывая одну атаку за другой. В принципе, несложная задача – раскатистый рокот пулемета, опять же чешского, едва ли не перекрывал грохота разрывающихся на нейтралке мин. Небольшой полуокоп, врезанный во фронт обороны, с установленным на сошках ZB-26 и приникшим к прикладу первым номером. И второй номер, застывший рядом с парой сменных коробчатых магазинов в руках. Россыпи свежих стреляных гильз на бруствере и под ногами. Отлично… Геройствовать он не стал, попросту выстрелив пулеметчику в затылок и, с разворота, – в лицо подающему. Отпихнув сползающий по стене окопа труп, рывком принял на руки пулемет, попутно порадовавшись знакомой машинке и только что поменянной обойме. Что ж, вот теперь точно концерт по заявкам начинается! Здесь подобным киношным приемам «а-ля Джон Рембо» еще не обучены – и тем лучше. Жаль только, что питается пулемет приставным магазином емкостью всего в каких-то двадцать патронов – придется рассчитывать лишь на них, а затем снова менять оружие. Или магазин, если, конечно, времени хватит. Ладно, прихватим парочку сменных, а там поглядим…
Поудобнее перехватив левой рукой пулемет за возвышающуюся над стволом рукоятку, он вышагнул обратно в ход сообщения, одновременно выжимая спуск. Первая же очередь смела троих вражеских солдат, спешащих к замолчавшему – ненадолго, как выяснилось! – пулемету. Разворот на «сто восемьдесят», и столь же короткая зачистка правого фланга. Не ожидали,
Прежде чем получить в упор несколько остроконечных 7,92-мм пуль, несущихся к цели со скоростью более чем семьсот метров в секунду, вывернувшийся навстречу солдат успел-таки вскинуть винтовку и выжать спуск. Обидно – и глупо! Тяжелый, отбрасывающий назад удар пониже левой ключицы – и боль. Пока еще неосознаваемая в горячке боя, почти полностью растворяющаяся в захлестнувшем организм адреналиновом шторме, но уже рвущая грудь боль. В следующий миг мир перевернулся, стремительно опрокидываясь над головой, и последнее, что он еще успел увидеть, было иссиня-голубое, без единого облачка сентябрьское небо Причерноморья одна тысяча девятьсот сорок первого года…
– У него получилось? – человек, облаченный в черный флотский китель с золотыми погонами адмирала, повернув седую голову, взглянул на сидящего напротив офицера:
– Уже есть данные по откату?
Собеседник, судя по тускло отблескивавшим в приглушенном кабинетном свете погонам, носящий звание контр-адмирала военно-космического флота, едва заметно улыбнулся:
– Да. Объектом был тот немецкий офицер в блиндаже. Коррекция удалась в полном объеме. Психоматрица стерта, состояние операнга Рогова хорошее, сейчас он проходит курс психосоматической реабилитации.
– Как у вас все просто – «объект», «удалась», – адмирал едва заметно дернул краешком сухого, с узкими губами рта. – А в чем был смысл этой коррекции-то? Что вы изменили в нашем легендарном прошлом? Или это секрет? Даже от меня?
– Да нет, что вы, какой секрет, – контр-адмирал пожал плечами. – Точнее,
– Постой, Сережа, не спеши. Но ведь этого не было в нашей истории? Откуда ж оно взялось?
– Так от нас и взялось, Алексей Анатольевич! Компьютерный мозг Центра просчитал возможные варианты развития событий и выдал именно такой вердикт. Ликвидация Штамма и станет отправной точкой для развития истории Второй мировой по привычному нам сценарию. Парадокс, товарищ адмирал, но парадокс, полностью управляемый и контролируемый нами. Своего рода замкнутый круг Времени. Если сейчас в нашей реальности ничего не изменится – значит, мы сумели изменить Историю… странновато звучит, согласен, но, тем не менее, это так.
– Да уж, странновато. Впрочем, ладно, твоим научникам виднее. Ступай, а я еще поработаю. Рогова твоего, я так понимаю, отметить следует?
– Да, я пришлю предписание. Думаю, пора ему внеочередное присвоить – и на пенсию. Иначе сгорит парень, сами понимаете, какая у боевых операторов нагрузка.
– Добро. Ну, ступай, Сережа, время не ждет. Хотя последнее, спорно, конечно…
Елена Горелик
Нарвская нелепа
1
«Эх, Ругодев… Городок мал, да удал. Лихим наскоком на шпагу не возьмешь. А брать надобно. Никак нельзя шведу оставить».
Понимали эту истину далеко не все, кто пришел сюда отвоевывать потерянное прадедами. Вообще-то, город Ругодев – а по-немецки Нарва – никогда Руси-России не принадлежал. Недаром на правом берегу Наровы прямо против Длинного Германа некогда был выстроен Иван-город. Крепкий город, с каменными башнями и высокими стенами, долго сдерживал рыцарей немецких, на земли русские искони зубы точивших. Равно как и бастионы ругодевские построены были ради защиты от набегов псковитян да новгородцев. Вот его-то, Иван-город, недоброй памяти царь Иван, прозванием Грозный, и упустил. Вместе со всей землей Ижорской. Нынешняя Россия Петра Алексеевича, словно вспомнив разом все давние обиды, причиненные разными немцами, заявила права на потерянное. И не только на свое. Право силы еще никто не отменял, и прерогатива сия не только у Европ имеется.
Вот и велено Петром Алексеичем Ругодев-Нарву брать. А сказать-то оказалось куда проще, чем сделать…
Бомбардами, что привезли в обозе, этих фельдцехмейстеров бы взять да по башке приложить. Чтоб легли и не встали. Особливо царевича имеретинского Александра, даром что особа царственная. Где он столько рухляди столетней понабирал? Лафеты частью в дороге изломаны, частью уже на позициях поразваливались, а многие расседались после первого же выстрела. Пушки да пищали времен той самой несчастливой Ливонской войны, в которую Ижору упустили. Пороха да ядер запасено ровно столько, чтоб с месячишко попалить по шведу и тут же застрелиться. От стыда. Куда Петр Алексеич смотрит? Да знай он, что тут на самом деле творится, не одна голова с плеч бы полетела…
Все же Васька Чичерин, Преображенского полка поручик, догадывался, что ведает Петр Алексеич и о пушках худых, и о припасах малых, и об иноземцах, что королевуса шведского Карла превыше государя русского, коему верой и правдой служить присягали, ставят. Там ведь на одного толкового офицера найдется десять разбойничьих рож, на хлеба русские притащившихся. Ибо в земле своей по ком тюрьма плачет, а по ком и плаха слезы проливает. Государю к морю выйти не терпится, оттого спешит, оттого армия кое-как обучена да обмундирована, оттого и воры в офицерах обретаются. Скорее-быстрее, тяп-ляп, но кое-как армию слепили. Дважды Азов несчастный брали, там этот «тяп-ляп» кровью русской ой как отлился. Так неужто не научились ничему? Видать, иноземным офицерам на русскую кровь плевать, да и свои дворяне ту же болячку подцепили. На нижние чины как на скотину смотрят. Ничего, мол, что мрут солдатики – бабы еще нарожают… Василий, Федоров сын, всякого на войне навидался. Покойничков, в баталии побитых. Повешенных и расстрелянных за разные воровства, своих и чужих. Лежит падаль – рот раззявлен, глаза никем не прикрытые уже бельмами взялись, мухи зеленые жужжат. А на рассвете-то еще живым человеком был… Страшно. Коли смерть так безобразна, помирать вовсе не хочется. Потому Васька, чтоб не быть убиту, убивал сам. И ведь жив еще. Назло всем жив.
2
– Кто вам сказал, милостивый государь, что эту крепость возможно взять подобным манером?
– Простите, вы о чем?
– О том, что фрунт растянут на семь верст. Войска у нас немало, однако ударь нынче Каролус, беды не оберешься.
– Его величество король Швеции не так быстр, как ему хотелось бы, – язвительно проговорил Гуммерт, господин второй капитан Бомбардирской роты Преображенского полка, любимец государев. – В восемнадцать лет все мы имеем странную привычку переоценивать свои силы.
– Поговаривают, будто Каролус, несмотря на юные лета, неглуп и весьма горяч. Солдаты шведские его любят, ибо решителен и удачлив. Даст Бог, король саксонский пыл его поумерил. Однако, что если нет? Есть сведения, будто Каролус уже на марше.
– Мой дорогой фельдмаршал, – Гуммерт улыбается еще шире и любезнее, – все это суть эфемерные предположения. Его величество Петр Алексеевич мог быть дезинформирован, ибо кому, как не нам с вами, знать, что такое военная хитрость.
Поделиться книгой: