По меже
Как ясно, как ласково небо! Как радостно реют стрижи Вкруг церкви Бориса и Глеба! По горбику тесной межи Иду и дышу ароматом И мяты, и зреющей ржи. За полем усатым, не сжатым Косами стучат носари. День медлит пред ярким закатом… Душа, насладись и умри! Все это так странно знакомо, Как сон, что ласкал до зари. Итак, я вернулся, я — дома? Так здравствуй, июльская тишь, И ты, полевая истома, Убогость соломенных крыш И полосы желтого хлеба! Со свистом проносится стриж Вкруг церкви Бориса и Глеба. 1910
Белкино
«В полях забытые усадьбы…»
В полях забытые усадьбы Свой давний дозирают сон. И церкви сельские, простые Забыли про былые свадьбы, Про роскошь барских похорон. Дряхлеют парки вековые С аллеями душистых лип. Над прудом, где гниют беседки, В тиши, в часы вечеровые, Лишь выпи слышен зыбкий всхлип. Выходит месяц, нежит ветки Акаций, нежит робость струй. Он помнит прошлые затеи, Шелк, кружева, на косах сетки, Смех, шепот, быстрый поцелуй. Теперь все тихо. По аллее Лишь жаба, волочась, ползет Да еж проходит осторожно… И все бессильней, все грустнее Сгибаются столбы ворот. Лишь в бурю, осенью, тревожно Парк стонет громко, как больной, Стряхнуть стараясь ужас сонный… Старик! Жить дважды невозможно: Ты вдруг проснешься, пробужденный Внезапно взвизгнувшей пилой. <1910–1911>
Из цикла «Святое ремесло»
Поэт — музе[49]
Я изменял и многому, и многим, Я покидал в час битвы знамена, Но день за днем твоим веленьям строгим Душа была верна. Заслышав зов, ласкательный и властный, Я труд бросал, вставал с одра, больной, Я отрывал уста от ласки страстной, Чтоб снова быть с тобой. В тиши полей, под нежный шепот нивы, Овеян тенью тучек золотых, Я каждый трепет, каждый вздох счастливый Вместить стремился в стих. Во тьме желаний, в муке сладострастья, Вверяя жизнь безумью и судьбе, Я помнил, помнил, что вдыхаю счастье, Чтоб рассказать тебе! Когда стояла смерть, в одежде черной, У ложа той, с кем слиты все мечты, Сквозь скорбь и ужас я ловил упорно Все миги, все черты. Измучен долгим искусом страданий, Лаская пальцами тугой курок, Я счастлив был, что из своих признаний Тебе сплету венок. Не знаю, жить мне много или мало, Иду я к свету иль во мрак ночной, — Душа тебе быть верной не устала, Тебе, тебе одной! 27 ноября 1911
Родной язык
Мой верный друг! мой враг коварный! Мой царь! мой раб! родной язык! Мои стихи — как дым алтарный! Как вызов яростный — мой крик! Ты дал мечте безумной крылья, Мечту ты путами обвил, Меня спасал в часы бессилья И сокрушал избытком сил. Как часто в тайне звуков странных И в потаенном смысле слов Я обретал напев — нежданных, Овладевавших мной стихов! Но часто, радостью измучен Иль тихой упоен тоской, Я тщетно ждал, чтоб был созвучен С душой дрожащей — отзвук твой! Ты ждешь, подобен великану. Я пред тобой склонен лицом. И все ж бороться не устану Я, как Израиль с божеством![50] Нет грани моему упорству. Ты — в вечности, я — в кратких днях, Но все ж, как магу, мне покорствуй Иль обрати безумца в прах! Твои богатства, по наследству, Я, дерзкий, требую себе. Призыв бросаю, — ты ответствуй, Иду, — ты будь готов к борьбе! Но, побежден иль победитель, Равно паду я пред тобой: Ты — Мститель мой, ты — мой Спаситель. Твой мир — навек моя обитель, Твой голос — небо надо мной! 31 декабря 1911
Из цикла «Властительные тени»
Египетский раб
Я жалкий раб царя. С восхода до заката, Среди других рабов, свершаю тяжкий труд, И хлеба кус гнилой — единственная плата За слезы и за пот, за тысячи минут. Когда порой душа отчаяньем объята, Над сгорбленной спиной свистит жестокий кнут, И каждый новый день товарища иль брата В могилу общую крюками волокут. Я жалкий раб царя, и жребий мой безвестен; Как утренняя тень, исчезну без следа, Меня с лица земли века сотрут, как плесень; Но не исчезнет след упорного труда, И вечность простоит, близ озера Мерида, Гробница царская, святая пирамида. 7-20 октября 1911
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «СЕМЬ ЦВЕТОВ РАДУГИ»
(1916)
Из раздела «Оранжевый»
Из цикла «Я сам»
Юношам
Мне все равно, друзья ль вы мне, враги ли, И вам я мил иль ненавистен вам, Но знаю, — вы томились и любили, Вы душу предавали тайным снам; Живой мечтой вы жаждете свободы, Вы верите в безумную любовь, В вас жизнь бушует, как морские воды, В вас, как прибой, стучит по жилам кровь; Ваш зорок глаз, и ваши легки ноги, И дерзость подвига волнует вас, Вы не боитесь, — ищете тревоги, Не страшен, — сладок вам опасный час; И вы за то мне близки и мне милы, Как стеблю тонкому мила земля: В вас, в вашей воле черпаю я силы, Любуюсь вами, ваш огонь деля. Вы — мой прообраз. Юности крылатой Я, в вашем облике, молюсь всегда. Вы то, что вечно, дорого и свято, Вы — миру жизнь несущая вода! Хочу лишь одного — быть вам подобным Теперь и после: легким и живым, Как волны океанские свободным, Взносящимся в лазурь, как светлый дым. Как вы, в себя я полон вещей веры, Как вам, судьба поет и мне: живи! Хочу всего, без грани и без меры, Опасных битв и роковой любви! Как перед вами, предо мной — открытый, В безвестное ведущий, темный путь! Лечу вперед изогнутой орбитой — В безмерностях пространства потонуть! Кем буду завтра, нынче я не знаю, Быть может, два-три слова милых уст Вновь предо мной врата раскроют к раю, Быть может, вдруг мир станет мертв и пуст. Таким живу, таким пребуду вечно, — В моих, быть может, чуждых вам стихах, Всегда любуясь дерзостью беспечной В неугасимых молодых зрачках! 23 января 1914
Из цикла «Сын земли»
Земле
Я — ваш, я ваш родич, священные гады![51]
Ив. Коневской Как отчий дом, как старый горец горы, Люблю я землю: тень ее лесов, И моря ропоты, и звезд узоры, И странные строенья облаков. К зеленым далям с детства взор приучен, С единственной луной сжилась мечта, Давно для слуха грохот грома звучен, И глаз усталый нежит темнота. В безвестном мире, на иной планете, Под сенью скал, под лаской алых лун, С тоской любовной вспомню светы эти И ровный ропот океанских струн. Среди живых цветов, существ крылатых, Я затоскую о своей земле, О счастье рук, в объятье тесном сжатых, Под старым дубом, в серебристой мгле. В Эдеме вечном, где конец исканьям, Где нам блаженство ставит свой предел, Мечтой перенесусь к земным страданьям, К восторгу и томленью смертных тел. Я брат зверью, и ящерам, и рыбам. Мне внятен рост весной встающих трав, Молюсь земле, к ее священным глыбам Устами неистомными припав! 25 августа 1912
Из раздела «Зеленый»
Из цикла «Природы соглядатай»
Сухие листья
Сухие листья, сухие листья, Сухие листья, сухие листья Под тусклым ветром кружат, шуршат. Сухие листья, сухие листья, Под тусклым ветром сухие листья, Кружась, что шепчут, что говорят? Трепещут сучья под тусклым ветром; Сухие листья под тусклым ветром Что говорят нам, нам шепчут что? Трепещут сучья под тусклым ветром, Лепечут листья под тусклым ветром, Но слов не понял никто, никто! Меж черных сучьев синеет небо, Так странно-нежно синеет небо, Так странно-нежно прозрачна даль. Меж голых сучьев прозрачно небо, Над черным прахом синеет небо, Как будто небу земли не жаль. Сухие листья шуршат о смерти, Кружась под ветром, шуршат о смерти: Они блестели, им время тлеть. Прозрачно небо. Шуршат о смерти Сухие листья, — чтоб после смерти В цветах весенних опять блестеть! Октябрь 1913
Опалиха
Из раздела «Желтый»
Из цикла «Стоим, мы слепы…»
Круги на воде
От камня, брошенного в воду. Далеко ширятся круги. Народ передает народу Проклятый лозунг: «Мы — враги!» Племен враждующих не числи: Круги бегут, им нет числа; В лазурной Марне, в желтой Висле[52] Влачатся чуждые тела; В святых просторах Палестины[53] Уже звучат шаги войны; В Анголе девственной[54] — долины Ее стопой потрясены; Безлюдные утесы Чили[55] Оглашены глухой пальбой, И воды Пе-че-ли[56] покрыли Флот, не отважившийся в бой. Везде — вражда! где райской птицы Воздушный зыблется полет, Где в джунглях страшен стон тигрицы, Где землю давит бегемот! В чудесных, баснословных странах Визг пуль и пушек ровный рев, Повязки белые на ранах И пятна красные крестов! Внимая дальнему удару, Встают народы, как враги, И по всему земному шару Бегут и ширятся круги. 2 декабря 1914
Варшава
Из раздела «Голубой»
Из цикла «В ваших чертогах»
Певцу «Слова»
Стародавней Ярославне тихий ропот струн: Лик твой скорбный, лик твой бледный, как и прежде, юн. Раным-рано ты проходишь по градской стене, Ты заклятье шепчешь солнцу, ветру и волне, Полететь зегзицей хочешь в даль, к реке Каял, Где без сил, в траве кровавой, милый задремал. Ах, о муже-господине вся твоя тоска! И, крутясь, уносит слезы в степи Днепр-река. Стародавней Ярославне тихий ропот струн. Лик твой древний, лик твой светлый, как и прежде, юн. Иль певец безвестный, мудрый, тот, кто «Слово» спел, Все мечты веков грядущих тайно подсмотрел? Или русских женщин лики все в тебе слиты? Ты — Наташа, ты — и Лиза, и Татьяна — ты! На стене ты плачешь утром… Как светла тоска! И, крутясь, уносит слезы песнь певца — в века! 1912
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ДЕВЯТАЯ КАМЕНА»
(1917)
Из цикла «В дни красных знамен»
Освобожденная Россия
Освобожденная Россия, — Какие дивные слова! В них пробужденная стихия Народной гордости — жива! Как много раз в былые годы Мы различали властный зов: Зов обновленья и свободы, Стон-вызов будущих веков! Они, пред нами стоя, грозно Нас вопрошали: «Долго ль ждать? Пройдут года, и будет поздно! На сроках есть своя печать. Пусть вам тяжелый жребий выпал: Вы ль отречетесь от него? По всем столетьям Рок рассыпал Задачи, труд и торжество!» Кто, кто был глух на эти зовы? Кто, кто был слеп средь долгой тьмы? С восторгом первый гул суровый, — Обвала гул признали мы. То, десять лет назад, надлома Ужасный грохот пробежал… И вот теперь, под голос грома, Сорвался и летит обвал! И тем, кто в том работал, — слава! Не даром жертвы без числа Россия, в дни борьбы кровавой И в дни былого, принесла! Не даром сгибли сотни жизней На плахе, в тюрьмах и в снегах! Их смертный стон был гимн отчизне, Их подвиг оживет в веках! Как те, и наше поколенье Свой долг исполнило вполне. Блажен, въявь видевший мгновенья, Что прежде грезились во сне! Воплощены сны вековые Всех лучших, всех живых сердец: Преображенная Россия Свободной стала, — наконец! 1 марта 1917
КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ[57]
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПОД СЕВЕРНЫМ НЕБОМ»
(1894)
Челн томленья
Князю А. И. Урусову[58]
Вечер. Взморье. Вздохи ветра. Величавый возглас волн. Близко буря. В берег бьется Чуждый чарам черный челн. Чуждый чистым чарам счастья, Челн томленья, челн тревог Бросил берег, бьется с бурей, Ищет светлых снов чертог. Мчится взморьем, мчится морем, Отдаваясь воле волн. Месяц матовый взирает, Месяц горькой грусти полн. Умер вечер. Ночь чернеет. Ропщет море. Мрак растет. Челн томленья тьмой охвачен. Буря воет в бездне вод. Песня без слов
Ландыши, лютики. Ласки любовные. Ласточки лепет. Лобзанье лучей. Лес зеленеющий. Луг расцветающий. Светлый свободный журчащий ручей. День догорает. Закат загорается. Шепотом, ропотом рощи полны. Новый восторг воскресает для жителей Сказочной светлой свободной страны. Ветра вечернего вздох замирающий. Полной луны переменчивый лик. Радость безумная. Грусть непонятная. Миг невозможного. Счастия миг. В столице
Свежий запах душистого сена мне напомнил далекие дни, Невозвратного светлого детства предо мной загорелись огни; Предо мною воскресло то время, когда мир я безгрешно любил, Когда не был еще человеком, но когда уже богом я был. Мне снятся родные луга, И звонкая песня косца, Зеленого сена стога, Веселье и смех без конца. Июльского дня красота, Зарница июльских ночей, И детского сердца мечта В сиянье нездешних лучей. Протяжное пенье стрекоз, Чуть слышные всплески реки, Роптание лип и берез, В полу́ночной тьме светляки. И все, что в родной стороне Меня озарило на миг, Теперь пробудило во мне Печали певучий родник. И зачем истомленною грудью я вдыхаю живой аромат, Вспоминая луга с их раздольем и забытый запущенный сад? Свежий запах душистого сена только болью терзает меня: Он мне душною ночью напомнил отлетевшие радости дня. ИЗ КНИГИ СТИХОВ «В БЕЗБРЕЖНОСТИ»
(1895)
Из цикла «За пределы»
Ковыль
И. А. Бунину[59]
Точно призрак умирающий, На степи ковыль качается, Смотрит месяц догорающий, Белой тучкой омрачается. И блуждают тени смутные По пространству неоглядному, И, непрочные, минутные, Что-то шепчут ветру жадному. И мерцание мелькнувшее Исчезает за туманами; Утонувшее минувшее Возникает над курганами. Месяц меркнет, омрачается, Догорающий и тающий, И, дрожа, ковыль качается, Точно призрак умирающий. ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ГОРЯЩИЕ ЗДАНИЯ
(1900)
Из цикла «Отсветы зарева»
В глухие дни
Предание
В глухие дни Бориса Годунова, Во мгле Российской пасмурной страны, Толпы́ людей скиталися без крова И по ночам всходило две луны. Два солнца по утрам светило с неба, С свирепостью на дольный мир смотря. И вопль протяжный: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!» — Из тьмы лесов стремился до царя. На улицах иссохшие скелеты Щипали жадно чахлую траву, Как скот, озверены и неодеты, — И сны осуществлялись наяву. Гроба, отяжелевшие от гнили, Живым давали смрадный адский хлеб, Во рту у мертвых сено находили, И каждый дом был сумрачный вертеп. От бурь и вихрей башни низвергались, И небеса, таясь меж туч тройных, Внезапно красным светом озарялись, Являя битву воинств неземных. Невиданные птицы прилетали, Орлы парили с криком над Москвой, На перекрестках, молча, старцы ждали, Качая поседевшей головой. Среди людей блуждали смерть и злоба, Узрев комету, дрогнула земля, И в эти дни Димитрий встал из гроба, В Отрепьева свой дух переселя. Из цикла «Страна неволи»
Уроды
Сонет
Я горько вас люблю, о бедные уроды, Слепорожденные, хромые, горбуны, Убогие рабы, не знавшие свободы, Ладьи, разбитые веселостью волны. И вы мне дороги, мучительные сны Жестокой матери, безжалостной Природы, — Кривые кактусы, побеги белены И змей и ящериц отверженные роды. Чума, проказа, тьма, убийство и беда, Гоморра и Содом, слепые города, Надежды хищные с раскрытыми губами, — О, есть же и для вас в молитве череда! Во имя господа, блаженного всегда, Благословляю вас, да будет счастье с вами! ИЗ КНИГИ СТИХОВ «БУДЕМ КАК СОЛНЦЕ»
(1902)
Из цикла «Четверогласие стихий»
Гимн Огню
1 Огонь очистительный, Огонь роковой, Красивый, властительный, Блестящий, живой! 2 Бесшумный в мерцанье церковной свечи, Многошумный в пожаре, Глухой для мольбы, многоликий, Многоцветный при гибели зданий, Проворный, веселый и страстный, Так победно-прекрасный, Что, когда он сжигает мое, Не могу я не видеть его красоты, — О красивый Огонь, я тебе посвятил все мечты! 3 Ты меняешься вечно, Ты — повсюду другой. Ты красный и дымный В клокотанье костра. Ты — как страшный цветок с лепестками из пламени, Ты — как вставшие дыбом блестящие волосы. Ты трепещешь, как желтое пламя свечи С его голубым основаньем. Ты являешься в быстром сиянье зарниц. Ты, застывши, горишь в грозовых облаках — Фиолетовых, аспидно-синих. Ты средь шума громов и напева дождей Возникаешь неверностью молний, То изломом сверкнешь, То сплошной полосой, То как шар, окруженный сияющим воздухом, Золотой, огневой, С переменными красными пятнами. Ты — в хрустальности звезд и в порыве комет. Ты от солнца идешь и, как солнечный свет, Согревательно входишь в растенья И, будя и меняя в них тайную влагу, То засветишься алой гвоздикой, То зашепчешь, как колос пушистый, То протянешься пьяной лозой. Ты как искра встаешь Из глухой темноты, Долго ждешь, стережешь. Кто пришел? Это ты! Через миг ты умрешь, Но пока ты живешь, Нет сильней, нет страшней, нет светлей красоты! 4 Не устану тебя восхвалять, О внезапный, о страшный, о вкрадчивый! На тебе расплавляют металлы. Близ тебя создают и куют Много тяжких подков, Много кос легкозвонных, Чтоб косить, чтоб косить, Много колец для пальцев лилейных, Много колец, чтоб жизни сковать, Чтобы в них, как в цепях, годы долгие быть И устами остывшими слово «любить» Повторять. Много можешь ты странных вещей создавать: Полносложность орудий, чтоб горы дробить, Чтобы ценное золото в безднах добыть, И отточенный нож, чтоб убить! 5 Вездесущий Огонь, я тебе посвятил все мечты, Я такой же, как ты. О, ты светишь, ты греешь, ты жжешь, Ты живешь, ты живешь! В старину ты, как Змей, прилетал без конца И невест похищал от венца. И, как огненный гость, много раз, в старину, Ты утешил чужую жену. О блестящий, о жгучий, о яростный! В ярком пламени несколько разных слоев. Ты горишь, как багряный, как темный, как желтый, Весь согретый изменчивым золотом, праздник осенних листов. Ты блестишь — как двенадцатицветный алмаз, Как кошачья ласкательность женских влюбляющих глаз, Как восторг изумрудный волны океана, В тот миг как она преломляется, Как весенний листок, на котором росинка дрожит и качается, Как дрожанье зеленой мечты светляков, Как мерцанье бродячих огней, Как зажженные светом вечерним края облаков, Распростерших свой траур над ликом сожженных и гаснущих дней! 6 Я помню, Огонь, Как сжигал ты меня Меж колдуний и ведьм, трепетавших от ласки Огня. Нас терзали за то, что мы видели тайное, Сожигали за радость полночного шабаша, — Но увидевшим то, что мы видели, Был не страшен Огонь. Я помню еще, О, я помню другое: горящие здания, Где сжигали себя добровольно, средь тьмы, Меж неверных, невидящих, верные — мы. И при звуках молитв, с исступленными воплями Мы слагали хваленья Даятелю сил. Я помню, Огонь, я тебя полюбил! 7 Я знаю, Огонь, И еще есть иное сиянье для нас, Что горит перед взором навеки потухнувших глаз. В нем внезапное знанье, в нем ужас, восторг Пред безмерностью новых глубоких пространств. Для чего, из чего, кто их взял, кто исторг, Кто облек их в лучи многозвездных убранств? Я уйду за ответом! О душа восходящей стихии, стремящейся в твердь, Я хочу, чтобы белым немеркнущим светом Засветилась мне — смерть! 29 декабря 1900
Добужинский М. В.
Окно парикмахерской
Акварель, гуашь, уголь. 1906
Государственная Третьяковская галерея
Двойная жизнь
Мы унижаемся и спорим С своею собственной душой. Я на год надышался морем, И на год я для всех чужой. Своих я бросил в чуждых странах, Ушел туда, где гул волны, Тонул в серебряных туманах И видел царственные сны. В прозрачном взоре отражая Всю безграничность бледных вод, Моя душа, для всех чужая, Непостижимостью живет. Поняв подвижность легкой пены, Я создаю дрожащий стих И так люблю свои измены, Как неизменность всех своих. Недели странствий миновали, — Я к ним вернусь для тишины, Для нерассказанной печали И для сверкания струны. В тот час, когда погаснет солнце, Она забьется, запоет — Светлее звонкого червонца И полнозвучней синих вод. <1902>
Испанский цветок
Я вижу Толедо, Я вижу Мадрид. О белая Леда! Твой блеск и победа Различным сияньем горит. Крылатым и смелым Был тот, кто влюблен. И белый на белом, ликующим телом, Он бросил в столетья свой сон. Иные есть птицы, Иные есть сны; Я вижу бойницы: в них гордость орлицы, В них пышность седой старины. Застыли громады Оконченных снов. И сумрачно рады руины Гранады Губительной силе веков. Здесь дерзость желанья Не гаснет ни в чем. Везде изваянья былого влиянья, Крещенья огнем и мечом. О строгие лики Умевших любить! Вы смутно-велики, красивы и дики, Вы поняли слово: убить. Я вас не забуду, Я с вами везде. Жестокому чуду я верным пребуду. Я предан испанской звезде! <1901>
Из цикла «Змеиный глаз»
