Помоги проекту - поделись книгой:
— Сидела, верно, под Красноярском. Это она так говорит. А там, в Красноярске, ничего про нее не слыхали. И в областном суде не слыхали! И в паспортном столе не слыхали! А?!
— Позвольте, но отец…
— Поликарп? Да, был такой в Гулькевичах еще до войны, коммунист и революционер, репрессирован в тридцать четвертом. И дочка Анна у него была, репрессирована в том же году, реабилитирована посмертно в восемьдесят девятом.
— Как посмертно?
— А так! Я, думаете, расследование не проводил? Проводил, будь спок. Она у меня как кость в горле!
— Ну хорошо. А вы-то сами что думаете?
Старшина долго смотрит на Казарина, засовывает руки поглубже в карманы. Цедит:
— Не верю я в мистику…
Позвольте, а что же Босоногов? Куда подевался наш пылкий Иван?
А вот куда.
Проснулся Иван от птичьего щебета и, не открывая глаз, понял, что солнце стоит уже высоко. А когда глаза открыл, то увидел прямо перед собой травинку и на ней какого-то зеленого жучка. В настоящий момент жучок, приподняв брюшко, шевелил усиками. Вскочил Иван, недоумевая, где же он, в конце концов, находится.
На полянке и со всех сторон, заметьте, елки.
— Во блин, — сказал Босоногов, и тут вспомнил он все события прошедшей ночи, и от этих воспоминаний в груди его затрепетало. Но вот хоть убей, как он попал на эту лесную полянку, вспомнить не смог. А между тем вся одежда была на нем, кроме куртки, каковая сей же час обнаружилась в смятой траве. Оставалось предположить, что кто-то (или что-то) одел стажера и перенес сюда и даже заботливо курткой прикрыл.
— Все понятно, — сказал Босоногов, ничего ровным счетом не понимая, и отправился искать тропу, которая вывела бы его к людям.
Идет Иван по лесу, улыбается, чувствуя сладкую ломоту в теле, а пичуги-то щебечут, а солнышко греет! И елки как будто дружелюбно кивают ему, и краски сочны, и роса алмазами рассыпана в траве. Кр-расо-та! Легкость необыкновенная! Никогда Иван не чувствовал такой легкости.
Ноги сами вынесли его к речке с налимами. Нестерпимый блеск от речной глади, стрелки молодых камышей, пучки осота, и — Гулькевичи на том берегу. Как же перебраться? A-а, была не была! Вмиг сбросил Босоногов одежду, соорудил из нее узел, пристроил на голове и вошел в воду. Задохнулся, но ничего (вода на середине достала до подмышек), перешел, и уж на том берегу не спеша оделся.
В деревенском отеле, как ни странно, ни души. Даже дед куда-то исчез, даже его сивка-бурка! (Дед, так и не дождавшись обещанного Казариным транспорта, запряг в телегу мерина и отбыл, ругаясь и плюясь при этом.) Ну ладно, дед. Но где же группа? Где машина? Тут Босоногов сообразил, что вся группа, разумеется кроме него, отправилась к Сухотихе. А в машину погрузили оборудование, чтобы на горбу не тащить. Подумал так Босоногов и смутился. Осознал он, что очень хочется ему вторично побывать в ведьмином доме, но как себя при этом держать после случившегося? Гм… гм…
Тут надо сказать, почувствовал Босоногов в себе некоторые перемены, а именно нагловатость, которой прежде не было в нем. А почувствовав, все сомнения отмел и пошел нагонять группу. Там видно будет. Идет Босоногов, торопится. Вот уж изба видна и занавески в горошек. Но что такое? Как ни прибавляет шагу Босоногов, а изба не приближается. Бежит Босоногов, бежит что есть мочи: не приближается изба! Остановился, тяжело дышит и головой вертит от удивления.
И тут услышал он за своей спиной пыхтение и чьи-то шаги. И был это не кто иной, как Рейтман, и тащил он, красный от натуги, мучительно перекосившись, пластиковый свой бокс. Прошел он мимо Босоногова, даже не глянул, прошел — и прямиком к избе.
— Подождите, давайте же я вам помогу! — закричал Босоногов, которого посетила спасительная мысль.
Но Рейтман покачал кудрявой головой и двинул себе дальше. Босоногов за ним, но тут же остановился. Понял, что не догнать ему Рейтмана. Пропуск у Рейтмана, а Босоногов свой пропуск истратил. Сел тогда Босоногов там, где стоял, и залился горючими слезами. Потому что не заглянуть уж ему в бездонные глаза, и не услышать журчащего голоса, и не почувствовать на плечах тяжесть мягких рук.
Рейтман же, у которого пропуск, потихоньку, отдуваясь и делая остановки, но дотащился до заветной избы. Бочком протиснулся в калитку и остановился, не зная, как быть дальше. А из избы голос:
— Ну заходи, коли пришел.
Задохнулся Рейтман, потому что узнал он голос. Оцепенение напало на него. Но не стоять же в самом деле соляным столбом до самого Пришествия. Взялся за бокс. И снова голос, и новая волна ужаса:
— А штучку свою на дворе оставь.
Послушался Рейтман, вошел, уже заранее зная, что увидит.
На самой середине знакомой горницы застыла высокая, сухая, коричневая, и кочерга в лапе. В общем, Зоя. У Рейтмана глаза на лоб, и даже удивительно, как в обморок не хлопнулся. А Зоя не торопится, разглядывает Рейтмана и ухмыляется железными зубами. Скрипит:
— Сам пришел. Надо же… А то все бегал, бегал.
Рейтман молчит, потому что слов у него нет, а Зое слова и ни к чему: и так все знает.
— Это хорошо, что пришел. А штучку напрасно взял… Хочешь от меня избавиться?
Затряс Рейтман кудрявой головой, и уже не один страх, но и надежда льется из его глаз.
— Так слушай! — заскрежетала, загремела, завизжала Зоя, увеличиваясь в росте, скачком, под самый потолок. — Ночь сегодня колдовская, полнолунная!
— Придешь один! Переночуешь со мной! А штучку!.. Изничтожь! И нет Зои, как не было.
Не помня себя скатился Рейтман с крыльца — и вон со двора. Но штучку не бросил.
Бурей пронесся мимо изумленного Ивана (который даже на минуту о горе своем забыл, ибо тащил Рейтман неподъемный бокс на горбу, и не просто тащил, но и со спринтерской скоростью), и мимо клуба, мимо церкви, к Никанору Капитонычу, в крайнюю справа комнату, где обрушил на пол свой груз, пал на кровать и голову подушкой накрыл. Пролежав так без движения минут десять, пошевелился, со стоном стянул с головы подушку, сел и схватился за уши руками.
— Боже, боже, ведь взрослый же человек!
Однако любое потрясение, слава богу, рано или поздно проходит. Прошло оно и у Рейтмана, и он поглядел на пластиковый бокс. Сказала: изничтожь, значит, надо. Вздохнул Рейтман и пошел на пустой двор. Очень быстро отыскал он там молоток и бегом вернулся назад. Открыл пластиковый бокс, вытащил пси-сканер, грозно навис над ним с поднятым молотком. Навис — и окоченел. Постояв так, Рейтман опустил руку и заметался по комнате, повторяя:
— Боже, боже, боже…
Тут метания его были прерваны свистом клаксона, и, выглянув в окошко, увидел Рейтман прыгающую на кочках «тойоту» и никаноровских гусей, в панике бегущих по дороге. Развалив гусиный строй страшным клаксоном, «тойота» остановилась у отеля. Из нее вышел Казарин, за ним ассистентка, и пошли они куда-то вбок, а водитель остался сидеть, лениво поглядывая на дорогу. Рейтман, не отходя от окна, пожирал глазами микроавтобус, хотя на самом деле ничего особенного в нем не было. Минуты через три увидел он, как во двор входит стажер и лицо у него опустошенное. Рейтман пришел в движение, сказал себе «медлить нельзя!» и выбежал из комнаты.
Во второй раз за утро Рейтман поражал Босоногова, хотя, откровенно говоря, было Ивану не до Рейтмана. Рейтман столкнулся с ним в воротах и, отпрыгнув от Босоногова, как от чумы, обежал его по кругу и устремился к «тойоте». Видел Иван, как приплясывает от нетерпения Рейтман, как отрицательно качает головой Гриша и как Рейтман, выхватив из кармана бумажник, сует его в мозолистую водительскую руку.
Без трех минут двенадцать принял Гриша денежный бумажник, а без двух двенадцать «тойота» уже уносила замученного изобретателя вместе с пластиковым боксом в направлении райцентра.
Эх, Самсон, Самсон! Упусил ты свой шанс.
В то же самое время Казарин, обнажившись по пояс и оскалясь, стоял над тазом в кухне, а Вера лила ему на руки из кувшина.
— Полотенце!
Подала Вера полотенце, и Казарин прошелся им по своему атлетичному телу, до красноты, до жжения в коже, и затем небрежно бросил полотенце на стул. Смыл дорожную пыль Казарин и, смыв, быстрым шагом удалился к себе. А Вера осталась одна.
Казарин же у себя выволок на середину спальни чемодан, извлек потертые джинсы, клетчатую рубаху, жилетку, востроносые сапоги, шляпу широкополую извлек и надел все это на себя. И глянул из зеркала на Казарина крутой техасский ковбой: хищный нос, недельная щетина, беспощадный суровый взгляд. И еще достал он нашатырный спирт в пузырьке и в жилетный карман спрятал.
Пришельцем из параллельной реальности проявился ковбой на пороге кухне, и Вере:
— За мной, — пошел во двор.
А там Босоногов.
Остановился Казарин, смерил Ивана недобрым взглядом:
— Так. С тобой у меня отдельный разговор будет.
Вера, сердито глядя на Босоногова, фыркнула и пальцем у виска покрутила. Босоногову же это до лампочки: мысли его другим заняты. Сел у стены на солнцепеке и колени руками обхватил.
Казарин же, как водится, решил навестить Сухотиху. Да, должно быть, магнитная изба у Сухотихи, а то с чего всех так и тянет в гости? Ну, у Казарина понятно, какой интерес. Профессия его такая: за сенсациями гоняться. Но опять же, зачем маскарад с ковбоями устраивать на Валдайской возвышенности? Загадка.
Казарин почти бежит в своих сапогах, и Вера с трудом за ним поспевает. Глаза Казарина как два пистолета: на пути не становись, сомну! На пути, впрочем, кроме гусей, никого не встретилось, и оба благополучно добрались до знакомого дома. Решительно распахнул Казарин калитку, решительно подошел к крыльцу. Повернулся к Вере:
— Здесь жди, — и растворился внутри.
Входил Казарин в избу с занавесками на окнах, а оказался в погребе. Темно, паутина, и в щели между досок — солнечные лучи, как иглы. И тленом пахнет. И сосульки чего-то сушеного со стропил свисают, и какие-то непонятные мешки в углу. И там, в дальнем углу, шевельнулось, заколыхалось, и глянула из мрака на Казарина жабья харя.
Качнулся Казарин на ногах, но устоял. Это ему со свету, видите ли, привиделось, потому что в следующую секунду узнал он в харе Сухотиху, только вот зоб у нее вырос, и щеки разнесло, и хм… сыпь какая-то зеленая на щеках. И воняет так, что никакого терпенья нет!
— Зачем пожаловал? — спрашивает Сухотиха, колыхаясь, как водяная подушка.
— Дело у меня! — отвечает отважный Казарин. — Дело к вам!
— Дело?
— Давайте напрямик, Анна Поликарповна! Вы мне демонстрируете кое-что, а я вам десять тысяч долларов за это плачу!
— Сто тысяч. И не долларов, а евро.
Слова эти, выскочившие из жабьей пасти, поразили Казарина даже сильнее, чем внешние перемены в Сухотихе. Показалось ему, что издевается над ним проклятая ведьма, и сказал он уже не так твердо:
— Десять тысяч хорошие деньги. У нас даже депутаты меньше стоят.
— А ты меня с депутатом не ровняй. Я тебе не депутат. В любом деле интерес должен быть, а я за десять тысяч и пальцем о палец не ударю.
Помялся Казарин, помялся — и поднял гонорар втрое против прежнего. Гляди-ка — и Сухотиха двадцать тысяч скинула, и приободрился Казарин, потому что смекнул, что можно с ведьмой поторговаться.
— Зачем же вам сумма такая, — спрашивает, — в вашем возрасте?
— Ты мои года не считай. И не фуфло я тебе толкаю, оттого и цена.
Короче, сошлись на шестидесяти, и дальше разговор пошел легче.
— Знаю я, что ты от меня хочешь. Будущее показать. Последние дни Земли. Покажу. Только деньги пожалуй вперед. И чтобы наличными. Теперь слушай внимательно. Приходи вечером, как солнце зайдет. Один приходи, и чтобы никаких штучек и никаких консультантов. Мужика еще этого лысого с камерой возьми. Понял меня?
— Как не понять, — говорит Казарин, отдуваясь. Откуда она про консультанта узнала? Впрочем, ведьма есть ведьма.
— Добро.
И тут сгустился воздух, и в родившемся молоке явились Казарину козлиные рога, а следом и сам хозяин, блея от испуга, обрушился на пол. Высунулся из тьмы ведьмин палец и указал на козлиный зад.
— Целуй!
— Это с какой стати?
— Что ли ты книжек не читаешь? — в голосе Сухотихи послышалась насмешка. — Договор скрепить.
— А может, кровью? — засомневался Казарин, улыбаясь на одну сторону рта.
— Кровью будешь мужское колдовство скреплять, а тут женское. Целуй!
Короче, поцеловал козла Казарин, и после этого уж отпустила его ведьма с миром. Вышел Казарин на солнце, чувствуя себя совершенно разбитым и утешаясь только тем, что так было надо и что никто о его позоре не узнает. Вера подалась к нему с немым вопросом, но не мог он еще говорить и знак рукой сделал: пошли, мол. Кое-как добрались до отеля, и тут Казарин не выдержал. Вывернуло его, как перчатку, и уполз он в свою спальню и дверь запер.
Долго не показывался Казарин, вот уж и Гриша вернулся, и дед приехал в телеге с покупками, и за стол сели, и Гриша, подмигнув, свернул у водочной бутылки голову, и с Никанор Капитонычем чокнулся.
Возник тут на кухне Казарин, но уже без ковбойской шляпы. Не донес Григорий стакан до рта, замерла рука, и рот открыт. Но Казарин на водку — ноль внимания, а говорит:
— Сделай мне связь с Москвой.
Григорий кивнул и умчался, а Казарин упал обессиленный на лавку.
Тут дед ему язвительно:
— Спасибочки, свезли вы меня до сельпо.
— Пожалуйста, — ответил Казарин отрешенно, и дед рот захлопнул.
Мрачен Казарин, мрачен Босоногов, мрачен Никанор Капитоныч, и Вера, глядя на них, сделалась мрачной. Один Григорий на улице свистит соловьем. Вмиг наладил он связь, и Казарин пошел говорить. Вернулся совершенно черный и молвил Грише:
— Давай в район. Надо получить деньги в Сбербанке.
Выписал доверенность, отдал свой паспорт и умчался Гриша.
А на отель Никанора Капитоныча опустилась тишина. И держалась она до самого вечера.
Высыпали на небо звезды, и вместе со звездами вернулся на щеки Казарина румянец. Гриша к тому времени добыл денег, и Казарин скормил их своему органайзеру, отчего бока органайзера сыто раздулись.
— Ты вот что, — сказал он Грише, — ты камеру приготовь. Со мной пойдешь.
Замотал тут Григорий лысиной, смекнув, что к чему, но Казарин взял его за пуговицу на пиджачке и в глаза заглянул. И сделался водитель шелковый, потому что много числилось за ним грешков, и Казарин знал это.
Босоногову же и Вере ничего не сказал, а о Рейтмане даже не помянул. Пошли они по лунной тропе, и видела Вера две удаляющиеся фигуры, и одна, увядшая, спотыкалась, словно на расстрел ее вели, а за ней конвоем вторая, суровая и непреклонная.
Ветер поднялся, и деревья гудят тревожно, а с реки выпь воет, а луна полная, налитая. Колдовская, недобрая ночь!
— Хоть бы водки согреться! — ноет Гриша. — Андрей Николаевич, скажите что-нибудь!
— Иди, иди. Я тебе такое скажу!
Поделиться книгой: