Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, скромен и несчастен, — продолжал он. — То, что я ощущаю, заставляет меня опасаться, а то, чего я опасаюсь, заставляет меня опасаться вдвойне. Я обожаю вас, но это чувство отнюдь не придает мне уверенности в себе.
Мелита продолжала шутить, но как же неловко скрывала она причину, ее на то подталкивающую! Тремикур взял ее за руку, и она даже не подумала вырвать ее. Он решил, что может позволить себе ее слегка пожать; она выразила свое неудовольствие и поинтересовалась, не хочет ли он ее покалечить.
— Ах! Сударыня! — сказал он, делая вид, что пришел в отчаяние. — Я прошу у вас тысячу раз прощения, я вовсе не думал, что кого-нибудь можно таким образом покалечить.
Вид, который он на себя напустил, обезоружил ее; он понял, что решающий момент настал; он подал знак, и в то же мгновение музыканты, находившиеся в это время в коридоре, начали исполнять чарующий концерт. Этот концерт привел ее в полное замешательство; она позволила себе послушать его лишь несколько мгновений и, желая удалиться от места, которое становилось опасным, сделала несколько шагов и сама вошла в еще одну комнату, еще более восхитительную, чем те, что она видела до сих пор. Тремикур мог бы воспользоваться охватившим ее восторгом и незаметно закрыть дверь, дабы заставить выслушать его, но он желал, чтобы поступательное движение его победы шло вослед поступательному увеличению ее удовольствия.
Эта новая комната представляла собой купальню. Мрамор, фарфор, муслин — ничто не было забыто; настенные панно, расписанные арабесками Перо[14] по эскизам Жило[15], были развешены между пилонами с большим вкусом. Морские растения, отлитые в бронзе Кафьери[16], фарфоровые фигурки с кивающими головками, хитроумно чередующиеся кристаллы и раковины украшали эту залу, в которой находились две ниши, одна из них была занята ванной, другая — ложем, обитым вышитым индийским муслином и украшенным кистями. Рядом находилась туалетная комната, панели которой были расписаны Уэ[17], изобразившим на них фрукты, цветы и редких экзотических птиц, перемешав их с гирляндами и медальонами, в которых Буше[18] разместил картинки на галантные темы, написанные в технике гризайль и подобные тем, что можно увидеть на верхних панелях дверей. Не забыли здесь поставить и серебряный туалетный столик работы Жермена[19]; живые цветы заполняли широкие фарфоровые вазы темносинего цвета, подчеркнутого золотым орнаментом. Мебель, обитая тканью того же цвета, изготовленная Мартеном[20] в технике авантюрина[21], вносила последний штрих в эти покои, способные очаровать даже фею. Вверху комната завершалась карнизом элегантного профиля, над которым возвышалась позолоченная капитель в форме колокола, служившая бордюром пониженного свода, украшенного мозаикой из золота, перемежавшейся с цветочной росписью работы Башелье[22].
Мелита уже не могла вместить в себя столько роскошеств, она почувствовала, как у нее перехватило дыхание, и вынуждена была присесть.
— Я больше не могу, — сказала она. — Это слишком красиво. Ничто на земле не может сравниться…
В ее голосе звучало тайное смятение. Тремикур почувствовал, что она растрогана, но, будучи человеком ловким, он решил избегать серьезного тона и довольствовался тем, что продолжал вести шутливую беседу с сердцем, которое вполне еще могло отступиться.
— Вы не верите в это, — сказал он ей, — но именно так можно ощутить, что ни от чего нельзя зарекаться. Я прекрасно знал, что все это вас очарует, но женщины всегда предпочитают сомневаться.
— О, я больше не сомневаюсь, я честно признаюсь, что все это божественно и меня чарует.
Он приблизился к ней без притворства.
— Признайтесь, — заговорил он снова, — что это и есть маленький домик, достойный своего названия. Если вы упрекали меня в том, что я не способен испытывать любовь, признайтесь тем не менее, что присутствие стольких вещей, способных ее вызвать, должно делать честь моему воображению; я убежден даже, что вы не понимаете более, как можно иметь одновременно столь нежные замыслы и столь нечувствительное сердце. Не правда ли, вы об этом подумали?
— Может быть, здесь и есть доля истины, — отвечала она с улыбкой.
— Ну хорошо! — продолжал он. — Заверяю вас, что вы имеете обо мне превратное мнение. Говорю вам сейчас об этом совершенно бескорыстно, потому что хорошо вижу, что, имей я сердце в сотню раз более нежное, чем то, которое вы считаете бесчувственным, я не растрогал бы вас; и все же, вне всякого сомнения, я способен на любовь и постоянство как никто другой. Наша светская манера выражаться, наши друзья, наши особняки и весь наш образ жизни делают нас в глазах других коварными и легкомысленными; женщина благоразумная судит о нас по этим внешним признакам. Мы сами охотно способствуем созданию этой репутации. Коль скоро всеобщий предрассудок связывает с нами этот образ непостоянства и кокетства, необходимо, чтобы мы сами его на себя напускали, но, поверьте, фривольность и даже удовольствие не всегда способны нас увлечь. Есть предметы, созданные, чтобы нас остановить и вернуть к истине, и, стоит нам с ними столкнуться, как мы выказываем и более любви, и более постоянства, чем иные… Но у вас рассеянный вид? О чем вы думаете?
— Об этой музыке, — сказала она. — Я думала от нее бежать, но издалека она кажется еще более трогательной. (Какое признание!)
— Это любовь преследует вас, — отвечал Тремикур, — но она не знает, с кем имеет дело… Вскоре эта музыка покажется вам не более чем шумовым фоном.
— Наверняка, — подтвердила она. — Но в конце концов в настоящий момент она мне мешает… Давайте выйдем, я хочу посмотреть на сад…
Тремикур повиновался вновь. Его податливость не была жертвой. Какое признание, какой знак благосклонности может сравниться для любовника с тем замешательством, которым он наслаждается! Он удовольствовался тем, что показал ей мимоходом другое помещение, смежное с купальней и жилыми покоями. Это была туалетная комната, оснащенная мраморным умывальником с затвором, инкрустированным пахучим деревом. Умывальник был заключен в нишу, имитировавшую живую беседку, чьи ветви соединялись в виде арки в потолочном изгибе; мотив этот был повторен и в росписи стен, центральная часть плафона представляла собой небо, населенное птицами. Урны, фарфоровая посуда, наполненная пахучими веществами, были искусно размещены на подставках. В шкафах, замаскированных росписью, размещались хрусталь, вазы и утварь, используемая в этой комнате. Они пересекли гардеробную, где находилась потайная лестница, ведущая в антресоли, предназначенные для таинств. Эта гардеробная выходила в вестибюль. Мелита и маркиз вновь прошли через салон. Он открыл дверь, ведущую в сад, но каково же было удивление Мелиты, когда она увидела сад, разбитый в виде амфитеатра и освещенный двумя тысячами фонариков. Зелень все еще была яркой, и свет делал ее более насыщенной. Множество водометов и водоемов, искусно соединенных между собой, отражали иллюминацию. Трамблен[23], которому было поручено это дело, распределил свет таким образом, что переднюю часть сада освещали террины, в то время как более отдаленные части подсвечивались фонариками разной величины. В конце главных аллей он разместил транспаранты[24], манившие своими причудливыми формами. Мелита была очарована, и в течение четверти часа она издавала одни лишь возгласы восхищения. Не видимые взору пастушеские свирели выводили оживленную мелодию, чуть дальше голос исполнял арию из «Иссе»[25]; где-то из очаровательного грота извергалась с неудержимым натиском вода; в другом месте с нежным рокотом струился водяной каскад. В разнообразных боскетах тысячи разных развлечений были приготовлены для удовольствия и любви; красивые зеленые залы вели в амфитеатр, бальную и концертную залы; партеры, усыпанные цветами, буленгрены[26], дерновые скамьи, чугунные вазы и фигуры из мрамора обозначали границы и углы пересечений аллей в саду, где яркое, затем более приглушенное, а потом и вовсе тусклое освещение варьировалось до бесконечности. Тремикур, не обнаруживая никакого умысла и даже, как уже говорилось, делая вид, что он менее пылок, чем это было на самом деле, повел Мелиту в извилистую аллею, которая заставила ее внутренне опасаться новой неожиданности. И действительно эта резко изгибающаяся аллея была полностью погружена в сумерки. Она не боялась бы туда войти, будучи равнодушной, но тайное волнение, которое она испытывала, заставляло ее всего опасаться. Она казалась испуганной, и испуг ее удвоился, когда внезапно раздались артиллерийские залпы. Тремикур, умевший ценить преимущество, которое дает мужчине испытываемый женщиной страх, привлек ее к себе и с горячностью заключил в объятия, отвечая на ее порыв. Она попыталась освободиться с такой же горячностью, когда неожиданно зарево фейерверка позволило ей увидеть в глазах дерзкого смельчака любовь самую нежную и покорную. Мгновение она оставалась неподвижной, то есть растроганной. Мгновение это было не настолько короткое, чтобы позволить ей вырваться из его объятий, если бы она действительно его ненавидела, а потому Тремикур имел все основания подумать, что она не колебалась, а просто забыла вырваться. Этот красивый фейерверк был устроен Карлом Руггьери[27]; он смешался с транспарантами различных цветов, которые, смешиваясь в свою очередь с водой бьющих фонтанов в роще, где происходил весь этот праздник, представляли собой зрелище восхитительное.
Весь этот спектакль, все эти расточительства придавали немалое очарование мужчине, который и без того им обладал; влюбленные взгляды, пламенные вздохи так хорошо сочетались с чудесами природы и искусства, что Мелита, уже растроганная, была вынуждена прислушаться к прорицанию оракула, которого они заставили заговорить в глубине ее сердца; она внимала этому могущественному голосу и услышала приговор, обрекавший ее на поражение. Ее охватила растерянность. Растерянность поначалу имеет большую власть, чем любовь: ей захотелось бежать…
— Ну что ж, — сказала она, — все это очаровательно, но надо идти, меня ждут…
Тремикур видел, что сражаться с ней бессмысленно, но не сомневался в том, что ее можно будет обмануть. Уступая ей, он уже двадцать раз преуспел. Он попытался мягко настоять на том, чтобы она осталась. Мелита совершенно этого не хотела, она шла теперь быстрым шагом, но голос ее звучал растроганно, речи казались бессвязными, а преобладание односложных слов доказывало, что, пытаясь бежать, она все еще была занята предметами, от которых хотела бежать.
— Я надеюсь по крайней мере, — сказал он ей, — что вы удостоите бросить взгляд на залу, что находится слева от салона…
— Уверена, что она не более прекрасна, чем то, что я уже видела, — сказала она. — Мне надо спешить.
— Это совсем иной стиль, — продолжал он, — и поскольку вы больше сюда не вернетесь, мне будет приятно…
— Нет, — сказала она, — увольте меня. Вы мне расскажете, как она выглядит, и этого будет достаточно.
— Я бы согласился с вами, — продолжил он, — но мы уже пришли. Это не займет много времени: не можете же вы так спешить?.. К тому же вы мне пообещали, что посмотрите все, и, если я не ошибаюсь, вы не сможете себе простить, что выиграли пари незаконным путем.
— Значит, так тому и быть! — сказала она. — Пойдемте, сударь, вы и в самом деле можете гордиться тем, что проиграли лишь наполовину…
Они уже находились в салоне; Тремикур отворил одну из дверей, и Мелита незаметно для себя оказалась в игорном кабинете. Окна кабинета выходили в парк. Они были распахнуты; Мелита подошла к окну и, бегло осмотрев комнату, вновь увидела, возможно, не без удовольствия, место, откуда она только что бежала.
— Признайтесь, — сказал он ей не без коварства, — что этот вид очень приятен: вот место, где мы только что были…
Эти слова заставили ее задуматься.
— Я не понимаю, — продолжал он, — как вы могли не задержаться там подольше… Все женщины, которые оказывались в этом месте, не могли уже его покинуть…
— Наверное, чтобы там остаться, у них были иные причины… — отвечала Мелита.
— Вы уже мне это доказали, — ответил он ей. — Окажите же, по крайней мере, этой комнате большую честь, чем вы оказали боскету, соблаговолите ее осмотреть.
Она оторвалась от окна, повернула голову, и тут изумление пробудило в ней внимание. Стены этого кабинета были покрыты красной камедью, одним из самых красивых китайских лаков; мебель была выдержана в том же стиле и обита индийской тканью с вышивкой; жирандоли выполнены из горного хрусталя, особенно хорошо смотревшегося на фоне самых изысканных изделий из саксонского и японского фарфора, искусно расставленных на консолях с красной позолотой.
Мелита начала осматривать фарфоровые фигурки. Маркиз умолял ее принять их в дар; она отказалась, но с той тактичностью, что мужчина получил удовольствие от одного желания подарить. Он понял, что не нужно настаивать, и тем самым показал ей, что знает: не надо надеяться на согласие, когда хочешь его добиться.
Комната имела две или три двери. Одна вела в маленький симпатичный кабинет, примыкающий к будуару, другая — в столовую, через буфет, примыкавший к вестибюлю. Кабинет, в котором обычно подавали кофе, казалось, был не меньшим предметом забот и усилий, чем остальные комнаты в доме: стенные панно водянисто-зеленого цвета, были украшены живописными медальонами в золотой обводке, на которых были изображены сюжеты на восточные темы; там можно было также увидеть большое количество корзин, наполненных цветами, привезенными из Италии, и мебель, обитую муаром, вышитым тамбурным швом.
Мелита, постепенно забываясь, сидела и задавала вопросы; она возвращалась к увиденному, спрашивала о стоимости предметов, узнавала имена художников и исполнителей. Тремикур отвечал на все ее вопросы и, казалось, был вовсе на нее за то не в обиде; она делала ему комплименты, расхваливала его вкус, интерьеры, и он благодарил ее как мужчина, отдавать должное которому не представляет никакой опасности. Хитрость была столь хорошо замаскирована, что Мелита, принимая все ближе к сердцу увиденное и начав ценить то, что ее поражало, лишь с точки зрения гения и вкуса, действительно забыла, что она находится в маленьком домике, причем с мужчиной, который на спор обещал соблазнить ее теми самыми вещами, которые она теперь созерцала без всякой предосторожности и которые хвалила с такой откровенностью. Тремикур воспользовался моментом ее экстаза, чтобы вывести из кабинета.
— Все это действительно очень красиво, — сказал он ей, — я с этим согласен; но есть еще кое-что, что мне хотелось бы вам показать и что, возможно, удивит вас еще более.
— Мне трудно в это поверить, — ответила она, — но после всех красот, которые я видела, ничто не кажется мне невозможным, и надо увидеть все. (Подобная иллюзия безопасности вполне естественна и сможет удивить лишь тех, кто во всем сомневается, по незнанию или по бесчувственности.)
Мелита встала и последовала за Тремикуром. Он ввел ее в столовую. Она была удивлена, увидев стол накрытым для ужина, и остановилась у дверей.
— Что это такое? — воскликнула она. — Я же вам сказала, что мне пора ехать…
— Вы не приказывали мне помнить об этом, — отвечал он, — к тому же сейчас очень поздно; вы, должно быть, устали, и, поскольку вам так или иначе необходимо поужинать, вы сделаете мне честь, оказав мне предпочтение, теперь, убедившись, что вы не подвергнитесь ни малейшему риску.
— Но где же слуги? — продолжала она. — Для чего эта таинственность?
— Никто из них никогда не входит сюда, — отвечал он. — И я подумал, что сегодня будет тем более благоразумно избавиться от них, ведь они болтливы и могут запятнать вашу репутацию, а я слишком уважаю вас…
— Странное уважение! — продолжала она. — Я не знала, что мне следует более опасаться их взглядов, чем их мыслей.
Тремикур почувствовал, что обмануть ее не так-то просто.
— Вы рассуждаете лучше, чем я, — сказал он ей, — и вы даете мне понять, что лучшее враг хорошего. К сожалению, я их отослал, и помочь этому уже невозможно.
За парадоксом последовал обман, и это было очевидно; но, когда разум помрачен, наиболее странные вещи поражают менее всего. Мелита уже ни на чем не настаивала; она рассеянно заняла место за столом, разглядывая башню, расположенную в одной из частей залы; через нее, по знаку Тремикура, подавали на стол.
Ела она мало и пила только воду, была смущена, задумчива, печальна. Ее растроганность теперь выражалась не в очаровании, не в восклицаниях; она была занята своим состоянием более, чем теми предметами, что его вызвали. Тремикур, воодушевленный ее молчанием, говорил вещи самые остроумные (рядом с женщинами мы обладаем умом в той же мере, в какой заставляем их его терять); она улыбалась и не отвечала. Он возлагал свои надежды на десерт. Когда наступило его время, стол стремительно опустился в кухонные помещения, располагавшиеся в подвале, и она увидела, как с верхнего этажа спустился другой стол, который мгновенно заполнил пространство, временно образовавшееся в перекрытии, защищенном на всякий случай балюстрадой из позолоченного железа. Это чудо невольно заставило ее обратить внимание на декор места, где оно было явлено ее восхищенным взорам; она увидела стены работы знаменитого Клериччи[28], отделанные под мрамор бесконечно разных оттенков. Между пилонами располагались барельефы из того же материала, выполненные великим Фальконе[29], который представил на них празднества Комуса и Вакха. Вассе[30] вырезал трофеи, служащие для декора пилястры. На этих трофеях изображены были сцены охоты, рыболовства, радости трапезы и радости любви и так далее. (К каждому из них, общим числом двенадцать, прикреплены были торшеры, несущие жирандоли-шестисвечники, которые делали эту комнату ослепительной, когда она была освещена.)
Мелита, хотя и была поражена, бросила лишь несколько взглядов вокруг и быстро опустила глаза в тарелку. Она и двух раз не взглянула на Тремикура, не произнесла и десятка фраз, но Тремикур не переставал глядеть на нее и читал в ее сердце яснее, чем в глазах. Ее прелестные думы рождали в нем чувства, которые выдавал взволнованный тон его голоса. Мелита слушала его тем внимательнее, чем меньше на него глядела. Впечатление, которое производил на ее органы чувств этот взволнованный голос, побуждало ее перевести взгляд на того, чей голос выражал столько любви. Впервые открывалась ей любовь, имеющая свой характер; не то чтобы она никогда не бывала предметом любовных преследований (это случалось с ней сотни раз), но забота, услужливость не есть любовь, когда проявляющий их не нравится, к тому же эта заботливость и услужливость выдают намерения, а рассудительная женщина привыкла заранее их остерегаться. Ее очаровывала бездеятельность Тремикура в то время, когда он выказывал ей столько нежности. Ничто не возвещало, что ей должно защищаться; ее вовсе не атаковали — ее обожали молча. Она думала обо всем этом и, наконец, бросила взгляд на Тремикура. Этот взгляд был столь простодушен, что послужил знаком. Он воспользовался им, чтобы попросить ее спеть. У нее был очаровательный голос, но петь она отказалась. Он понял, что обольщение было пока еще кратким, и сожаление об этом выразилось в одном лишь вздохе. Он спел сам, ему хотелось ей доказать, что строгость ее была законом, добровольно повиноваться которому он мог в силу великой любви. Он перефразировал известные слова Кино из «Армиды»[31]:
У меня нет слов оригинала, которые он заменил своим куплетом, но они заключали идею отречения от непостоянства и клятву в вечной любви, выраженную со всем изяществом. Мелита казалась растроганной и все же состроила гримаску.
— Вы в этом сомневаетесь, — сказал он ей. — И в самом деле, я не заслужил иного. Я завлек вас в этот дом лишь по своему легкомыслию; вы приехали сюда, убежденная в своем обоснованном презрении в мой адрес. Моя репутация способна опровергнуть все доказательства, и потому с вами я начинаю с клятв! И все же очевидно, что я вас обожаю. Для меня это несчастие, и длиться оно будет вечно.
Мелита не хотела отвечать, но чувствуя, что он был искренен, она посчитала себя обязанной что-то для него сделать, если его не отблагодарить, он будет несчастен, и она еще раз нежно на него взглянула.
— Я вижу, что вы не хотите мне верить, — продолжал он. — Но в то же время я вижу, что вы не можете полностью сомневаться. Ваши глаза честнее, чем вы сами, по крайней мере, они выражают жалость…
— Если я и захочу вам поверить, — сказала она ему, — смогу ли я? Разве вы забыли, где мы находимся? Подумайте, этот дом с давних пор служит подмостками ваших обманчивых страстей, а те клятвы, которые вы мне расточаете, уже сотни раз служили торжеству обмана!
— Да, — отвечал он, — я думаю об этом и помню, то, что говорил вам, я говорил уже другим и говорил это всегда с пользой для дела, но, употребляя те же выражения, говорил на ином языке. Язык любви заключен в тоне, мой тон всегда свидетельствовал против клятв. Он заменил бы мне их и сегодня, если бы вы пожелали быть справедливой ко мне.
Мелита поднялась из-за стола (у людей не лицемерных — безошибочное доказательство того, что убеждение подействовало). Тремикур бросился к ней.
— Куда вы? — спросил он ее дрожа. — Мелита, я заслужил, чтобы вы меня выслушали. Подумайте, насколько почтительно я относился к вам… Сядьте, ничего не бойтесь, моя любовь лучшая за меня порука…
— Я не хочу вас слушать!.. — сказала ему она, сделав несколько шагов. — К чему приведет мое снисхождение? Вы знаете, что я совершенно не хочу любить, я сумела противостоять всему, я сделаю вас несчастным…
Он больше не останавливал ее; он видел, что она ошиблась дверью и, более не владея собой, входит во второй будуар. Он позволил ей туда войти, ограничившись тем, что наступил ей на подол платья в тот самый момент, когда она переступала порог комнаты, дабы, в попытке освободиться, она повернула голову и не увидела комнаты, куда входила.
Эта новая комната, рядом с которой была расположена миленькая гардеробная, была обита темно-зеленым гургураном[32], на который были симметрично нанесены самые красивые эстампы знаменитого Кошена[33], Лебаса[34] и Карса[35]. Она была освещена лишь настолько, чтобы можно было рассмотреть шедевры этих искусных мастеров. По комнате были расточительно расставлены оттоманки, дюшесы, султаны. Все это было очаровательно, но не занимало мыслей Мелиты. Она заметила свою ошибку и захотела выйти, однако Тремикур стоял в дверях и не позволял ей пройти.
— Ну что же, сударь! — воскликнула она с ужасом. — Каковы ваши намерения? Что вы собираетесь делать?
— Обожать вас и умереть от горя. Я говорю вам не лукавя, состояние мое для меня внове… Я чувствую, что оно охватило меня… Мелита, соблаговолите меня выслушать…
— Нет, сударь, я хочу выйти; я выслушаю вас в другом месте…
— Я хочу, чтобы вы меня уважали, — продолжал он, — чтобы вы знали, что мое уважение к вам равно испытываемой к вам любви, и вы не выйдете отсюда!
Мелита, дрожа от страха, уже готова была потерять сознание, она почти упала на бержер[36]. Тремикур бросился к ее ногам. В этом положении он начал говорить с ней со всей красноречивой простотой страсти, он вздыхал, проливал слезы. Она слушала его и вздыхала вместе с ним.
— Мелита, я не обману вас, я сумею почитать счастье, которое научило меня думать; вы всегда увидите меня таким же нежным, таким же пылким… Сжальтесь надо мной!.. Вы видите…
— Я все вижу, — сказала она, — это признание говорит само за себя. Я не глупа и вовсе не лицемерна… Но что вы хотите от меня? Тремикур, я благоразумна, а вы непостоянны…
— Да, я был таким: то вина женщин, которых я любил; они сами не ведали любви. Ах! Если бы Мелита меня полюбила, если бы ее сердце могло воспылать ко мне чувством, лишь вспышки моей страсти могли бы напомнить ей о моем непостоянстве. Мелита, вы видите меня, вы слышите меня, мое сердце открыто вам!
Она молчала, и он решил, что должен злоупотребить ее молчанием. Он осмелился… но был остановлен с большей любовью, чем бывает та, что позволяет уступить.
— Нет! — сказала Мелита. — Я смущена, но я все еще отдаю себе отчет в том, что делаю, вы не одержите победу… Довольствуйтесь тем, что я считаю вас ее достойным, будьте же и вы достойным меня… Я вас возненавижу, если вы будете настаивать![37]
— Если я буду настаивать!..[38] Ах? Мелита…
— Ну хорошо! Сударь, что вы делаете?..
— Что я делаю…
— Тремикур, оставьте меня!.. Я вовсе не хочу…
— Жестокая! Я умру у ваших ног или же добьюсь…
Угроза была страшной, а ситуация еще более. Мелита задрожала, смутилась, вздохнула — и проиграла пари.
Сказано это было весьма твердо. Тремикур увидел, что надо повиноваться. И повиновался.
— Да, я буду достоин вас, — сказал он, подымаясь, — вы увидите страдания, которые я испытываю, и отныне границы моего повиновения будете определять вы сами.
То, что было после сказано между ними, легко угадывается, и передавать это было бы излишне. Тремикур отвез Мелиту домой. Пока они ехали, он не сделал ни одного движения, которое могло бы смутить Мелиту в ее искренних порывах. Она призналась ему в своих чувствах, признание было повторено и сотню раз подкреплено вздохами, вопросами, нежным трепетом. Прощаясь с нею, Тремикур был так очарован, что уже и не думал, что она могла бы одарить его чем-то большим. Он вернулся к себе, сразу же лег в постель и провел самую счастливую ночь из всех возможных. Пробудившись, он получил письмо. Он прочитал его; вот его содержание:
Простите ли Вы мне, сударь, если я похищу у вас дарованное мной прежде? Я чувствую, что у меня нет права забирать свой дар назад. Вы заслужили его, когда получили, и мои размышления не властны скомпрометировать вас. И тем не менее эти же размышления заставляют меня отважиться на поступок, который удручает меня сверх всякой меры. Я не думаю, что сей поступок сможет сделать вас несчастным, но мне не хотелось бы бояться этого, а решение, которое я принимаю, оставляет во мне сожаление, коего вы достойны.
В течение нескольких минут Тремикур был словно громом поражен этим письмом, затем он пришел в себя и велел ехать к ней. Но Мелиты уже не было дома, она уехала в деревню. Эта новость удвоила его жар, он пустился по ее следам, но ни увидеть ее, ни поговорить с ней ему не удалось. Он воспринял свою участь как человек, который не создан для того, чтобы лезть в окно или топтаться перед дверью; к тому же он увидел, что перемена эта была вызвана отнюдь не капризом, и ему захотелось насладиться собственным уважением к добродетели. Он написал письмо, которое мы здесь приводим, и уехал, как только вручил его одному из слуг.
История эта весьма своеобразна, признаюсь, но я осмелился бы тем не менее утверждать, что она может показаться походящей на вымысел только тем, кто склонен думать, будто не существует добродетельных женщин. Среди этих судей, плохо осведомленных и имеющих и того худшие намерения, есть немало таких, кому не подобает делать честь своим ответом, есть среди них и такие, кому можно отвечать, хотя они подчас весьма мало расположены признавать права других судей. И если бы я взял на себя этот труд, я бы им сказал: «Вы проводили долгое время в дурной компании, давайте же посетим вместе с вами и хорошее общество…» — «Мы и так бываем в нем ежедневно», — ответят они. — «Да, — продолжил бы я, — вы в нем бываете, но вы принимаете за него лишь ту легкомысленную, порхающую часть, которая избежала дурного общества то ли со скуки, то ли от тщеславия. Надо все изучить, во все глубоко погрузиться, и, когда вы соблаговолите взять на себя этот труд, краска стыда выступит у вас на лице при одном воспоминании о ваших изящных и непристойных эпиграммах».
Граф Мирабо. Рассказы
Оноре Габриэль Рикетти, граф де Мирабо [Honoré Gabriel Riquetti; comte de Mirabeau, 1749–1791] — великий революционер и убежденный монархист, дипломат и тайный агент, «чудовище» (как его называла Мария-Антуанетта), «народный трибун» и «светоч Прованса», автор «Эссе о деспотизме» [ «Essai sur le despotisme», 1776] и «Декларации прав человека и гражданина» [ «Déclaration des Droits de l’Homme et du Citoyen», 1789], а также статей и исследований в области экономики, истории и политики. А также ряда откровенно эротических текстов.
В молодости, насолив немалому количеству высокопоставленных лиц, умыкнув жену у маркиза де Моннье, бунтарь попал в руки правосудия и оказался заточен в Венсеннский замок, где провел более трех лет. С трудом вынося безделье, узник взялся за переводы из Тацита, Гомера, Боккаччо, а кроме того, написал несколько томов страстных писем к своей возлюбленной и ряд произведений, которые впоследствии живо заинтересовали Пьера Луиса и Гийома Аполлинера. Это романы «Мое обращение, или Образцовый либертен» [ «Ма conversion, ou Le libertin de qualité», 1783]; «Поднятый занавес, или Воспитание Лауры» [ «Le Rideau levé ou L'Education de Laure», 1786] (что-то вроде ответа на «Эмилию» Руссо), а также сборник новелл «EPOTIKA BIBAION» [1783].
Два рассказа Мирабо взяты из «EPOTIKA BIBAION» и свидетельствуют о самобытном стиле автора, далеком от вычурности и манерности XVIII века, о его недюжинном уме и цепкой наблюдательности.
Перевод Натальи Мавлевич. Перевод публикуемых рассказов выполнен по изданию «EPOTIKA BIBAION: contes érotiques» [Gecep — Le Cercle Poche, 2007].
Герцогиня
Итак, я свободен, вхож в разные круги придворного общества и озираю любопытным и зорким оком состоящих в них дам. Уроки маркизы не раз оказывались мне полезными[39]. Открылся бальный сезон, а я страстный любитель до танцев, однако же не принадлежу к числу избранных, и потому танцевать в домах вельмож мне не дозволено, зато я могу сколь угодно тешить себя наблюдениями. Как-то раз я получил приглашение в дом некой принцессы, в которой ясный ум сочетается с безупречными манерами и весьма чувствительным сердцем. Она, как показалось мне, была создана для того, чтобы внушать к себе прочную привязанность, но чересчур умна, чтобы это обнаруживать. Связывать себя в ее-то лета и с ее привлекательностью!.. Что скажет Амур? Для того ли вручил он ей свои стрелы, чтобы она держала их праздными или вонзила все в одно-единственное сердце, точно булавки в подушечку на туалетном столике? По некоторым признакам я догадался, что она к тому еще и великодушна, остроумна и наделена множеством талантов. Провидческий дар подсказал мне, что не в ее правилах стеснять себя в удовольствиях и что толика строгости в обращении с ней, пожалуй, пошла бы на пользу. «Да кто ж она?» — «Э, нет! Вы слишком многого хотите! Подите в театр, когда там дают „Гувернантку“[40], и вы увидите, как она исполняет любезную ее сердцу роль под восторженные аплодисменты публики».
Однажды, в компании мужчин, мы обсуждали меж собою танцующих, и я воскликнул: «Бог мой! Кто эта крошка, эта шальная причудница? Прическа растрепалась, фижмы скособочились, весь убор в полном беспорядке… Но, право, это ее только красит: черты оживлены, движения порывисты, и вся она как будто бы искрится». — «Это герцогиня де… — отвечал мне граф де Родон. — Вы ее не знаете? Так я вас представлю. Она любит музыку, вы ее развлечете». На другой день я напомнил графу его посулы, и мы отправились к герцогине.
Хотя было уже шесть часов вечера, она приняла нас в пеньюаре и надетом набекрень чепце, из-под которого выбивались пышные пряди. Обнять графа, сделать мне реверанс, засыпать меня вопросами и взять в партнеры для исполнения па-де-де из «Роланда» было для нее делом одной минуты. Поначалу я оставался холоден, но сладостный выпад ножкой, который герцогиня проделала на манер Гимар[41], подхлестнул меня, разгорячил мое естество, так что у меня… (О друг мой, для такого дела ничего нет лучше па-де-де!) Граф бурно нам рукоплескал, герцогиня воскликнула, что я танцую, как сам Вестрис[42] и что колено у меня не хуже, чем у Доберваля, и заставила меня дать обещание, что я стану репетировать с нею вместе, предоставив самому выбирать время, а затем позвала своих служанок. Граф откланялся, я же остался; озорница соорудила себе препотешную прическу и спросила моего мнения; я, кое-что подправив, придал ей вид лихого гренадера; она нашла сие отменным… Закончив туалет, она направилась к дверям; я подал ей руку и ретировался.
Черт побери, думал я, эта особа не теряет времени, изображая неприступность. И вот всю ночь я не могу заснуть — мне все мерещится лукавая мордашка. Измученный, я вскакиваю утром и уже в десять часов являюсь к герцогине; она только-только из ванны и свежа, как роза. На ней свободное платье до полу; нам несут шоколад — я им изрядно перепачкался; герцогиня порхнула к клавесину; дивные пальчики ее снуют со всей возможной беглостью; что за отменный вкус, изящный голосок, чудесные звуки, но души в них… увольте. Однако, как я вижу, ее легко настроить на чувствительный лад. Мы начинаем дуэт, я подступаю ближе, она невольно размягчается, теряет голову, вздыхает, сердце ее замирает, голос пресекается, пальцы останавливаются, грудь трепещет, и я ловлю воспламененным взором каждое ее движение… Вдруг — раз! — и все летит ко всем чертям. Оставив клавесин, она ударяет меня, просит прощения, одним прыжком бросается на диван, что-то сердито лопоча, и снова вскакивает с громким смехом.
Поделиться книгой: