Помоги проекту - поделись книгой:
Неизвестная история Mac OS X, или "Что такое мегафлопс"
Автор: Евгений Лебеденко
С успехом всегда так: если кому-то удалось взобраться на небосклон, то все его решения автоматически причисляются к гениальным, а высказывания - к провидческим. И мало кто удосужится посмотреть туда, откуда будущий кумир начинал свой взлёт.
"Второе пришествие Стива" в Apple принято представлять как манну небесную, а инъекцию стандарта OpenStep - спецификации объектно-ориентированного API, разработанного для операционной системы NeXTSTEP, - как свежую кровь, добавившую прогрессивный "X" в хилый и изживший себя организм классической Mac OS.
И это совершенно верно. Если глядеть исключительно вверх. Но если повнимательнее присмотреться к истории компьютеров NeXT и их влиянию на продукты Apple, то можно заметить интересные детали. Например, секретный проект Big Mac, разработка которого началась накануне "ухода" основателя Apple из собственной компании. Проект, который оказал непосредственное влияние на представления Стива Джобса о будущем персональных компьютеров.
Дэнил Левин
Apple и образовательные учреждения США всегда находились в особых отношениях. Чего стоит, например, смелая инициатива двадцативосьмилетнего Стива Джобса, именуемая KCW (Kids Can’t Wait - "Дети не могут ждать"), в ходе которой сооснователь Apple лично в течение трёх недель в конце 1982 года лоббировал в Конгрессе США законопроект о налоговых льготах для компьютерных компаний, безвозмездно предоставляющих свою продукцию школам. Именно благодаря KCW калифорнийские начальные и средние школы в 1983 году получили 9250 компьютеров Apple IIe и купоны на льготное приобретение программного обеспечения образовательного характера. Даже несмотря на то, что во многие школы попал всего один компьютер, благодаря эффективному применению педагогического приема Peer Tutoring (один ученик обучает двух других тому, что выучил сам), это начинание Apple весьма стимулировало рост компьютерной грамотности. И, конечно же, было неплохим рекламным ходом.
Покорив школы, маркетологи Apple стали заглядываться на колледжи и университеты. Они рассудили, что убедить пересесть на "эпплы" сразу все университеты, скорее всего, не выйдет, но если начать с самых влиятельных и заметных, а затем объединить поддавшиеся на уговоры университеты в консорциум, то, глядишь, в его ряды вступят и другие.
Уговаривать будущих членов университетского консорциума Apple поручили Дэнилу Левину, который заведовал продажами компьютеров Lisa. Левина удручал низкий спрос на эту новинку компании, поэтому он с азартом взялся за формирование Apple University Consortium. Вместе с командой помощников и разнообразными комплектациями Apple II и Lisa он колесил по Соединённым Штатам, посещая университеты и рассказывая их руководству о светлом компьютерном будущем. К концу 1983 года список членов консорциума приобрёл внушительную длину.
Энди ван Дам
Один из этих университетов был особенным - настолько, что вместе с командой Левина туда отправился сам Джобс. университет Брауна, располагавшийся в Провиденсе, был одним из самых влиятельных вузов в области компьютерной графики. И влияние это он приобрёл благодаря талантливому и харизматичному преподавателю информатики Энди ван Даму.
По его инициативе университет приобрел несколько десятков мощных рабочих станций Apollo DOMAIN, которые базировались на 32-разрядных процессорах Motorola MC68020, были снабжены роскошными цветными монитором с диагональю 15 дюймов и превосходили компьютеры Apple по всем статьям. Каждый такой монстр стоил 25 тысяч долларов (с поправкой на инфляцию - 54 тысячи).
Встреча с руководством университета Брауна шла по самому пессимистичному сценарию. Делегацию Apple отвели в лабораторию компьютерной графики, где Энди ван Дам с гордостью продемонстрировал свои Apollo. Затем Дэнил Левин устроил презентацию возможностей компьютеров Apple, включая наработки команды Macintosh.
Джобс с интересом следил за реакцией ван Дама. И она была весьма предсказуемой. "Всё это очень интересно, - заметил он, обращаясь к Джобсу. - Но то, что вы нам показали, не совсем не соответствует тому, что нам нужно".
Рабочие станции Apollo в университете Брауна были похожи на персональные компьютеры, но только не ценой
Взбешённый Джобс поинтересовался, что же ван Даму нужно. Нисколько не смутившись, ван Дам ответил, что 128 килобайт оперативной памяти - несколько маловато для тех задач, которые привыкли решать в университете Брауна, да и разрешение экранов далеко от идеала. Он потребовал от Джобса "настоящую 3M-машину".
"Какую-какую машину?" - переспросил Джобс. Ван Дам объяснил, что 3M означает "Мегабайт-Мегапиксель-Мегафлопс". У 3M-машины должен быть мегабайт памяти, дисплей с мегапиксельным разрешением и производительность не менее мегафлопса (миллиона операций с плавающей точкой в секунду).
Джобс тут же сообщил, что такой компьютер уже проектируется в Apple и появится на рынке в ближайшем будущем, причём по традиционно демократичной цене. "У меня к вам только один вопрос: что такое мегафлопс?" - спросил Джобс.
Наивный вопрос Джобса, конечно же, рассмешил ван Дама. Но глава Apple был настойчив и не менее амбициозен. После возвращения из университета Брауна он собрал команду из лучших разработчиков проектов Macintosh и Lisa для того, чтобы объявить им о начале нового проекта под названием Big Mac. Компьютер с этим кодовым именем должен был стать первой 3М-машиной Apple. Фактически Джобс хотел создать мощную рабочую станцию, цена которой не превышала бы стоимости имеющихся на рынке продуктов Apple. Big Mac должен был работать под управлением операционной системы Unix, но быть настоящим преемником проекта Macintosh, поддерживая "маковский" интерфейс и исполняя все созданные для него программы.
Команду разработчиков, недвусмысленно названную SuperMicro, контролировал лично Джобс. Для будущего Big Mac у компании UniSoft за сотню тысяч долларов лицензировали ядро Unix. Параллельно команда SuperMicro работала над Macintosh Office - сетевой офисной системой с сервером на базе Big Mac, локальной сетью, использующей протокол Apple, и собственным же лазерным принтером. В основу Big Mac лёг типичный для тогдашних 3М-машин процессор Motorola MC 68020.
Архитектура компьютера Big Mac в корне отличалась от всего, что разрабатывалось на тот момент в Apple
Этот процессор был способен адресовать четыре гигабайта памяти - совершенно нереальную величину для 1985 года. Поэтому физический адрес Big Mac сократили до 24 разрядов, и потолком стали разумные 16 мегабайт. Трансляцией логических адресов в физические занимался специально разработанный модуль управления памятью (MMU - Memory Management Unit) - непременный атрибут всех современных процессоров. MMU представлял память Big Mac в виде набора четырёхкилобайтных страниц с 20-разрядным адресом и 12-разрядным смещением.
Схема модуля управления памятью компьютера Big Mac
Кроме центрального процессора, Big Mac содержал сопроцессор вычислений с плавающей точкой Motorola 68881, а также контроллер прямого доступа к памяти Motorola 68440. В Big Mac инженеры Apple впервые применили выделенную видеопамять, что существенно ускоряло работу компьютера с графикой. Плата Big Mac имела два COM-порта и интерфейс SCSI для подключения жёсткого диска. Компоненты графического и звукового сопроцессоров были разработаны на базовых микрокристаллических комплектах (БМК, Gate Array) командой под руководством Ричарда Пейджа - специально привлечённого для этой цели эксперта.
Шесть прототипов Big Mac смонтировали на листах обычной фанеры. Пейдж вспоминает, что к одному из них подключили винчестер на целых десять мегабайт. На этом компьютере он написал вторую версию графического редактора MacPaint, дополнив творение гениального Билла Аткинсона несколькими функциями, ставшими позже классическими.
Пока проект успешно двигался к цели, над ним сгущались тучи. Руководство Apple в лице Джона Скалли считало проект Big Mac очередной блажью "возмутителя спокойствия" Джобса. Блажью без перспектив. Дорогостоящей блажью, которая на фоне снижения спроса на компьютеры Apple способна принести только вред. Отстранение Джобса от управления командой SuperMicro стало своеобразным ответом совета директоров в том числе и на разработку Big Mac. Ну а последовавший за этим уход Джобса стал, естественно, своеобразным ответом на ответ руководства.
В 1985 году Стив Джобс покинул Apple, однако от идеи Big Mac не отказался. Он по-прежнему хотел создать компьютер, способный стать реальным конкурентом как персоналкам, так и мощным графическим станциям стоимостью в десятки тысяч долларов.
13 сентября 1985 года Джобс собрал в своём немеблированном особняке пятерых менеджеров команды SuperMicro, в том числе Дэнила Левина и Ричарда Пейджа, и предложил им стать соучредителями создаваемой им компании NeXT. На следующий же день вся пятёрка подала заявления о добровольном уходе из Apple.
Основатели NeXT
Только тогда совет директоров Apple спохватился. Это было явной угрозой и без того терпящему бедствие кораблю Apple. Корпорация немедленна обвинила ушедших сотрудников в нарушении договорённостей о неразглашении конфиденциальной информации. Судебный процесс закончился тем, что Apple дали право первой знакомиться со всеми наработками NeXT и проверять, не похищены ли её секреты.
Это ничего не дало - компьютеры NeXT не содержали компонентов архитектуры Big Mac. В NeXT было нечто большее - идея 3M-компьютера, которую Джобс унёс с той самой достопамятной презентации в университете Брауна.
За время существования NeXT идея Unix-машины с удобным интерфейсом обрела реальное воплощение в NeXTcube и NeXTstation. И именно её Джобс принёс в свою компанию, вернувшись в Apple в 1996 году. Таким образом, проект Big Mac замкнул круг, возвратившись в свою альма-матер. И следующее поколение "макинтошей", работающих под управлением POSIX-совместимой Mac OS X, есть не что иное, как хоть и запоздалый, но ответ Apple на рынке компьютеров 3М.
Дмитрий Вибе: Спитцер, телескоп и человек
Автор: Дмитрий Вибе
Лайман Спитцер-младший в России и ближнем зарубежье известен, пожалуй, в основном как автор двух монографий - "Физика полностью ионизованного газа" и "Физические процессы в межзвёздной среде". Про первую книгу ничего сказать не могу, а вот вторая таки действительно библиографическая редкость, настольная книга и классика жанра. Правда, сложновато написана. Автор более современного учебника по физике межзвёздной среды, Александр Тиленс, даже счёл нужным предупредить потенциальных читателей учебника Спитцера, что "многих перспективных молодых учёных в последний раз видели, когда они покупали эту книгу".
На Западе же он считается, во-первых, основоположником современных представлений о звёздообразовании, во-вторых, чуть ли не автором идеи о размещении большого телескопа в космосе. Конечно, с авторством идеи имеет место явный перегиб. Мысль о выводе астрономического инструмента за пределы атмосферы не настолько глубока, чтобы была возможность приписать её какому-то конкретному человеку. О фотографировании небесных тел из космоса Роберт Годдард и Герман Оберт писали ещё в начале XX века. Если говорить конкретно о
Правильнее, наверное, будет сказать, что Спитцеру принадлежит идея не космического телескопа вообще, а вполне конкретного инструмента, который нам теперь известен как Космический телескоп имени Хаббла. Впервые Спитцер написал о таком телескопе ещё в 1946 году, но по понятным причинам - и финансовым, и техническим - идею пришлось невероятно долго "продавливать": практическая разработка проекта началась в 1971 году, а полетел он только в 1990-м.
Хотя "Хаббл" в большой степени был детищем Спитцера, в NASA нет практики присвоения инструментам имён живущих персон. В момент запуска Спитцер был ещё бодрым семидесятипятилетним учёным. Кроме того, в то время не боялись давать космическим аппаратам имена задолго до запуска: "Хаббл" обрёл своё имя в 1983 году. Поэтому в честь Спитцера был назван другой инструмент - космический телескоп инфракрасного диапазона, запущенный в 2003 году, через шесть лет после смерти учёного.
"Хаббл" и "Спитцер", вместе с гамма-обсерваторией Комптона и рентгеновской обсерваторией "Чандра", составляют четвёрку Больших обсерваторий NASA. "Спитцер" в этой флотилии отвечает за самый длинноволновый диапазон. Первоначально его чувствительность простиралась от 3.6 до 160 микрон, охватывая ту часть спектра, которая с Земли практически ненаблюдаема. Основу вооружения "Спитцера" составили два фотометрических инструмента - IRAC и MIPS. Первый обслуживал ближний ИК-диапазон, второй - дальний ИК-диапазон. Четыре фильтра IRAC позволяли получать снимки в полосах, центрированных примерно на 3.6, 4.5, 5.8 и 8 микрон. MIPS работал в полосах вокруг 24, 70 и 160 микрон.
У каждого из этих чисел есть конкретное физическое обоснование. В три из четырёх фильтров IRAC (кроме 4.5 мкм) попадают сильные полосы излучения полициклических ароматических углеводородов (ПАУ). Диапазон 4.5 мкм выбран так, чтобы в нём этих полос как раз не было. Это позволяет при необходимости приближённо вычесть из других полос излучение, не связанное с ПАУ. Фильтры MIPS предназначены для фиксации излучения соответственно горячей, тёплой и холодной межзвёздной пыли.
Помимо двух фотометрических инструментов в боекомплект "Спитцера" входил ещё спектрограф IRS, работавший в диапазоне от 5 до 40 мкм, однако спектроскопические наблюдения более трудоёмки, поэтому на IRS, конечно, получено гораздо меньше результатов, чем на IRAC и MIPS.
Благодаря большому зеркалу (85 см) и необычной орбите ("Спитцер" летает не вокруг Земли, а вокруг Солнца), телескоп превзошёл по чувствительности всех своих предшественников и на долгие годы стал "законодателем инфракрасных мод", иногда даже в несколько комической форме. Исходные снимки в каждом фильтре IRAC, естественно, "чёрно-белые". Чтобы для наглядности представить их в цвете, комбинированные снимки в четырёх диапазонах IRAC раскрашивали в искусственные цвета, причём для диапазона 4.5 мкм был выбран зелёный. Благодаря этому совершенно условному выбору в астрономии появился термин "протяжённый зелёный объект" (extended green object, EGO), или, более неформально, - Green Fuzzy. И эти объекты теперь навсегда останутся зелёными, даже если для сходного диапазона ИК-телескопов будущего будет выбран другой искусственный цвет.
Наиболее востребованными и результативными диапазонами "Спитцера" (хотя тут, может быть, сказывается и мой персональный вкус) оказались 8 мкм (излучение ПАУ), 24 мкм (излучение горячей пыли) и 70 мкм (излучение холодной пыли). На длинах волн короче 8 мкм всё ещё значителен вклад звёзд, так что в этих изображениях сложнее разбираться. В диапазоне же 160 мкм угловое разрешение "Спитцера" низковато (около 40 секунд дуги), да и качество изображений часто оставляет желать лучшего (и эти желания воплощает "Гершель"!).
Но увы! Время работы "Спитцера" именно в этих, самых интересных диапазонах было ограничено запасами охладителя, которые иссякли в мае 2009 года. Для прежних космических ИК-обсерваторий это означало финал. Но судьба "Спитцера" оказалась более счастливой: для него три года назад началась "тёплая миссия". Даже нагретая до десятков К аппаратура позволяет беспрепятственно использовать два коротковолновых диапазона IRAC - 3.6 и 4.5 мкм.
Надо сказать, что решение о продлении работы "Спитцера" не столь очевидно, как может показаться на первый взгляд. С одной стороны, конечно, глупо выключать работающий телескоп, у которого - помимо длинноволновых приёмников - все системы работают безупречно. Но, с другой стороны, его эксплуатация стоит недёшево, и это при том, что "в работе" остались два наименее интересных диапазона, к тому же в какой-то степени доступных для наблюдений с Земли. Кроме того, "Спитцер" и так отработал на холодной стадии в два раза дольше, чем планировалось вначале.
Тем не менее в начале марта 2012 года специальная комиссия NASA рекомендовала продолжить работу телескопа как минимум до сентября 2014 года, с возможностью дальнейшего продления до 2016 года. В отчёте комиссии отмечен поразительный факт: телескоп не просто сохраняет работоспособность. На нём постоянно что-то подвинчивается и подкручивается, из-за чего качество наблюдений не остаётся стабильным; оно всё время повышается. Улучшается точность наведения, сводится к минимуму дрейф телескопа во время наблюдений, на матрице за много лет работы выявлены "самые лучшие" пикселы, позволяющие проводить фотометрию с наивысшей точностью.
Возможность проведения высококачественной фотометрии, в частности, делает "Спитцер" мощным инструментом для исследования внесолнечных планет. Вот, например, совсем недавнее сообщение о наблюдении затменной планетной системы 55 Рака, которое позволило зафиксировать излучение ближайшей к звезде планеты в этой системе на длине волны 4.5 мкм. Благодаря удалённости от Земли один и тот же объект на "Спитцере" можно непрерывно наблюдать на протяжении многих часов - далеко не лишнее качество для получения кривых блеска в системах с транзитными планетами. Да и для решения многих других задач "Спитцер" по-прежнему пригоден и весьма востребован - объём заявок на наблюдения превышает возможности телескопа почти в четыре раза.
Так что телескоп, скорее всего, не будет выключен и в 2016 году, а там, глядишь, уже и JWST подтянется, если не возникнут на его пути очередные непреодолимые препятствия. По крайней мере, первый инструмент для JWST - камера MIRI - уже готов!
Василий Щепетнёв: Из всех искусств
Автор: Василий Щепетнев
На днях я устроил маленький кинофестиваль. На одного зрителя, на себя. Жену неволить не стал. Смотрел шпионские фильмы шестидесятых. "Ангел блаженной смерти", "Страх", "Встреча со шпионом»", "Перстень с русалкой" и ещё с полдюжины родных, советских. Чёрно-белые во всех смыслах, эти фильмы обладают толикой магии, и, если не отпрянуть вовремя, последствия могут быть непредсказуемыми.
Чего стоят повторяющиеся из фильма в фильм сцены, где лощёный нацист с непременным моноклем или же благообразный джентльмен с непременной же сигарой вербуют подходящую, как им кажется, жертву: мол, вы же умный человек и должны понимать, что коммунизм есть прекраснодушная иллюзия, с помощью которой ваши вожди толкают вас на бессмысленные жертвы, приучают жить в скудости, скученности, коллективе, вынуждают отказываться от личных устремлений, и всё ради чего? Ради призрачного завтра.
Когда же морок коммунизма рассеется, вы увидите, что остались у разбитого корыта, потеряв молодость, силы и талант. Поэтому не будьте простаком и вступайте в ряды гестапо (ЦРУ, Интеллидженс сервис), как сделали многие ваши соратники, и вас оценят по достоинству, сполна, у вас будет вилла, машина, счёт в банке…
Наш человек либо притворно соглашается (если на то дано добро руководства), либо прямо посылает искусителей в разрешённое нормами киноискусства шестидесятых место. Нас не проведёшь, не купишь, не сломаешь!
Но более всего шпионские фильмы сильны в другом. Они убеждают: госбезопасность всё видит, всё знает и всё может. Городской дурачок, астроном на пенсии, чистильщик обуви или офицер буржуазной полиции – любой может оказаться товарищем капитаном. Каждый телефонный разговор, каждая любительская радиосвязь, каждое письмо или телеграмма дотошно изучаются компетентными органами, и потому лучшее, что может сделать человек, – чистосердечно признаться раз и навсегда. Собственно, госбезопасности отводилась роль Верховного Божества. Такое вот кино.
Не раз и не два встречались мне в литературе, как в научно-популярной, так и в художественной, описания экспериментов Джеймса Вайкери, который в далёком пятьдесят седьмом году проецировал кадры с призывами есть попкорн и пить кока-колу во время демонстрации обычных кинофильмов. Эти кадры появлялись на экране на мгновения, сознанием не воспринимались, но после фильма народ бойко раскупал и попкорн, и кока-колу, повышая выручку буфета на статистически достоверную величину.
Правда, эксперты отвергли возможность подобного действия "двадцать пятого кадра", да и сам Вайкери позднее заявил, что результаты эксперимента сфабрикованы. Нет никакой технологии двадцать пятого кадра. А если и есть, то на поведение она не влияет. А если и влияет, то незначительно. А если и значительно, то закон запрещает эту технологию использовать. А если и используют, то лишь для пользы государства.
Общественность восприняла это как неуклюжую попытку скрыть факт того, что людям промывают мозги. Регулярно и без их ведома.
А попытка-то была отнюдь не неуклюжая. Попытка была превосходная. И удалась совершенно. Все бдительные граждане ищут двадцать пятый кадр – и забывают о фильме в целом. Действует или нет появляющийся на сотые доли секунды призыв пить газировку, можно спорить. Но важнее изучать эффект, произведённый содержанием всего фильма.
Миллионам людей перед экраном не мгновениями – часами внушают: "госбезопасность всесильна". Или "нас окружают враги". Или "партия - наш рулевой". Или "богатый – значит кровопийца". Или "слава великому вождю". Или "быть бедным – быть счастливым". Или "умрём с песней по приказу командира". Конечно, лозунги меняются применительно к моменту, теперь уместней "Олигарх – ум, честь и совесть нашей эпохи" или что-нибудь подобное.
Умные люди знают это давно. Когда Владимир Ульянов заявлял: "Из всех искусств для нас важнейшим является кино", - он понимал, что оно, искусство кино, способно и крепить советскую власть, а способно и разрушить. Потому надзор над фильмами был строжайший, и первый человек страны был и первым зрителем.
Промывают мозги не только в кино. Радио тоже вносило и вносит свою долю. Литература во всех её проявлениях. Живопись. Балет. Любое обращение ко второй сигнальной системе есть в известном смысле воздействие на сознание. Мы привыкли оценивать мир не первой, а второй сигнальной системой. Себе не верим совершенно. Чужому мнению тоже вроде бы не верим, но без него обойтись не можем.
Простой пример: попытайтесь ответить на вопрос, хороший у вас компьютер (телевизор, фотоаппарат, крем для бритья) или плохой. И выясните, что неважно, насколько хорошо компьютер выполняет необходимые именно вам действия. Важно, что говорит о товаре пресса, телевидение, радио, интернет-эксперты. Крут ваш компьютер или нет. Если нет, то человек ощущает дискомфорт, переходящий в стыд. И, если есть копилка, потрошит её и меняет машину с Core 2 Duo на Core i7, хотя девяносто процентов времени он работает в MS Word, а оставшиеся десять приходятся на Media Player Classic и сёрфинг. Если же копилки нет, берёт потребительский кредит (мне кажется, что на одного приказчика в компьютерном салоне приходится двое банковских зазывал).
Насколько мы вообще вольны? Насколько свободны в выборе пойти направо, пойти налево или остаться на диване? Вот я утром пью чай. О марке и не думаю, марка чая мне навязана рекламой безусловно. Но сам чай – пью потому, что мне так нравится, или потому, что мне так внушили?
Хорошо, я не стал смотреть телевизор, решил просто погулять. Иду по Проспекту Революции, а не по Фридриха Энгельса – из нелюбви к немецкому капиталисту-коммунисту, или Проспект Революции просто приятнее для глаз (город наш ни рушить памятники Ленину, ни переименовывать улицы Каляева и Халтурина не спешит; прежде это было признаком консерватизма, а ныне явная фронда: ждите, скоро!).
Гуляю, но куда ни посмотрю – пей кока-колу, пей кока-колу, пей кока-колу. Не мелькание в одну двадцать пятую секунды, а постоянный красочный, огромный плакат (вместо кока-колы может быть любимая партия, предложение взять кредит на доверии, да что угодно может быть).
Возвращаюсь с прогулки, набитый сотнями призывов и команд, включаю компьютер. По своей воле включаю, или я так запрограммирован? Читаю роман ради времяпрепровождения, или его мне навязали, если не прямо, то косвенно?
Некоторые настолько сомневаются в наличии свободной воли, что просто не способны принять срочное решение и опаздывают то в туалет сходить, то лекарство принять, в итоге становясь пациентами психоневрологических диспансеров. Но где кончается действительность и начинается болезнь? Или же действительность и есть болезнь?
Насколько моё сознание, мой разум действительно мои? Как часто разум обрабатывает нужную мне информацию для принятия нужных мне решений и насколько он занят паразитными командами, отвлекающими от процесса эффективного мышления? И даже если я мобилизую волю и ставлю фильтры против непрошеных команд (а сегодня любая команда - непрошеная), то какая часть ресурсов моего сознания тратится на постоянную защиту?
Может, потому и думать трудно? Нет, в самом деле трудно сосредоточенно решать проблему час, другой, третий, день, неделю. Пять минут, десять – куда ни шло, а больше – трудно.
Вот показывают обычный фильм по обычному телеканалу. Беру шахматные часы и засекаю: из часа времени на фильм ушло сорок минут, а двадцать на посторонние сюжеты – рекламу, анонсы передач и т.п. Реклама с анонсами – это сто дополнительных сюжетов к фильму. А представьте, что вы смотрите эпопею "Войну и Мир" Бондарчука, текст Л. Толстого? В канву "Войны и Мира" оказываются вплетены тысячи инородных тел.
Если говорить о кинофильме как о пище духовной, его телепросмотр напоминает странный процесс: ешь вкусный, наваристый борщ, но каждая третья ложка полна дерьма. Самого натурального – по сравнению с Толстым. Две ложки борща, ложка дерьма, и так день за днём, год за годом. Какие последствия оказывает подобная смесь на сознание подопытных? Пьер Безухов намертво связан с моторным маслом, бульонными кубиками, потными подмышками и снадобьями от импотенции. Сцепилось – не расцепишь. И очередная катастрофа очередного авиалайнера идёт в том же ряду – бульонные кубики, дезодоранты, импотенция.
Вот что интересно исследовать: как принудительное внедрение бульонных кубиков в сознание влияет на способность мыслить? Быть может, именно в этом и причина, что возвращение на Луну откладывается, откладывается и ещё раз откладывается? На годы, десятилетия, века?
С другой стороны… Ну кто нам Безухов, кто нам Толстой и даже Бондарчук? И Луна… Светит, и пусть светит. Зато существующая система телевизионного показа разрушает эффект удава: только киногерой, скрипя зубами, начинает хранить верность присяге, как – передохни, скушай шоколадку. Первый, первый, я седьмой, преследую объект – бульонные кубики делают любое блюдо неповторимым! Как вы могли предать родину? Элитная недвижимость в Испании для вас и ваших детей!
И падают чары. И совершенно не хочется являться с повинной. Думаешь: ну откуда им, органам, знать о письме невесть откуда взявшегося американского дядюшки, спрашивающего о радиационном фоне вдоль железной дороги? Они, органы, поди, меняют моторное масло в своих "мазерати".
Нет веры, а безверие рушит великие империи.
Так что выбирайте: либо жизнь без рекламы, либо народ без трепета.
Кафедра Ваннаха: Игра в университет
Автор: Михаил Ваннах
Абсолютно не понять тех, кто говорит, что в развитии компьютерных технологий наступил застой. Загораешь в пробке, наглухо запрудившей центр полумиллионника, слушаешь радио, а при необходимости можешь сразу и справочку в Сети навести. А разговоры даже и в местечковом эфире идут весьма интересные. Можно сказать – благородные.
Обсуждают с деятелями губернского образования то, что ни один российский ВУЗ не попал в этом году во всемирный университетский рейтинг The Times Higher Education World University Rankings. Широко известный в узких кругах как THE. Ну что же… Лезем в интернет, благо что наладонник успел уцепиться за открытую и довольно шуструю сеть соседнего офиса. Да, действительно. В списке первых двух сотен высших учебных заведений мира ни одного отечественного университета нет.
Поделиться книгой: