Сергей ШВЕДОВ

ТАЙНЫ ОСТРОВА БУЯНА

* * *

Борис Семенович Мащенко ворвался в мою холостяцкую квартиру на исходе скучного осеннего дня, когда я, истомленный бездельем, уже собирался отправляться на боковую. Судя по лицу, он пребывал в состоянии сильнейшего стресса. Первой моей мыслью было, что Борю ограбили. Второй, что он разорился. С бизнесменами это бывает. Я уже собирался дать ему взаймы приличную сумму для поправки здоровья, но тут Мащенко заговорил:

— Закревский пропал!

— Какой еще Закревский? — не сразу въехал я, в мечтательной задумчивости потягиваясь на диване.

— Да Гитлер, господи! —выкрикнул Мащенко и рухнул в кресло.

Гитлера я, разумеется, вспомнил сразу. Точнее, вспомнил артиста Закревского, исполнившего роль фюрера в мистерии, которую поставил даровитый режиссер с острова Буяна господин Варламов. Он же ведун храма Йопитера Варлав, он же сукин сын, возмечтавший о власти над миром. И что самое интересное, Варлав почти достиг своей цели! Лишь мое вмешательство в колдовской процесс спасло человечество от крупных неприятностей. Впрочем, человечество моих заслуг не оценило, а я настолько скромен, что не стал докучать ему своими претензиями. Хотя, между прочим, понес в результате борьбы с колдуном, магом и чародеем большие материальные и моральные издержки. В частности, пострадала от взрыва моя квартира, а сам я был объявлен вездесущими тележурналистами покойником (потом мне с большим трудом удалось убедить соответствующие государственные структуры, что я пока еще жив!). И наконец, мне была нанесена глубокая сердечная рана, не зарубцевавшаяся до сих пор. Дело в том, что я потерял свою обретенную не помню в какие, но в очень средние века жену. Не сочтите меня сумасшедшим — просто речь идет о парадоксах времени и тайнах острова Буяна, которые мне, несмотря на все старания, так и не удалось раскрыть.

— Ты демон или не демон?! — воскликнул в отчаянии Мащенко.

— В моем доме попрошу не выражаться, — сразу же поставил я гостя на место.

Дело в том, что я действительно обладаю способностями, которые многим окружающим меня людям кажутся ненормальными или паранормальными — кому как нравится. Мною даже заинтересовалась ФСБ в лице генерала Сокольского, и этим обстоятельством я буду гордиться по гроб жизни, хотя оно и нанесло некоторый урон моей репутации. Все-таки в интеллигентских кругах, где мне приходится вращаться, отношение к спецслужбам, мягко говоря, настороженное.

— Но ведь человек пропал! — с осуждением глянул на меня Боря.

— Где пропал? Когда? Можно ли считать его исчезновение загадочным, а может, актер просто пошел навестить своих приятелей и не рассчитал сил?

— Это в каком смысле? — не понял моих вопросов Боря.

— Насколько мне известно, Аркадий Петрович Закревский питает определенную слабость к виноградной лозе. Короче говоря, в питии невоздержан.

— При чем тут твоя лоза? — возмущенно взвыл Машенко. — Битый час ему русским языком втолковываю, что человек исчез прямо со сцены. То есть был Закревский — и вдруг нет его.

— Так ты был в театре?

— Конечно! Аркадий Петрович пригласил меня на премьеру.

Я, разумеется, знал, что Боря Мащенко большой любитель театра. Более того, он и сам не лишен известных актерских способностей. И даже однажды сумел их проявить в весьма драматической ситуации. Тем не менее я был слегка сбит с толку его заявлением. Вообще-то от Аркадия Петровича, несмотря на его солидный возраст, всего можно ожидать. Как-никак он актер, творческая личность, но всему, конечно, есть предел. Вот так взять и пропасть в день премьеры, поставив партнеров в дурацкое положение, — это, знаете ли, слишком даже для тонкой, одаренной натуры.

— Был скандал?

— До небес, — подхватился с кресла Боря. — Он ведь даже до антракта не дотянул. Вскинул руки к потолку — и нет его. Ты долго еще лежать собираешься?!

— Как минимум до утра. А что?

— Нет, вы на него посмотрите! Он до утра лежать собрался, зверь апокалипсиса! А кто Закревского искать будет?

Вечер был бесповоротно испорчен. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться. У меня было предчувствие, что вся эта история с островом Буяном будет иметь продолжение, но я никак не предполагал, что дело примет такой драматический оборот. Интересно, кому мог понадобиться мирный актер? Он ведь в мистерию Варлава попал по чистой случайности и по собственному легкомыслию. Хотя справедливости ради надо заметить, что с ролью Гитлера Закревский справился на отлично. Талант как-никак.

— Что за пьеса?

— Понятия не имею, — пожал широкими плечами Мащенко.

— Но ты же был в театре?

— Был, — расстроенно вздохнул Боря. — Но ведь спектакль прервался на середине.

— Скажи хотя бы, в какую эпоху разворачивалось действие. Какие костюмы носили персонажи?

— Да какая там эпоха, Чарнота! — всплеснул руками Боря. — Это же модернистский спектакль. Все ходили в простынях.

— Значит, действие спектакля происходило в бане?

— При чем тут баня?! — удивился Боря.

— Тогда в борделе.

— При чем тут бордель?!

— Хорошо, — согласился я. — Пусть будет сумасшедший дом.

Сказать, что я был уж очень поражен происшествием в областном драматическом театре, не могу. Ну хотя бы по той простой причине, что театр в глазах обывателя место для чудес самое подходящее. Кроме того, это здание было облюбовано ведуном Варлавом для своей мистерии, и, вероятно, не случайно. Я тоже участвовал в поставленной им пьесе и сохранил об этом событии приятные воспоминания.

— Ладно, поехали, — сказал я, поднимаясь с дивана. — Осмотрим место преступления.

Боря был на своей «ауди». Мне лично больше нравится «форд», но это, конечно, дело вкуса и престижа. Пока мы добирались до театра, Машенко взахлеб излагал мне перипетии драмы, разыгравшейся на провинциальных подмостках по воле заезжего столичного режиссера. Рассказ был путаным, и мне никак не удавалось уловить нить сюжета. Однако я не спешил обвинять бизнесмена в неспособности связно изложить ход событий, поскольку отлично понимал, как сложно неподготовленному человеку постичь все тонкости парящей в творческом вдохновении постмодернистской души.

— А режиссер точно из столицы?

— Я собственными глазами прочитал в программке. И Закревский мне об этом говорил и даже обещал меня с ним познакомить.

Театр уже опустел. Разочарованная скандальным происшествием публика его покинула. Однако за кулисами царило оживление. Ошарашенные актеры носились по сцене и размахивали руками, пытаясь, видимо, восстановить подробности только что разразившейся драмы. Мащенко — а он, похоже, был за кулисами своим — представил меня пухлому человеку небольшого роста, оказавшемуся директором театра Крутиковым Анатолием Степановичем.

— Вы из органов? — с ходу зачастил взволнованный директор. — Я уже вам звонил. Вы знаете, ума не приложу! Вот же он стоял — и нет его. Это безобразие. Что же это делается на белом свете! Заслуженный артист! И вдруг такой пассаж. Вы за задником смотрели, может, он туда завалился?

Последний вопрос был обращен к двум простецкого вида мужичкам, монтировщикам декораций, которые на фоне всеобщей растерянности выглядели наиболее трезвомыслящими людьми, несмотря на исходящий от них запах спиртного.

— Да смотрели мы, Анатолий Степанович, — обиженно пробубнил один из монтировщиков. — Всю сцену по-пластунски облазили.

— А почему пьяны? — взвизгнул Кругликов. — Уволю всех, к чертовой матери.

— Так ведь премьера, Анатолий Степанович, — обиженно прогундел монтировщик. — Приняли по сто грамм, не больше.

— Может, он в оркестровую яму провалился? — вернулся директор к волнующей всех теме.

— Так ведь нет у нас в театре оркестровой ямы, — удивился трезвомыслящий монтировщик.

— Фу-ты, — хлопнул себя по лбу Кругликов. — Ум за разум заходит. Но не мог же он вот просто взять и испариться. А вы что стоите, товарищ? Ищите! Шутка сказать, пропал заслуженный артист!

Последние слова были обращены уже ко мне. Однако я не оправдал надежд Анатолия Степановича, то есть не стал бегать по сцене с большой лупой в руках, отыскивая следы загадочного исчезновения, а так и продолжал стыть посреди сцены, засунув руки в карманы кожаной куртки.

— Он не из органов, — пояснил Кругликову Боря. — Это лучший в городе экстрасенс, к тому же хороший знакомый Аркадия Петровича.

— А милиция где?! — возопил возмущенно директор. — Я же им час назад звонил!

Пока Кругликов по служебному телефону выяснял, куда запропастились работники правоохранительных органов, я осматривал место происшествия. Вообще-то Боря был прав. Определить по декорациям, в каком веке разворачивалось действие спектакля, не представлялось возможным. Завернутые в простыни актеры потрепанными ночными бабочками порхали по сцене среди устрашающего вида конструкций, которые в одинаковой мере годились и для борделя, и для бани, и для сумасшедшего дома.

— А вы действительно экстрасенс?

Вопрос этот мне задала умопомрачительная брюнетка с большими, выразительными карими глазами, вероятно активная участница трагически завершившегося действа, если судить по простыне, облегающей ее пышные формы. Я уже собрался ей представиться, но меня опередил монтировщик, стоявший поблизости и косивший в мою сторону хмельным глазом:

— Дон Жуан он. Его командор в преисподнюю утащил.

— Ах, перестаньте, Сева, — махнула в его сторону рукой брюнетка.

— Мамой клянусь, — обиделся монтировщик. — Собственными глазами видел, как они провалились.

Я не стал опровергать настырного Севу по той простой причине, что изложенный им факт имел место в моей биографии. Очень может быть, что монтировщик находился в тот момент в зале среди немногочисленных зрителей.

— Чарнота Вадим Всеволодович, — склонился я в поклоне перед очаровательной брюнеткой.

— Анастасия Зимина, — протянула мне руку красавица.

Судя по тому, как часто задышал за моей спиной Боря Мащенко, этот жест ему показался предосудительным. Скорее всего, он был неравнодушен к Зиминой гораздо в большей степени, чем к театру. И именно этим обстоятельством объяснялось его присутствие на скучнейшем постмодернистском спектакле.

— Он женатый, — сказал из-за моей спины Боря. — И вообще, зверь, каких поискать.

— Как интересно, — обворожительно улыбнулась мне Анастасия.

К сожалению, нашему с актрисой Зиминой содержательному разговору помешал директор Кругликов, разгоряченным шаром выкатившийся на сцену. В выражениях Анатолий Степанович не стеснялся. Из его сбивчивого рассказа мы все-таки уяснили, что органы в который уже раз не проявили расторопности и сочли заявление уважаемого человека по поводу пропажи заслуженного артиста глупой шуткой.

— Нет, как вам это понравится, — всплеснул руками Кругликов. — Я здесь весь как на иголках, а они и в ус не дуют. Это же скандал! Форменный скандал!

— Скажите, — вежливо прервал я расходившегося руководителя, — а в вашем спектакле некий Йо случайно не упоминался?

— Не понял? — честно признался Кругликов.

— Господин Чарнота намекает на мат, — по-простому пояснила директору Зимина.

— Ах, вы об этом, — смущенно откашлялся Анатолий Степанович. — Нет, я был против. Категорически. Но ведь искусство! Поймите нас правильно, господин экстрасенс. Режиссер настаивал, и мне пришлось уступить.

— А как насчет Камасутры?

— Исключительно в легкой и никого не шокирующей форме. Хотя Пинчук настаивал на большей откровенности. Но здесь ему не столица. Я, знаете, костьми готов был лечь. Не могу же я допустить, чтобы во вверенном мне театре утвердился разврат в самых непристойных формах.

— Искусство требует жертв, — томно заметил стоящий напротив меня стройный гражданин с искусно наложенным гримом.

— Прекратите немедленно свои провокации, Ключевский! — взвился Анатолий Степанович. — Вы мне это моральное разложение бросьте.

— А режиссер был на премьере? — поспешил я прекратить закипающую ссору, которая могла далеко увести нас от сути разговора.

— В столицу он укатил, — махнул рукой Кругликов. — Заварил, понимаешь, кашу, а я теперь расхлебывай.

— Это он привез пьесу?

— Нет, — отозвался на мой вопрос Ключевский. — Пьесу написал наш местный драматург, Ираклий Морава.

— Он что, грузин?

— Это Ванька грузин?! — засмеялся Ключевский. — Да вы что, господин экстрасенс. .

Из дальнейших расспросов выяснилось, что в миру драматург Ираклий Морава известен как Иван Сидоров. И человек он со странностями, во всяком случае, на этом настаивал господин Ключевский. Господин Кругликов, как человек более прямолинейный, обозвал Ивана Сидорова натуральным психом, алкашом и даже возможным наркоманом.

— Глюки у него бывают, это точно, — поддержал директора Ключевский, — а в остальном милейший человек, смею вас уверить.

— Хороши глюки, — вспенился Кругликов. — Вы знаете, что мне заявил этот паразит за день до премьеры?! Оказывается, ему эту пьесу заказал Люцифер. Можете себе представить, господин экстрасенс, с каким контингентом приходится иметь дело.

— Да не Люцифер, Анатолий Степанович, а Асмодей, — снисходительно поправил директора Ключевский.

— А в чем разница-то? — удивился Кругликов.

— Люцифер покровительствует гордецам, — пояснил знающий актер, — а Асмодей опекает сластолюбцев.

— Да пропади они все пропадом, — выпалил в сердцах Кругликов. — И вы вместе с ними. То есть, извиняюсь, я не то хотел сказать.

Анатолий Степанович прикрыл рот ладошкой и затравленно огляделся по сторонам. Наверное, пересчитывал имеющийся в наличии персонал. Все вроде были на месте, и Кругликов слегка успокоился.

— А почему Ираклий Морава не был на премьере? — спросил я.

— Да я бы его на порог не пустил, — взъярился Кругликов. — У него же запой. Он на четвереньках передвигается.

Сразу скажу, меня заявление пьющего драматурга по поводу Асмодея насторожило. Как говорят в таких случаях шибко умные люди — дыма без огня не бывает. А уж когда в этом дыму за здорово живешь пропадает заслуженный артист, то поневоле задумаешься: а не был ли тот огонь адским? Одним словом, мне следовало повидаться с Ираклием Моравой и навести у него справки о заказчике мистической пьесы, чья постановка повлекла за собой столь печальные последствия.

Сопровождать меня к проштрафившемуся драматургу вызвались Ключевский и Зимина. Ну и, разумеется, Боря Мащенко, которого просто охватил азарт охотника. Пока артисты переодевались, я навел справки у Крутикова по поводу режиссера Пинчука. Анатолий Степанович отозвался о столичной знаменитости в самых возвышенных тонах. И в первую очередь напирал на то, что Пинчук ставил спектакли в десятках театров по всей нашей необъятной стране, но актеры у него прежде никогда не пропадали.

— То есть Пинчук человек известный в театральных кругах?

— Да помилуйте, господин Чарнота, — возмутился Кругликов, — что значит, известный? Это же мировая знаменитость! А денег он с нас слупил столько, что опустошил театральную кассу на много месяцев вперед.

Я Анатолию Степановичу поверил. В конце концов, человек не первый год крутится в театральном мире и, надо полагать, знает всех его гениев наперечет. Вот только непонятно, как же он при своих познаниях и несомненной опытности так глупо прокололся с этим алкоголиком Сидоровым-Моравой.

— Я вас умоляю, господин Чарнота, — всплеснул пухлыми руками Кругликов, выслушав мой прямой вопрос, — а где я вам найду трезвенников среди драматургов? А потом, постмодернистская пьеса — это вам не соцреализм, ее на трезвую голову не напишешь.

После этого заявления мне не оставалось ничего другого, как раскланяться с господином Крутиковым и отправиться на поиски получившего производственную травму головы драматурга.

Актриса Зимина расположилась на переднем сиденье, рядом с Борей, а мы с Ключевским — на заднем. Актер не выглядел особенно расстроенным, видимо, шок от пропажи Закревского уже прошел и природное легкомыслие потихоньку брало верх над предложенными жизнью горестными обстоятельствами. Возрастом Ключевский вряд ли превосходил меня, то есть было ему около тридцати. Мы с ним довольно быстро нашли общий язык и даже прониклись взаимной симпатией.

— А мне Закревский о вас рассказывал, Чарнота, — скосил на меня насмешливые глаза артист. — Вы что, действительно зверь апокалипсиса или Аркадий приврал, по своему обыкновению?