Флэшбэк

— Боттом. Очень необычная фамилия для Америки, — сказал он.

— Правда, сэр, — ответил Ник, уже привыкавший к почти беспорядочным вопросам. — Тут такая смешная история. Вообще-то фамилия была английской — Бэдхам, но какой-то клерк в эмиграционном бюро на Эллис-Айленде не расслышал. Это как в сцене из «Крестного отца-два», когда юный, не знающий языка Вито Корлеоне получает новое имя.

Мистер Накамура, судя по всему, вовсе не был любителем старого кино. Он снова посмотрел на Ника своим пустым и совершенно непроницаемым японским взглядом.

Ник громко вздохнул. Попытки завязать разговор уже утомили его. Он заявил без обиняков:

— Боттом — необычная фамилия, но мы ее носим уже примерно полтораста лет — ровно столько, сколько моя семья живет в Штатах.

«Хотя у моего сына другая», — подумал он.

Накамура словно прочел его мысли:

— Ваша жена скончалась, но, насколько я понимаю, у вас есть шестнадцатилетний сын, которого зовут…

Миллиардер помедлил, опуская взгляд на электронную книгу, так что Ник увидел его идеальные, выровненные бритвой седые волосы. — …Вэл, — закончил он. — Вэл — это уменьшительное от чего-то, мистер Боттом?

— Нет, — сказал Ник. — Просто Вэл. Был такой старый актер,[8] которого мы с женой любили, и… ну, в общем, его зовут просто Вэл. Я несколько лет назад отослал сына к деду в Лос-Анджелес. К моему тестю, он был профессором в Калифорнийском университете. Там больше возможностей получить образование. Но Вэлу пятнадцать лет, мистер Накамура, а не…

Ник замолчал. День рождения у Вэла был второго сентября, восемь дней назад. Он забыл об этом. Накамура прав — сыну уже шестнадцать. Черт побери! Горло его внезапно сжал спазм, он откашлялся и продолжил:

— Да, вы правы, у меня один ребенок. Сын по имени Вэл. Он живет с дедом по матери в Лос-Анджелесе.

— И вы по-прежнему злоупотребляете флэшбэком, мистер Боттом, — сказал Хироси Накамура. На этот раз ни в выражении лица миллиардера, ни в его интонации не было вопросительного знака.

Ну вот, приехали.

— Нет, мистер Накамура, не злоупотребляю, — твердо ответил Ник. — Было дело. У департамента полиции имелись все основания уволить меня. Через год после гибели Дары я стал полной развалиной. Да, я все еще злоупотреблял им, когда накрылось мое агентство — примерно через год после того, как я ушел… как меня выгнали из полиции.

Сато по-прежнему стоял в свободной позе, а Накамура — прямо, с непроницаемым лицом ожидая продолжения.

— Но я по большому счету справился с пагубной привычкой, — добавил Ник, затем поднял руки и вытянул пальцы.

Он был исполнен решимости ни о чем не просить (при нем все еще оставался козырной туз — причина, по которой его вынуждены нанять), но по каким-то нелепым соображениям нуждался в том, чтобы ему поверили.

— Послушайте, мистер Накамура, — продолжил он, — вы должны знать, что почти восемьдесят пять процентов американцев, по оценке, сегодня используют флэшбэк. Но если коротко, не все из нас наркоманы. Многие из нас прикладываются лишь время от времени… чтобы расслабиться… в обществе… точно так же здесь пьют вино, а в Японии — сакэ.

— Вы всерьез считаете, что флэшбэк облегчает дружеское общение?

Ник набрал воздуха в грудь. Японское правительство восстановило смертную казнь для всех, кто продавал, использовал или просто хранил флэшбэк. В Японии его боялись, как и в мусульманских странах. С той разницей, что в Новом Всемирном Халифате за употребление или хранение флэшбэка шариатские трибуналы выносили лишь один приговор: немедленное обезглавливание, транслируемое на весь мир одним из круглосуточных каналов «Аль-Джазиры». По ним показывали только мусульманские наказания: побитие камнями, отсечение головы и так далее. Тот канал вел трансляции без перерыва и имел обширную аудиторию. Его смотрели и днем и ночью во всем Халифате — на Ближнем Востоке и в Европе, а также в американских городах, где имелись сообщества хаджи, то есть сторонников Халифата, совершивших хадж. Ник знал, что многие немусульмане в Денвере смотрят эти трансляции для развлечения. Когда у Ника выдавалась особенно пакостная ночь, он тоже смотрел.

— Нет, я не хочу сказать, что флэшбэк способствует общению. Я имею в виду, что при умеренном потреблении флэшбэк не вреднее, чем… скажем… телевидение.

Серые глаза Накамуры продолжали сверлить его.

— Значит, мистер Боттом, вы больше не злоупотребляете флэшбэком так, как это было сразу после трагической гибели вашей жены? И если я найму вас, чтобы расследовать убийство моего сына, вы не станете отвлекаться от расследования, используя наркотик для расслабления?

— Именно так, мистер Накамура.

— А вы употребляли наркотик в последнее время, мистер Боттом?

Ник задумался всего на одну секунду.

— Нет. Ни разу. Нет ни желания, ни потребности.

Сато извлек из кармана сотовый телефон — гладкий кусок полированного черного дерева размером меньше, чем НИКК, Национальная идентификационная и кредитная карта. Он положил телефон на полированную поверхность верхней ступеньки тансу, и пять стенных панелей темного дерева в строгом кабинете тут же превратились в экраны. Картинка высочайшего разрешения, хотя и не трехмерная, была четче, чем та, что видна сквозь абсолютно прозрачное окно.

Перед Ником и двумя японцами появились изображения, снятые несколькими камерами меньше четверти часа назад: тайный флэшбэк-наркоман сидит в своей машине на глухой улочке, примерно в четырех милях от особняка.

«О черт», — подумал Ник.

Началась прокрутка изображений.

1.01

Японская зеленая зона над Денвером

10 сентября, пятница

Первая реакция Ника была чисто профессиональной — недаром же он столько лет проработал оперативником в полиции: «Это снималось пятью камерами, по крайней мере две стояли на невидимых беспилотниках. Две — с очень мощными длиннофокусными объективами. Одна камера была ручная, и находился оператор невероятно близко».

На экранах, конечно, был он сам в своем убитом мерине, с опущенными окнами, потому что сентябрьское солнце уже разогрело воздух. Машина стояла под развесистой кроной дерева, в тупике, на заброшенной стройплощадке, где когда-то собирались возвести дорогущие дома. Меньше чем в четырех милях вниз по холму от Японской зеленой зоны, где-то в миле от съезда с I-70[9] на Эвергрин и к «Дженезису». Ник трижды перестраховался, проверяя, нет ли слежки, — хотя зачем потенциальному нанимателю следить за ним до собеседования? Впрочем, это не имело значения. Ему нравилось перестраховываться. Эта привычка неплохо ему послужила за время работы в полиции. Он даже вылез из мерина, оглядел небо и обследовал близлежащие кустарники и сорняки, росшие из недостроенных фундаментов, с помощью старого тепловизора, датчика движения и бинокля с функцией обнаружения невидимых объектов. Ничего.

Ник смотрел на самого себя: вот он сидит на водительском месте и вытаскивает из помятого пиджака единственную ампулу с флэшбэком, которую взял с собой этим утром.

Все трое — он и японцы — наблюдали, как Ник на экранах закрывает глаза, сжимает ампулу, глубоко вдыхает, вышвыривает ее в окно и расслабляется, откинувшись к подголовнику. Через секунду его глаза закатились, как обычно, — начинались видения; рот слегка приоткрылся, как и теперь, когда он смотрел на экраны.

Ник поехал на холм из Денвера рано утром, и у него еще оставалось почти полчаса до того времени, когда он должен был появиться на блокпосту колорадской полиции перед зеленой зоной — первом из трех колец безопасности, которые, насколько он знал, окружали зону. Поэтому он взял только десятиминутную ампулу. «Платишь десять баксов — и десять раз трахаешь», как говорили уличные распространители флэшбэка.

Видеть себя в пяти разных ракурсах (три из них — крупным планом) было все равно что смотреть на тысячи флэшбэкеров, которые клевали носом, сидя чуть ли не на всех перекрестках города. Веки Ника были опущены, но приблизительно треть радужки закатившегося глаза оставалась видимой; глаза метались туда-сюда в ритме быстрого сна. Тело и лицо Ника подергивались на пяти экранах, по мере того как эмоции и реакции почти (но всегда — лишь почти) доходили до соответствующих мышц. Ближайшая из камер засняла серебристую ниточку слюны из левого уголка рта, который судорожно подергивался. Затем последовал крупный план — беззвучно двигающаяся челюсть: флэшбэкер, глубоко погруженный в свои ожившие воспоминания, пытался что-то произнести. Он не договаривал слова — обычная идиотская бормотня наркомана. Микрофон был настроен хорошо, Ник слышал мягкий шорох утреннего ветерка и шелест веток над машиной. Пятьдесят минут назад он ничего этого не замечал.

— Я вас понял, — сказал он через пару минут японцам, казалось поглощенным картинкой на пяти экранах. — Вы хотите досмотреть это дерьмо до конца? Все десять минут?

Да, японцы хотели. Вернее, хотел мистер Накамура. И потому они втроем простояли все десять минут, пока Ник Боттом на экране, такой же помятый и потный, как в реальной жизни, ронял слюну и подергивался, а его черные расширенные зрачки на глазных яблоках, словно сваренных вкрутую под полузакрытыми веками, метались в разные стороны, как две жужжащие мухи. Ник заставлял себя не отворачиваться и не отводить взгляда.

«Здесь ад. И я всегда в аду».[10] Это была одна из немногих некиношных цитат, известных Нику: ее когда-то выдала жена, в университете специализировавшаяся по английской литературе. Даже под страхом смерти Ник не вспомнил бы, откуда эти слова, но подозревал, что это имеет отношение к Фаусту и Дьяволу. Дара, как и ее отец, знала немецкий и несколько других языков. А кроме того, дочь и отец, казалось, знали все пьесы, романы и хорошие фильмы на этих языках. Ник имел диплом судмедэксперта, — довольно необычно для полицейского, даже для детектива из отдела убийств, — но рядом с Дарой и ее отцом он всегда чувствовал себя так, будто получил его обманным путем.

В машине он флэшбэчил на их медовый месяц восемнадцать лет назад, в отеле «Хана Мауи», и теперь радовался, что не выбрал для своего мимолетного удовольствия тогдашних любовных сцен. Он предпочел вновь пережить другое: как они плавали в панорамном бассейне, глядя на Тихий океан, над которым поднималась луна; как бегом неслись под душ, а потом быстро одевались в своем хале,[11] потому что опаздывали к обеду; как шли в обеденный ланай[12] между потрескивающими факелами и разговаривали, поглядывая на звезды, что зажигались в темнеющем небе. Воздух был насыщен ароматом тропических цветов и чистым запахом океанской соли. Ник исключил из сеанса сексуальные воспоминания, меньше всего желая, чтобы во время собеседования брюки его были заляпаны семенной жидкостью. Но теперь он просто радовался тому, что на этом дегенеративном лице не отражаются оргазмы восемнадцатилетней давности.

Бесконечное видео наконец завершилось. Ник Боттом на экране вышел из транса, подергивания прекратились. Он тряхнул головой, провел рукой по волосам, подтянул галстук на шее, посмотрел на себя в зеркало заднего вида, завел машину, — близкий к кончине электродвигатель издал скрежещущий звук, — и тронулся с места. Камеры, даже установленные на летательных аппаратах, не стали следить дальше. Четыре из пяти экранов в комнате снова превратились в старинное черное дерево. Пятый вывел электронную отметку времени и замер.

Хироси Накамура и Хидэки Сато не произнесли ни слова, но переглянулись.

Абсурдная пауза затянулась на целую минуту. Потом Ник сказал:

— Ну хорошо, я до сих пор флэшнаркоман. Я все время хожу под флэшбэком — минимум шесть-восемь часов в день, примерно на столько же времени американцы раньше присасывались к стеклянной сиське телевизора. Ну и что? Вы все равно наймете меня на эту работу, мистер Накамура. И вы заплатите за мой флэшбэк, чтобы я мог вернуться почти на шесть лет назад и восстановить ход расследования убийства вашего сына.

Телефон Сато остался лежать на старинном тансу, и теперь все пять экранов засветились фотографиями двадцатилетнего Кэйго Накамуры.

Ник лишь мельком скользнул по ним взглядом. Шесть лет назад, расследуя дело, он видел немало фотографий Кэйго, живого и мертвого, и не особенно впечатлился. У сына миллиардера были слабый подбородок, косящие карие глаза, идиотская прическа — волосы торчком — и чуть надутый, мрачный, хитроватый взгляд, какой Ник видел у слишком многих молодых азиатов здесь, в Штатах. Ник научился ненавидеть это выражение на лицах молодых богатых говнюков из Японии, приезжавших поглазеть на американские трущобы. Единственные заинтересовавшие его фотографии Кэйго Накамуры были сделаны на месте преступления и в анатомичке: громадная улыбка, в которой разошлись, правда, не губы, а шея парня, располосованная ножом, — сверкающая белизна позвонков внутри рваной раны. Неизвестный убийца, перерезав горло молодому наследнику, чуть не отделил голову Кэйго от туловища.

— И если вы меня наймете, то именно благодаря флэшбэку, — вполголоса сказал Ник. — Хватит бродить вокруг да около. Перейдем к сути. У меня сегодня есть и другие дела, другие встречи.

Последнее было самой большой ложью в жизни Ника.

Лица Накамуры и Сато оставались совершенно непроницаемыми и вроде бы безучастными, словно Ник Боттом уже ушел из кабинета.

Накамура покачал головой. Теперь Ник увидел признаки возраста на его лице — небольшие, но растущие мешки под глазами, морщинки, убегающие из уголков глаз.

— Вы ошибаетесь, считая себя незаменимым, мистер Боттом. У нас есть распечатки всех полицейских отчетов, сделанных как до, так и после кибератаки, как в то время, когда вы участвовали в следствии по делу моего сына, так и после вашего отстранения. У мистера Сато имеется полный комплект документов о действиях Денверского департамента полиции.

Ник рассмеялся. Он впервые увидел гнев в глазах пожилого миллиардера и был рад этому.

— Не лукавьте, мистер Накамура, — сказал он. — Вы прекрасно знаете, что «все» документы за период моего руководства следствием и после него, предоставленные департаментом, — это десятая часть того, что имелось в электронном виде. Бумага — охеренно дорогая штука, чтобы печатать на ней тонны всякого говна, пусть даже для пробивного японского миллиардера со связями в Белом доме. Сато никогда и не видел материалов дела… верно, Хидэки-сан?

От издевок и фамильярного тона выражение лица Сато ничуть не изменилось — просто его глаза, и без того холодные, стали черными льдинками. В них больше не было ни малейшего намека на любопытство.

— Так что если вы хотите возобновить расследование, вам нужен я, — продолжил Ник. — В последний раз предлагаю бросить всю эту хрень и перейти к делу. Сколько вы мне заплатите за работу?

Накамура молча смотрел на него несколько мгновений, потом вполголоса проговорил:

— Если вам удастся найти убийц моего сына, мистер Боттом, я готов заплатить вам пятнадцать тысяч долларов. Плюс покрытие расходов.

— Пятнадцать тысяч новых баксов или старых долларов? — спросил Ник, стараясь скрыть волнение.

— Старых, — сказал Накамура. — Плюс расходы.

Ник сложил руки на груди, словно задумавшись, но на самом деле это была попытка сохранить равновесие. Он вдруг почувствовал, что может вот-вот потерять сознание.

Пятнадцать тысяч старых долларов равнялись двадцати двум с небольшим миллионам новых. У Ника сейчас было около ста шестидесяти тысяч новых баксов на его НИКК, и он был должен несколько миллионов прежним приятелям, букмекерам, торговцам флэшбэком и акулам-процентщикам.

«Шестьдесят миллионов баксов. Господи Иисусе».

Ник пошире расставил ноги, чтобы его не качало. Продолжая играть крутого парня, он постарался говорить энергичнее.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы сразу же перевели на мою карточку пятнадцать тысяч старых долларов. И без всяких там штучек… то есть без всяких ограничений, трюков и хитростей, мистер Накамура. Нанимайте меня и переводите деньги. Сейчас. Или вызывайте гольфмобиль, чтобы меня отвезли к моей машине.

На сей раз настала очередь миллиардера рассмеяться.

— Вы считаете нас дураками, мистер Боттом? Если мы переведем деньги сейчас, вы при первой возможности дадите деру и потратите все на флэшбэк.

«Конечно потрачу, — подумал Ник. — Я бы снова стал живым. И достаточно богатым, чтобы провести остаток нашей с Дарой жизни вместе — несколько раз пережить все заново».

У него все еще кружилась голова. Он сказал:

— Что же вы тогда предлагаете? Половину сейчас, а вторую половину, когда я найду убийцу?

Семи с половиной тысяч долларов хватило бы для пребывания под флэшбэком в течение нескольких лет.

— Я переведу нужную сумму на вашу НИКК, — ответил Накамура, — и буду пополнять ваш счет по мере необходимости. Но имейте в виду, что это — на текущие расходы. В новых долларах. Пятнадцать тысяч старых долларов поступят на ваш личный счет, лишь когда убийцу моего сына найдут и эту информацию подтвердит мистер Сато.

— Когда вы прикончите парня, на которого я покажу, ага, — заметил Ник.

Мистер Накамура сделал вид, что не расслышал. Секунду спустя он проговорил:

— Наш целостный контракт передан на ваш телефон, мистер Боттом. Можете на досуге изучить его. Ваша электронная подпись активирует контракт, и тогда мистер Сато отправит на вашу НИКК сумму на первоначальные расходы. А пока я попросил бы вас отвезти мистера Сато назад в Денвер.

— Это еще с какой стати?

— Меня вы больше не увидите, мистер Боттом, до конца расследования. Но вы будете часто встречаться с мистером Сато. В интересах расследования он будет на связи с вами в любое время. Сегодня я хочу, чтобы он опробовал вашу машину и увидел ваше жилье.

— Опробовал мою машину? — рассмеялся Ник. — Увидел мое жилье? Это еще зачем?

— Мистер Сато никогда не видел универмага «Беби-гэп», — сказал Хироси Накамура. — Ему это будет любопытно. На этом наш разговор закончен, мистер Боттом. Всего доброго.

Миллиардер сделал легчайший поклон — пренебрежительно-слабый, почти незаметный.

Ник Боттом не поклонился в ответ. Он развернулся на пятках и пошел назад, к гэнкану и своей обуви, на каждом шагу ощущая обнаженным большим пальцем мягкий татами.

Хидэки Сато совершенно беззвучно пошел следом.

2.00

Лос-Анджелес

10 сентября, пятница

Вэл полулежал внутри V-образной конструкции, где ржавая сталь встречалась с обгаженным голубями бетоном, — под разрушающейся эстакадой и высоко над заброшенным участком 101-го. И неподалеку от остатков Юнион-стейшн. Вэл любил это место потому, что здесь было прохладно — температура в тени заметно отличалась от уличной, — а еще круто. Ему нравилось думать, что эти конструкции из решетчатых ферм и бетона, вроде той, где он сейчас расположился с ребятами, были контрфорсами какого-нибудь заброшенного готического собора, а он — горбуном, бродившим среди горгулий. Типа Чарльза Лоутона.[13] Наверное, любовь к старым фильмам, подумал Вэл, — единственное, что он унаследовал от предка, прежде чем этот сукин сын бросил его.

Остальные ребята из его флэшбанды уже выходили из флэшбэка. Подергивания и слюни, стекающие изо рта, сменились зевотой, потягиваниями и криками.

— Кайф! — выкрикнул Койн.

За всю историю этой компании оборванцев, неоперившихся беложопых юнцов, Койн больше любого другого подходил под определение вожака.

— Охеренный кайф! — отозвался Джин Ди, высокий прыщавый парнишка, рассеянно чесавший у себя в паху: он уже вышел из флэшбэка и явно пытался сделать то, чего не смог во время реального изнасилования.

— Сунь ей еще раз, Бен! — воскликнул Сули.

Татуировки целиком покрывали не только руки этого мускулистого шестнадцатилетнего парня, но и лицо, напоминавшее боевую маску маори.

Манк, Тухи, Костолом и Динджин, подергиваясь, выходили из повторных получасовых сеансов и пока молчали — только позевывали, рыгали и пердели. Эти четверо были на год, на два младше Вэла и трех других парней (при том, что Костолом — Кальвин — был самым высоким, здоровым и тупым из восьмерых). Ни одно из их сексуальных поползновений не продолжалось больше минуты, после чего случалось преждевременное… как его там? А потому Вэл недоумевал: «На что эти кретины флэшбэчили остальные двадцать девять минут?» На то, как они срывали с нее одежду? На то, как убегали? Или на одно и то же Волшебное мгновение тридцать раз подряд, точно на заезженном блюреевском диске?

Группа снова и снова флэшбэчила на изнасилование девственницы-латиноамериканки, совершенное чуть больше часа назад. План — разработанный в основном Койном — состоял в том, чтобы поймать одну из хорошеньких латинок-четвероклашек по пути в школу и всей компанией сломать ей целку.

— Отловим одну из таких целочек, у которой кудряшки только-только завелись над расщелинкой, — витиевато выразился Койн. — Потом сможем неделями флэшбэчить и кончать на это.

Но им не удалось уволочь маленькую хорошенькую четвероклашку. Всех этих хорошеньких маленьких латиночек привозили в школу вооруженные отцы или старшие братья в гибридных машинах с низкой подвеской, что грохотали по городским улицам. Девственницы на задних сиденьях глядели наружу через пуленепробиваемые стекла. В конце концов пришлось уволочь Дрочилу Марию, дебильную девчонку из девятого класса их собственной школы. Чисто теоретически ДМ, возможно, и была еще девственницей — когда Койн, первым из всех, присунул ей, появилось немного крови, — но вид ее обнаженного тела (складки жира над дешевыми трусиками; одутловатое, белое лицо, вроде куска теста; бездумный взгляд устремленных в небеса глаз; крупные, но уже словно постаревшие сиськи, обвислые, с дряблой кожей) совсем не возбудил Вэла. Он сказал, что во время изнасилования будет стоять на атасе.

Вэл флэшбэчил вместе с остальными под дорожной эстакадой, но всего десять минут: на свой четвертый день рождения в Денвере. Он часто возвращался к этому празднику. Где-то он прочел о схожих повадках шизофреников, которые постоянно прижигали руки сигаретами и тем напоминали себе, что все еще живы.

Семь вернувшихся к жизни парней растянулись теперь на открытых фермах. Они любили так делать — но никому не хотелось лежать на узких стальных полосках, в шестидесяти футах над пустым хайвеем, когда их тела эпилептически дергались под флэшбэком. На всех были дырявые джинсы, черные военные ботинки и выцветшие интерактивные футболки того типа, что носили почти все школьники средних классов: спереди и сзади — портреты крутых чуваков вроде Че и Фиделя, Гитлера и Гиммлера, Мао-как-его-там и Чарльза Мэнсона, Мохаммеда аль-Аруфа и Усамы бен Ладена. Обо всех этих типах ребята почти ничего не знали. У Койна на футболке были поблекшие портреты Дилана Клеболда и Эрика Харриса,[14] интерактивные — они оживали и вели разговор, если к ним обращались. Вэл и другие знали про Клеболда и Харриса лишь одно: те были крутыми киллерами примерно того же возраста, что и ребята из их крохотной жалкой флэшбанды. Эти Клеболд и Харрис попытались замочить всех в своей школе, когда такое еще казалось новым — в прошлом веке, во времена динозавров и республиканцев.

Вэл, как и другие парни, бездельничавшие и курившие здесь, высоко над шоссе, часто думали и разговаривали о том, как перемочить всех в школе. Проблема, разумеется, состояла в том, что школы перестали быть легкой целью. Клеболду и Харрису было нетрудно (правда, говорили, что они все равно не довели дело до конца — их пропановая бомба даже не взорвалась). Сегодня почти во всех классах школы, где учился Вэл (рядом с Центром предварительного заключения на стадионе «Доджер»), число вооруженных охранников сравнялось с числом учеников. Местные ополченцы защищали тех недоумков, которые ходили в школу и домой без присмотра. И даже учителей, черт бы их драл, обязывали носить оружие и регулярно ходить на тренировочные стрельбы в тир лос-анджелесской полиции — в здании бывшего завода по розливу кока-колы неподалеку от Сентрал-авеню.

Койн встал, расстегнул ширинку и принялся мочиться в пустоту. Струйка мочи, описывая дугу, падала с высоты шести этажей на поросшее сорняками шоссе. Это вызвало настоящую эпидемию — всем захотелось помочиться. Первыми примеру вожака последовали Манк, Тухи Костолом, Динджин, потом — Сули и Джин Ди и, наконец, Вэл. Ему пока не приспичило, но длительные флэшбэки часто вызывали малую нужду, и Вэл не хотел, чтобы остальные догадались о его столь кратковременной отключке: ведь все остальные флэшбэчили на изнасилование час, а то и больше. Вэл расстегнул ширинку и присоединился к писающим мальчикам.