Это была привычная игра: она никогда не говорила, что готовила, а он всегда спрашивал об этом. За шесть лет, которые она у него проработала, он никогда не был разочарован. Это была простая английская пища, очень вкусная и совершенно не похожая на «высокую кухню» дорогих ресторанов.
Он решил не оставаться дома. Даже если его узнают по фотографии, он предпочел бы находиться на открытом пространстве, где можно без помех защитить себя. Ему было тошно находиться под контролем штабных хозяев. Хотелось большего уважения канцеляристов к оперативным работникам.
Он не боялся особых подвохов со стороны армейских служащих. В Северную Ирландию ему все равно не вернуться. Там его карта бита.
Его ожидала неизбежная депрессия. Так случалось и раньше, когда он терял контроль над событиями. Это была его темная сторона, та часть души, которая время от времени повергала его в полное отчаяние и одиночество. Силу и решимость он находил в другой стороне души, в том, что касалось Маркуса. Но это резервуар, из которого нельзя черпать ежедневно.
Он стал думать о блондинке из ювелирного магазина, не переставая одновременно ругать анонимного офицера, отвечавшего за его безопасность. Надо же, не подрезал как следует фотографию, которая была послана в «Таймс» и появилась на ее первой странице…
Она ждала его в аэропорту и очень расстроилась, когда табло показало, что самолет «Юнайтед эйрлайнз» из Вашингтона задерживается.
Когда вторым объявлением известили и об увеличении задержки, вызванной какими-то метеоусловиями в районе Денвера, она вовсе пришла в отчаяние.
«Всегда что-то случается в этом Денвере, — подумала Билли. — Какой-то метеонеустойчивый штат».
Фил Такер появился через тридцать минут, опоздав в общей сложности более чем на полтора часа.
— Билли Вуд? — сказал он, вопросительно улыбаясь.
— Да. — Она чуть не добавила опять свое проклято-угодливое «сэр».
— Привет! — Он улыбнулся пошире, протягивая ей руку. — Фил Такер. Понимаете, я должен вылететь обратно через пятьдесят минут. Времени для разговора в офисе практически нет. — У него не было никакой возможности остаться на ночь, поскольку уик-энд следовало провести с женой, ненавидящей его отлучки из Вашингтона. — Можно ли найти что-нибудь подходящее здесь?
— Моя машина сойдет?
— Прекрасно.
Она повела его к парковке машин, к яркому желто-красному «джип-ренегейд» 1989 года. Билли отомкнула замок, и они сели в машину.
— Эти дискеты для вас. — Такер вынул из портфеля незаполненную коробку и передал ей. — Здесь куски из нашей базы данных в Лэнгли. С главного компьютера. Я хотел бы, чтобы вы для меня произвели их проверку.
— Что мне нужно искать?
— Прежде всего, это совершенно секретно, никому нельзя об этом говорить.
— Понятно.
— Хорошо. Ничего, если я закурю?
Она кивнула. Ей были ненавистны сигареты, запах в машине сохранится надолго. Она тоскливо наблюдала, как он вынул из мягкой пачки сигарету «Кэмел» и прикурил ее от зажигалки «Зиппо». Затем он рассказал ей о Северном Олене. Она опустила стекло. Здесь даже больше смога, чем в Сан-Франциско, подумалось ей.
— Кто же он был? — спросила Билли, когда Такер закончил рассказ.
— Никто. Один из тех, о ком мы забыли.
Но достаточно важный, чтобы кто-то другой вспомнил о нем, Лапландия находится в Финляндии, не так ли?
— Северному Оленю было за шестьдесят. Более десяти лет получал пенсию. По нашим обычным каналам. Спрашивается, зачем убивать пенсионера?
— Ведь могла быть и другая причина. Что-нибудь постороннее.
— Совершенно очевидно, что тут не замешан кто-то из его сограждан. Удар был нанесен слишком уж профессионально. Как бы то ни было, он оставил жене конверт, который предстояло вскрыть, если с ним что-нибудь случится. Она и позвонила по номеру, указанному там.
— Сколько же подобных агентов у нас еще есть?
— Не знаю точно. Однако не так много, как раньше. Ведь при администрации Картера мы перешли к наблюдениям со спутников, думаю все же, что достаточно, — на случай, если бы они нам когда-нибудь снова потребовались. Многие из них просто выбыли из операций, растворились в местах проживания, и нет способа снова достать их.
— Какого-то старика убили. Это же не значит, что русские или кто-нибудь еще сделали это целенаправленно. Могло быть местное убийство, несчастный случай, а мы, выясняя, пойдем по неверному пути.
— Нет, слишком профессионально все проделано.
— Может быть, «Северный Олень мертв» — открытый код? — спросила Билли. Так в ЦРУ называют шифровку, скрывающуюся за невинным сообщением. Японцы с успехом использовали такой метод во время Второй мировой войны. Перед самым нападением на Пёрл-Харбор предложение «Дождь при восточном ветре» означало приказ сотрудникам их посольства в Вашингтоне немедленно уничтожить важные документы. Такие коды систематически использовались и группами активистов в университетских коммунах Калифорнии.
— Это не код.
Через оконное стекло Такер бросил окурок сигареты.
— А что говорит компьютер?
— Ничего.
Билли поняла, что они добрались до сердцевины проблемы.
— Если он был агентом, то его фамилия есть в компьютере. Я помню, как мы переводили такие данные с бумаги на ленту. Мне пришлось провести три скучнейших года, закладывая в компьютер подобную информацию.
— Вот почему все это абсолютно секретно. — Он прикурил еще одну сигарету, не увидев ее осуждающего взгляда. — Когда мы первый раз справились у компьютера, информация об агентурной сети до 1958 года существовала. — Такер помолчал. — Похоже на бред, но в системе оказался вирус, который начал стирать информацию о нашей сети в Европе.
— Вы смеетесь?
— Мне не нужно было лететь так далеко, чтобы шутить. Напротив. Вирус активизировался вчера. Как только мы ввели вопрос о Гуннаре Якобе…
— О ком?
— О Северном Олене. Так его звали. Как только мы заложили его в компьютер, вирус оживился и стер запись. Слова стали исчезать на экране одно за другим. Сначала буква «Эй», потом «Би» и так до буквы «Зет». Какая-то стервь уничтожила файл. Когда же мы стали вызывать другие участки европейской агентурной сети, произошло то же самое. За пятнадцать минут было стерто десять процентов нашей информации об американской агентуре в Европе до 1958 года.
— Это невозможно.
— Это случилось. Мы опечатали компьютерный зал, отключили всю систему. Но когда мы опять ее включили, все продолжилось с того же самого места. Мы попытались перевести информацию на дискеты, но это не получалось. Появилось указание: «С ЭТОЙ ЗАСЕКРЕЧЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ КОПИЙ». Тогда мы решили изолировать всю секцию с информацией до 1958 года, пока не получим некоторые ответы.
— Только информацию до 1958 года?
— Только.
— А что же это? — Она указала на коробку, которую он ей передал.
— Некоторые файлы не подверглись порче. Затраты, простые сообщения и тому подобное. Просто подумалось, что в них можно найти ответ. Если вы поохотитесь в качестве дублера, учитывая наши сведения о Северном Олене и об уничтожении базы нашей агентурной информации. Этот материал по крайней мере будет полезен. Вы, может быть, наткнетесь на детали, которые позволят понять причину случившегося.
— А как долго этот вирус находится там?
Такер пожал плечами.
— Мы только что обнаружили это проклятое явление. А его не трудно заложить в систему, если только у вас есть доступ к терминалу или к любой из новых программ. Вирус мог быть внесен даже в Калифорнии. Чем черт не шутит!
— И поэтому вы… — У нее внезапно возникла тревога.
— Успокойтесь. Я упомянул это в качестве примера. Существует миллион способов это сделать. Может быть, не сейчас, а когда-то раньше. Никаких затруднений.
— А вы не делаете проверок на зараженность вирусом?
— Регулярно. — Вопрос вызвал раздражение у Такера. Он не хотел подключать эту женщину к делу. — Все хорошо, пока знаешь, что искать. Но ведь эти файлы никогда не открывались. Не было в этом потребности. Вирус мог быть занесен давно. Даже тогда, когда мы ничего не знали о вирусах. Он просто поджидал, никак себя не проявляя, когда мы обратимся к этим старым архивам. Все началось с этого Северного Оленя. Не представляя, о ком речь, мы хотели проследить его прошлое по файлам. Никто не обращался к ним почти пятнадцать лет.
— А мой терминал все еще действует. Он связан с Лэнгли.
— Если отключить основной компьютер, вся система хромает. Его диапазон огромен: от ваших расходов до вопроса о том, кто в действительности убил Джона Кеннеди. Отключите его, и у наших врагов будет выходной день. Если он выйдет из строя, люди вскоре станут задаваться вопросом, что происходит. Как долго сможем мы удерживать наши секреты? Нам еще недоставало, чтобы Советы узнали об этом балагане. Хотя не исключено, что они могли быть его инициаторами. При всех текущих переговорах о мире и торговле мы меньше всего желали бы обнаружить, что КГБ все еще занимается своими старыми трюками. И мы должны защищать своих агентов. Даже если им за шестьдесят и они давно одряхлели.
— И в этом все дело?
— Да. — Такер выбросил второй окурок в окно.
«Придется вскоре уходить. Они же добивают меня», — с тоской подумала она.
— Мне потребуется индекс. Список всего, что было стерто.
— О’кей. Есть вопросы?
— Скажите, почему я? Ведь в Лэнгли достаточно спецов по сбору и распространению информации.
— Потому что мы не знаем, кто ввел этот вирус. Лучше, чтобы вопрос решался на стороне. Вас обучали выходить с новыми идеями. Пришло время показать, насколько вы действительно в этом преуспели. — Такер нажал на ручку двери и вылез из машины. — Поезжайте. Я подожду вылета в терминале. — Он закрыл дверцу, но потом нагнулся к окну, когда она включила мотор. — Забыл. До того как компьютер вышел из строя, он высветил один факт о Северном Олене. Мы завербовали его после войны. Он немец. Едва ли служил в СС. Скорее, в СД.
— А что это такое?
— Части особого назначения. Состояли из парней, с которыми приходилось считаться.
— И для чего мы их использовали?
— Не знаю. Вероятно, их обучали методам разведки. Готовили для Управления стратегических служб в качестве агентуры в Европе. Вот все, что нам удалось извлечь из компьютера. — Он снова распрямился и улыбнулся ей. — Увидимся, Билли Вуд.
— Пока, Фил. — Она смотрела, как он шел к терминалу.
Это была неожиданная возможность. Ее прорыв в круг значимых.
Отель «Карлтон» венчает собой все знаменитые отели, которые тянутся по набережной Круазетт в Каннах. Именно там лучше всего наблюдать за людьми, которые что-то собой значат, именно там богатые и знаменитые могут быть самими собой, ни у кого не вызывая смущения или протеста своими излишествами. Никто не спрашивает там, подлинны ли драгоценности — в Каннах это не имеет значения. Имеет значение само лишь пребывание там, возможность там себя показать.
Здание, гордящееся своим величием и выходящее парадным фасадом на средиземноморскую голубизну (она сохраняется даже во второй половине декабря), устремлено к небу двумя куполами-чашами, которые символизируют своей совершенной формой изумительные женские груди. Это создание влюбленного архитектора, напоминание о Ла Белль Отеро, самой красивой и самой знаменитой куртизанке Франции на рубеже нашего века. Левый купол немного больше правого, что является пикантным свидетельством стремления архитектора к фактографической объективности.
Наступило время после утренней кутерьмы, когда опытные завсегдатаи Канн устремляются из своих гостиниц к морю, зная, что лучшие места за столиками ресторанов на пляже будут освобождены семьями, которые уже устали от раннего пребывания на воздухе и направляются за покупками и развлечениями для себя и своих детей. Распутники, а их круглый год в Каннах более чем достаточно (от студентов и домохозяек, которые оплачивают свои отпуска, до закаленных профессионалов из Парижа, подрабатывающих на Рождество), отрываются от своих ночных занятий в спальнях, чтобы подцепить ранних клиентов и подготовиться к дневному приему вина, обмену недвусмысленными взглядами и к сексуальным упражнениям с незнакомцами или незнакомками, на которых тратится несколько коротких мгновений. Дельцы, сводники, сутенеры, пляжные рабочие, военные отставники, водители такси, официанты ресторанов, разномастные искатели приключений в одно мгновение появляются отовсюду, с разных сторон, превращая Круазетт в самую оживленную и яркую уличную артерию Европы.
А затем выползают зеваки, целая армия простых людей, которые хотят всего лишь полюбоваться развертывающейся перед ними картиной, как будто созерцание этой экстатической процессии жизни делает их ее составной частью. И толпа нарастает, живая масса переполняет Круазетт.
Хайнрих Триммлер вышел в этот бурлящий мир из относительного спокойствия отеля «Карлтон». Натурализованный американец, немец по рождению, шестидесятидевятилетний преуспевающий ученый, Триммлер проводил рождественские праздники в Каннах, используя свой месячный отпуск, чтобы хоть на время забыть «культурную пустошь Америки», как он выражался. Прожив в Калифорнии свыше сорока лет, он остался по духу европейцем. Американский стиль жизни был ему не по вкусу. Жена его, Труди, элегантная блондинка, только на несколько месяцев младше мужа, шла рядом. Они выглядели шикарной парой. Он был в голубой с белыми полосками рубашке и в белых хлопчатобумажных брюках, она — в пестрой шали, накинутой на темно-голубой спортивный костюм. Можно было сразу сказать, что они не являются частью галдящей толпы, а представляют мир богатых на Лазурном берегу.
Триммлер вел жену под руку через большую входную арку отеля вниз по ступенькам на улице Круазетт. Он указал ей на залив, где ночью стал на якорь американский авианосец.
— Как в портовом городе, — сказал он с американским выговором, все еще носившим заметные немецкие следы.
— Надеюсь, что они будут хорошо вести себя, — заметила Труди.
Обычно американские моряки ведут себя нормально, получая увольнение в город, но время от времени возникают драки, вызываемые чрезмерной выпивкой и женщинами.
— Надеюсь, дорогая, — ответил он, выводя жену на узкую полоску песчаного пляжа, которая принадлежала исключительно отелю «Карлтон» и его гостям.
Они прошли к ресторану, часть которого была покрыта тентом, но большинство столиков находилось на открытом деревянном помосте, завершавшемся спуском к воде.
— Прекрасный день. Вот так бы всегда, — сказал экспансивный метрдотель, когда, узнав Триммлеров, поспешил поприветствовать их.
— Очень хороший, очень хороший, — снизошел Триммлер.
— Ваши гости уже прибыли, — сообщил метрдотель, показав рукой на удаленный столик у воды. — Побывали в казино прошлым вечером?
— Да, конечно.
— Надеюсь, это был удачный для вас вечер.
— Безусловно, — соврал Триммлер. Он взглянул на Труди и улыбнулся. В действительности вчерашняя игра в баккару стоила ему более трех тысяч долларов. Но этой информацией он не собирался делиться с женой.
Друзья Триммлеров, сходная по возрасту и внешнему виду пара, уже поджидали их. Это были супруги Митцер из Западной Германии, Марта и Гроб. Он был промышленником, главным держателем акций одной из крупнейших в Европе аэрокосмических компаний. Мужчины стали друзьями в последние дни войны: Триммлер был тогда молодым, подававшим большие надежды конструктором, а Митцер командовал рабочей силой в ракетных центрах Пеенемюнде и Нордхаузене. Они вместе бежали к союзникам и никогда не прерывали своих отношений. Каждую зиму начиная с 1957 года они встречались во время рождественских отпусков на Лазурном берегу.
С Митцерами сидел молодой человек около сорока лет, Вилли Кушман. До объединения Германии он был гражданином ГДР, а сейчас являлся ведущим юристом нескольких крупных корпораций. Эти трое остановились в гостинице «Мартинец», дальше по Круазетт.
Мужчины встали, когда к их столику подошли Триммлеры, Митцер поцеловал руку Труди.
Они приветствовали друг друга по-немецки, а метрдотель приставил для Труди стул. Когда все уселись, подошел официант, чтобы принять заказ.
Поделиться книгой: