Легенды Космодесанта

ЛЕГЕНДЫ КОСМОДЕСАНТА[1]

Сорок первое тысячелетие.

Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — Повелитель Человечества и властелин мириад планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, и ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему. Даже в своем нынешнем состоянии Император продолжает миссию, для которой появился на свет. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его на бесчисленных мирах. Величайшие среди его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины. У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы Планетарной Обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов. И много более опасных врагов. Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить.

Забудьте о достижениях науки и технологии, ибо многое забыто и никогда не будет открыто заново.

Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, о взаимопонимании, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие да смех жаждущих богов.

Ник Ким

АДОВА НОЧЬ[2]

Дождь не может лить вечно…

Настроение у солдата, помогавшего тащить лазпушку через болото, было хуже некуда.

«Сотрясатели» начали обстрел. Монотонные звуки разрывов далеко впереди, на подступах к штабным укреплениям, заставляли артиллериста вздрагивать всякий раз, когда над головой с воем пролетал снаряд.

Это было нелепо: смертоносный груз, извергаемый осадными орудиями, проносился по крайней мере в тридцати метрах над солдатом, и все же он пригибался.

Выживание значилось высоко в списке приоритетов рядового — выживание и, конечно же, служба Императору.

— Да здравствует Император!

Приглушенный дождем крик справа привлек его внимание. Он развернулся, смахивая воду, которая капала с кончика его носа, и обнаружил, что лазпушка провалилась в трясину. Одно из задних колес лафета погрузилось в грязь, и пушку медленно засасывало неразличимое на первый взгляд болотное окно.

— Босток, подсоби!

Его звал второй артиллерист, Генк. Старый солдат — пожизненник — засунул приклад своего лазгана под увязшее колесо и пытался использовать его как рычаг.

Ночь наверху была расчерчена следами трассирующих снарядов. Магниевые вспышки прорезали темноту. Летя сквозь дождевую завесу, снаряд шипел и плевался.

Босток недовольно заворчал. Не разгибаясь, он тяжело потопал на помощь собрату-артиллеристу. Добавив собственный лазган к оружию товарища, солдат что было сил надавил на приклад, пропихивая его под колесо.

— Давай глубже, — пропыхтел Генк.

С каждой отдаленной вспышкой снарядов, бьющих в пустотный щит, на обветренном лице старого солдата выступала черная сетка морщин.

Щит расцвечивался огненными бутонами и дрожал под ударами артиллерии, но городская оборона пока держалась. Если 135-я Фаланга собиралась прорвать ее — во имя славы и праведной воли Императора, — им следовало бы подогнать больше орудий.

«Используйте генераторы на сто пятьдесят процентов, — пролаял сержант Харвер. — Подкатите орудия ближе. Приказ полковника Тенча».

Не слишком изощренная тактика, но они были Гвардией, Молотом Императора: грубый напор удавался рядовой солдатне лучше всего.

Генк начал паниковать: они отставали.

По полю сражения с полузасыпанными окопами и мотками колючей проволоки, топорщившимися над землей, как колючки утесника в какой-нибудь дикой прерии, солдаты 135-й волокли тяжелые орудия или торопливо маршировали в боевой формации.

Для того чтобы прорвать оборону, потребовалось немало людей, а чтобы проломить активизированный на полную мощность пустотный щит, даже при поддержке артиллерии, нужно было еще больше. Людей в Фаланге хватало: десять тысяч человек, готовых пожертвовать жизнью во славу Трона. А вот с дальнобойными орудиями, а особенно со снарядами для них, дело обстояло не так радужно. Ошибка какого-то служащего Департамента Муниторум оставила группу войск без пятидесяти тысяч столь необходимых им противотанковых снарядов. Меньше снарядов — больше протертых сапог и свеженьких покойников. Командование немедленно привело в действие более агрессивную стратегию: все лазпушки и тяжелые орудия подтянуть на пятьсот метров ближе к пустотному щиту и непрерывной бомбардировкой истощить его силовые резервы.

Невезение для Фаланги: войны всяко легче вести из-за перекрестья прицела. Легче и безопаснее. И полнейшее невезение для Бостока.

Хотя они с Генком и были целиком погружены в работу по высвобождению пушки, Босток заметил, что многих его товарищей скосил ответный огонь мятежников-сепаратистов, неплохо устроившихся под защитой пустотного щита, брони и треклятых батарей.

Ублюдки!

«Ко всему прочему им там сухо», — злобно подумал Босток. Дождевик распахнулся, зацепившись за кривошип лазпушки, и артиллерист отчаянно выругался, когда ливень обрушился на его красно-коричневую стандартную униформу.

Пока солдат застегивал дождевик и надвигал поглубже на лоб шлем с широким козырьком, пытаясь хоть как-то защититься от хлещущей с неба воды, спереди раздался крик. Расчет тяжелого болтерного орудия и половина пехотного отделения исчезли из виду, словно их поглотила земля. Некоторые старые огневые точки и траншеи остались незасыпанными, а теперь их наполнила грязная вода и размокшая глина. Смертоносно, как зыбучие пески.

Босток пробормотал молитву и начертил в воздухе знак орла. По крайней мере, повезло не им с Генком.

— Чтоб мне сгореть, солдаты, чего вы тут возитесь?

Это подоспел сержант Харвер. Шум наступления был оглушительным — крики людей и артиллерийская перестрелка. Сержанту приходилось орать во всю глотку, чтобы его услышали. Не то чтобы Харвер когда-либо обращался к своему отделению иначе, чем на повышенных тонах.

— Двигайте гребаную пушку, крысы помойные! — проревел он. — Прохлаждаясь здесь, вы задерживаете остальных.

Харвер жевал толстую сигару из виноградных листьев, свисавшую из-под тонких, как проволока, черных подкрученных усов. Похоже, сержант не замечал — или ему было плевать, — что сигара давным-давно погасла и жирным мокрым пальцем пристала к углу его рта.

Треск статики из мобильной коммуникационной вокс-установки прервал тираду Харвера.

— Прибавь звук. Громче, Ропер, громче!

Ропер, оператор вокса, кивнул. Опустив установку на землю, он принялся возиться с ручками настройки.

Через несколько секунд звук усилился, и вокс проорал голосом сержанта Рэмпа:

— …вижу врага! Они здесь, на нейтральной полосе! Ублюдки выбрались за щит! Я вижу, вот дерь…

— Рэмп! Рэмп! — заорал Харвер в трубку приемника. — Отвечай!

Затем его внимание переключилось на Ропера.

— Другой канал, солдат, — и поживее, сделай милость.

Ропер уже действовал. Каналы коммуникатора, обеспечивающие связь между пехотными подразделениями, артиллерийскими расчетами и друг с другом, сменялись под треск статики, вопли и приглушенные звуки канонады.

Наконец им ответили:

— …блюдки прямо перед нами. Трон Терры, это невоз…

Голос умолк, хотя связь не прерывалась. Из вокса опять зазвучал отдаленный орудийный огонь и что-то еще.

— Кажется, я слышал… — начал Харвер.

— Колокола, сэр, — высказался Ропер в редком приступе разговорчивости. — Это был колокольный звон.

Треск помех оборвал связь. На сей раз Харвер обернулся к рядовому Бостоку, который уже почти отчаялся высвободить лазпушку.

Колокола продолжали бить. Их было слышно и на этом участке поля боя.

— Может, звук разносит ветер, сэр? — предположил Генк, с ног до головы покрытый грязью.

«Слишком громко и слишком близко, чтобы это был просто ветер», — подумал Босток.

Вытащив лазган из-под пушки и взяв оружие на изготовку, он уставился во мрак.

Там двигались силуэты — стоп-кадры, выхваченные из темноты вспышками бьющих в пустотный щит снарядов. Это те из его товарищей, кто добрался до пятисотметровой черты.

Глаза Бостока сузились.

Там было еще что-то. Не орудия, не Фаланга и даже не мятежники.

Белое, оно чуть рябило и струилось, раздуваемое невидимым бризом. Босток удивился: дождь лил сплошной стеной, прижимая все к земле. Никаких воздушных потоков, ветерков и вихрей не плясало над полем сражения.

— Сержант, у нас тут есть церковники?

— Ответ отрицательный, солдат. Только отборные имперские псы: штыки, сапоги и кишки.

Босток ткнул пальцем в белый отблеск:

— Тогда что это за фигня?

Но отблеск уже исчез. А вот колокола продолжали звонить. Громче и громче.

В пятидесяти метрах от солдат люди закричали. И бросились бежать.

Сквозь прицел лазгана Босток видел ужас, написанный на их лицах. Потом люди исчезли. Артиллерист всмотрелся в то место, где они пропали, используя прицел как магнокуляр, но не нашел ничего. Поначалу Босток подумал, что солдаты угодили в канаву, как болтер и пехота перед этим, но поблизости не было канав, траншей или огневых позиций, которые могли бы поглотить их. Но кто-то несомненно их прибрал — кто-то, надвигавшийся из темноты.

Крики, слившиеся с колокольным звоном в один тревожный гул.

Это подстегнуло сержанта Харвера — солдаты Фаланги пропадали повсюду вокруг них.

— Босток, Генк, разверните пушку! — приказал он, выхватывая пистолет.

Лазпушка застряла надежно и крепко, однако она была установлена на подвижной платформе и могла поворачиваться. Генк бегом обогнул лафет. Старый солдат не понимал, что происходит, но привычно подчинился приказу и тем отгородился от нарастающего ужаса. С истерической силой дернув замок, он крутанул пушку и направил ее в сторону белых вспышек и криков.

— Прикройте его огнем, мистер Ропер, — добавил Харвер.

Вокс-оператор забросил за спину коробку передатчика и, вскинув к плечу лазган, присел за пушкой.

Босток встал на свое место у огневого щита и вогнал свежую силовую ячейку в зарядник.

— Готов к стрельбе!

— Стреляйте по своему усмотрению, солдат, — сказал Харвер.

Генку не понадобилось письменное приглашение. Он опустил ствол орудия ниже, взял на прицел белую вспышку и потянул спуск.

Раскаленные яростные лучи красными нитями прорезали ночь. Генк вел подавляющий огонь, направляя выстрелы по наклонной дуге, что говорило о его отчаянии и страхе. К концу залпа он весь покрылся потом, и не от теплового выброса пушки.

Колокола продолжали звонить, хотя источник звука оставался невидимым. Город, окруженный пустотным щитом, находился слишком далеко — черное пятно на темном полотне ночи, — а вибрирующий гул раздавался близко, повсюду вокруг солдат.

Ветер принес вонь кордита. Вонь и крики.

Босток щурился сквозь проливной дождь, который был куда эффективнее, чем любая камуфляжная краска.

Отблески все еще мерцали, эфемерные и нечеткие… и они приближались.

— Еще раз, если это вас не затруднит, — приказал Харвер со странной дрожью в голосе.

Лишь через пару секунд Босток сообразил, что дрожь вызвана страхом.

— Заряжено и готово! — отрапортовал он, вгоняя в зарядник новую силовую ячейку.

— Веду непрерывный огонь, сэр, — подтвердил Ропер, тщательно прицеливаясь, перед тем как нажать на спуск.

В ответ сержант Харвер открыл огонь из собственного оружия, прибавив к залпу треск пистолетных выстрелов.

Оглянувшись, Босток понял, что они остались одни — людской островок в море грязи. Однако навстречу им двигалась темная волна бегущих. Солдаты мчались, гонимые смертным ужасом. Люди исчезали на ходу, поглощенные землей, и крики их обрывались.

— Серж… — начал Босток.

Линия бегущих приблизилась. Что-то ворочалось в ее рядах — что-то, охотящееся на людей, подобно пираньям, напавшим на суматошно мечущийся косяк рыб.

Харвер, похоже, впал в ступор и лишь инстинктивно жал на спуск. Некоторые из его выстрелов, так же как и залпы лазпушки, поражали их собственных товарищей.

Ропер все еще сохранял самообладание. Когда орудие Генка замолчало, он выдвинулся вперед.

— Ч-черт!.. — выдохнул Харвер.

И тут Босток вскочил на ноги и сломя голову ринулся прочь.

Ропер исчез секундой позже. Ни крика о помощи, ничего — просто его лазган перестал стрелять, и наступившая тишина подтвердила, что отважного вокс-оператора больше нет.

С бешено колотящимся в груди сердцем, заливаемый водяными струями, Босток несся изо всех сил. Он мысленно клялся никогда больше не сетовать на судьбу, лишь бы Император пощадил его в этот раз, не дал ему исчезнуть под землей и быть погребенным заживо. Он не хотел такой смерти.

Должно быть, Босток развил недостаточную скорость, потому что бегущие от города солдаты обгоняли артиллериста. Человек слева от него исчез. Белая вспышка и дуновение чего-то отдающего сыростью и плесенью предшествовали смерти солдата. Другого бойца, в нескольких шагах впереди, разорвало пополам, и Босток метнулся в сторону, избегая гибельного места. Он рискнул оглянуться через плечо. От Харвера и Генка не осталось и следа. Лазпушка по-прежнему торчала в болоте, но рядом никого не было. Сбежали эти двое или их забрала мерцающая нечисть — неизвестно.

Некоторые из бойцов Фаланги поворачивались и отстреливались. Мужественная попытка — но против чего они сражались? Подобного врага Босток никогда не встречал и даже не подозревал о его существовании.

Все его мысли были лишь о бегстве — бегстве ради спасения жизни.

Надо только добраться до артиллерийских позиций — и этот кошмар закончится.

Но тут спереди раздался отчаянный крик, и Босток увидел окружившее осадные орудия белое мерцание. Под землей скрылся танкист, его шлем остался лежать на пусковой платформе.

Ледяной комок паники подкатил к горлу Бостока, грозя удушьем.