7 Смерть молчит, а Девушкины речи Зависти огнем ей кости плавят, В жар и холод властно ее мечут; Что же сердце Смерти миру явит? Смерть не мать, но — женщина, и в ней Сердце тоже разума сильней; В темном сердце Смерти есть ростки Жалости, и гнева, и тоски. Тем, кого она полюбит крепче, Кто ужален в душу злой тоскою, Как она любовно ночью шепчет О великой радости покоя! «Что ж, — сказала Смерть, — пусть будет чудо! Разрешаю я тебе — живи! Только я с тобою рядом буду, Вечно буду около Любви!» С той поры Любовь и Смерть, как сестры, Ходят неразлучно до сего дня, За Любовью Смерть с косою острой Тащится повсюду, точно сводня. Ходит, околдована сестрою, И везде — на свадьбе и на тризне — Неустанно, неуклонно строит Радости Любви и счастье Жизни. <1892>
Песня о Соколе[9]
1 Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье. свернувшись в узел и глядя в море. Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень… А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями… Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя. Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях… С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень… Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты… Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи: — Что, умираешь? — Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. — Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга! — Ну, что же — небо? — пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… тепло и сыро! Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни. И так подумал: «Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, все прахом будет…» Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами. Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью. И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы: — О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я… к ранам груди и… захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!.. А Уж подумал: «Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!..» И предложил он свободной птице: — А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся, Быть может, крылья тебя поднимут, и поживешь ты еще немного в твоей стихии. И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями по слизи камня. И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и — вниз скатился. И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья… Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море. А волны моря с печальным ревом о камень бились… И трупа птицы не видно было в морском пространстве… 2 В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу. И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье. — А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать все это, взлетевши в небо хоть ненадолго. Сказал и — сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце. Рожденный ползать — летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся… — Так вот в чем прелесть полетов в небо! Она — в паденье!.. Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам всё знаю! Я — видел небо… Взлетал в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье — землей живу я. И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою. Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились. В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни: «Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света! Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету! Безумству храбрых поем мы песню!..» <1894>
Серов В. А.
«Солдатушки, бравы ребятушки!
Где же ваша слава?»
Журнал «Жупел», 1905, № 1
Песня о Буревестнике[10]
Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы. В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике. Чайки стонут перед бурей, — стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей. И гагары тоже стонут, — им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает. Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем! Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому. Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады. Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает. Вот он носится, как демон, — гордый, черный демон бури, — и смеется, и рыдает… Он над тучами смеется, он от радости рыдает! В гневе грома — чуткий демон, — он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца, — нет, не скроют! Ветер воет… Гром грохочет… Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний. — Буря! Скоро грянет буря! Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: — Пусть сильнее грянет буря!.. <1901>
СКИТАЛЕЦ[11]
Колокол[12]
Я — гулкий медный рев, рожденный жизни бездной, Злой крик набата я! Груб твердый голос мой, тяжел язык железный, Из меди — грудь моя! И с вашим пением не может слиться вместе Мой голос: он поет Обиду кровную, а сердце — песню мести В груди моей кует! Из грязи выходец, я жил в болотной тине, И в муках возмужал. Суровый рок меня от юных дней доныне Давил и унижал. О да! Судьба меня всю жизнь нещадно била; Душа моя — в крови… И в сердце, где теперь еще осталась сила, Нет больше слов любви! Я лишь суровые слова и мысли знаю, Я весь, всегда — в огне… И песнь моя — дика, и в слово «проклинаю!» Слилося все во мне! <1901>
Кузнец
Некрасива песнь моя — Знаю я! Не похож я на певца — Я похож на кузнеца. Я для кузницы рожден, Я — силен! Пышет горн в груди моей: Не слова, а угли в ней! Песню молотом кую, Раздувает песнь мою Грусть моя! В искрах я! Я хотел бы вас любить, Но не в силах нежным быть: Нет — я груб! Ласки сумрачны мои: Не идут слова любви С жарких губ. Кто-то в сердце шепчет мне: «Слишком прям ты и суров — Не скуешь ты нежных слов На огне! Лучше молот кузнеца Подними в руке твоей И в железные сердца — Бей!» <1901>
«Колокольчики-бубенчики звенят…»
Колокольчики-бубенчики звенят, Простодушную рассказывают быль… Тройка мчится, комья снежные летят, Обдает лицо серебряная пыль! Нет ни звездочки на темных небесах, Только видно, как мелькают огоньки. Не смолкает звон малиновый в ушах, В сердце нету ни заботы, ни тоски. Эх! лети, душа, отдайся вся мечте, Потоните, хороводы бледных лиц! Очи милые мне светят в темноте Из-под черных, из-под бархатных ресниц… Эй, вы, шире, сторонитесь, раздавлю! Бесконечно, жадно хочется мне жить! И дороги никому не уступлю, Я умею ненавидеть и любить… Ручка нежная прижалась в рукаве… Не пришлось бы мне лелеять той руки. Да от снежной пыли мутно в голове, Да баюкают бубенчики-звонки! Простодушные бубенчики-друзья, Говорливые союзники любви, Замолчите вы, лукаво затая Тайны нежные, заветные мои! Ночь окутала нас бархатной тафтой, Звезды спрятались, лучей своих не льют, Да бубенчики под кованой дугой Про любовь мою болтают и поют… Пусть узнают люди хитрые про нас, Догадаются о ласковых словах По бубенчикам, по блеску черных глаз. По растаявшим снежинкам на щеках. Хорошо в ночи бубенчики звенят, Простодушную рассказывают быль… Сквозь ресницы очи милые блестят, Обдает лицо серебряная пыль!.. <1901>
«Я оторван от жизни родимых полей…»
Я оторван от жизни родимых полей, Позабыт моим краем далеким, Стал чужим для родных подъяремных людей И отверженцем стал одиноким. Но для тех, в чью страну я заброшен судьбой. Я не сделался близким и другом: И их проклял проклятием злобы святой. И отброшен я сытым их кругом. Сытой пошлости я покориться не мог И ушел, унося свою муку… И тому, кто отвержен, как я, одинок, Подаю мою сильную руку. О, придите ко мне, кто душой изболел, Кто судьбою своей не изнежен! О, придите ко мне, кто озлоблен и смел! О, придите, кто горд и мятежен! Вы живете во мраке, в оковах, в аду… Я вас к свету, к свободе, вперед поведу!.. Верьте — некуда больше идти! Нет иного пути! <1902>
«Телами нашими устлали мы дорогу…»
Телами нашими устлали мы дорогу И кровью наших жил спаяли вам мосты. Мы долго молча шли, взывая только к богу, — И нам вослед легли могилы и кресты. Порабощенные, мы с петлею на шее, В цепях, во тьме брели — без песен боевых… Погибло много нас, зато теперь — светлее, И вот идете вы, рать новых, молодых. Так много вас теперь, что дрогнуло все злое. Идет гроза небес, близка борьба громов… И наша песнь звучит, как пред началом боя В горящем городе набат колоколов. Идите же смелей и пойте песнь свободы: Ведь только для нее, страдая, гибли мы! Лишь этих песен мы в былые дни невзгоды Так страстно жаждали под сводами тюрьмы! <1906>
Тихо стало кругом…[13]
Струны порваны! Песня, умолкни теперь! Все слова мы до битвы сказали. Снова ожил дракон, издыхающий зверь, И мечи вместо струн зазвучали. Потонули в крови города на земле! Задымились и горы, и степи! Ночь настала опять, притаилась во мгле И кует еще новые цепи. Тихо стало кругом: люди грудой костей В темных ямах тихонько зарыты. Люди в тюрьмах гниют, в кольцах крепких цепей, Люди в каменных склепах укрыты. Тихо стало кругом; в этой жуткой ночи Нет ни звука из жизни бывалой. Там — внизу — побежденные точат мечи. Наверху — победитель усталый. Одряхлел и иссох обожравшийся зверь! Там, внизу, что-то видит он снова, Там дрожит и шатается старая дверь, Богатырь разбивает оковы. Задохнется дракон под железной рукой, Из когтей он уронит свободу. С громким, радостным криком могучий герой Смрадный труп его бросит народу. <1906>
ГЛЕБ КРЖИЖАНОВСКИЙ[14]
Варшавянка[15]
Вихри враждебные веют над нами, Темные силы нас злобно гнетут, В бой роковой мы вступили с врагами, Нас еще судьбы безвестные ждут. Но мы подымем гордо и смело Знамя борьбы за рабочее дело, Знамя великой борьбы всех народов За лучший мир, за святую свободу. На бой кровавый, Святой и правый, Марш, марш вперед, Рабочий народ! Мрет в наши дни с голодухи рабочий. Станем ли, братья, мы дольше молчать? Наших сподвижников юные очи Может ли вид эшафота пугать? В битве великой не сгинут бесследно Павшие с честью во имя идей, Их имена с нашей песней победной Станут священны мильонам людей. На бой кровавый, Святой и правый, Марш, марш вперед, Рабочий народ! Нам ненавистны тиранов короны, Цепи народа-страдальца мы чтим, Кровью народной залитые троны Кровью мы наших врагов обагрим. Месть беспощадная всем супостатам, Всем паразитам трудящихся масс, Мщенье и смерть всем царям-плутократам, Близок победы торжественный час. На бой кровавый, Святой и правый, Марш, марш вперед, Рабочий народ! <1897>
Красное знамя[16]
(Польская рабочая песня)
Слезами залит мир безбрежный, Вся наша жизнь — тяжелый труд, Но день настанет неизбежный, Неумолимо грозный суд! Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом! Над миром знамя наше реет И несет клич борьбы, мести гром, Семя грядущего сеет. Оно горит и ярко рдеет, То наша кровь горит огнем, То кровь работников на нем. Пусть слуги тьмы хотят насильно Связать разорванную сеть, Слепое зло падет бессильно, Добро не может умереть. Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом! Над миром знамя наше реет И несет клич борьбы, мести гром, Семя грядущего сеет. Оно горит и ярко рдеет, То наша кровь горит огнем, То кровь работников на нем. Бездушный гнет, тупой, холодный, Готов погибнуть наконец, Нам будет счастьем труд свободный, И братство даст ему венец. Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом! Над миром знамя наше реет И несет клич борьбы, мести гром, Семя грядущего сеет. Оно горит и ярко рдеет, То наша кровь горит огнем, То кровь работников на нем. Скорей, друзья! Идем все вместе, Рука с рукой и мысль одна! Кто скажет буре: стой на месте? Чья власть на свете так сильна? Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом! Над миром знамя наше реет И несет клич борьбы, мести гром, Семя грядущего сеет. Оно горит и ярко рдеет, То наша кровь горит огнем, То кровь работников на нем. Долой тиранов! Прочь оковы, Не нужно старых, рабских пут! Мы путь земле укажем новый, Владыкой мира будет труд! Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом! Над миром знамя наше реет И несет клич борьбы, мести гром, Семя грядущего сеет. Оно горит и ярко рдеет, То наша кровь горит огнем, То кровь работников на нем. <1897>
Беснуйтесь, тираны…[17]
Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами, Грозитесь свирепо тюрьмой, кандалами! Мы вольны душою, хоть телом попра́ны, — Позор; позор, позор вам, тираны! Пусть слабые духом трепещут пред вами, Торгуют бесстыдно святыми правами: Телесной неволи не страшны нам раны, — Позор, позор, позор вам, тираны! За тяжким трудом, в доле вечного рабства, Народ угнетенный вам копит богатства, Но рабство и муки не сломят титана! — На страх, на страх, на страх вам, тираны! В рудниках под землей, за станком и на поле, Везде раздаются уж песни о воле, И звуки той песни доходят до тронов, — На страх, на страх, на страх всем тиранам! Сверкайте штыками, грозите войсками, Спасти вас не могут казармы с тюрьмами, Ваш собственный страх не сковать вам цепями, — И стыд, и страх, и месть вам, тираны! От пролитой крови заря заалела, Могучая всюду борьба закипела, Пожаром восстанья объяты все страны — И смерть, и смерть, и смерть вам, тираны! <1897 или 1898>
ЕГОР НЕЧАЕВ[18]
Язычница
Я верила ему от колыбели: «Он добр, он добр, — мне говорила мать, Когда меня укладывала спать, Голодную, склонившись у постели. — Он справедлив, голубка, и над нами Взойдет заря и осчастливит нас… Ты запоешь, как птичка в ранний час Поет, резвясь, согретая лучами. Ты расцветешь, как ландыш белоснежный, Как василек на ниве золотой… Болезная, с горячею слезой Молись ему душою безмятежной». Я верила… В нужде изнемогая, Чуждаясь слов «зачем» и «почему», Несчастная, я верила ему, Всю горечь зла в молитве забывая. Прошла пора. Мечтам моим бесплодным — Увы! — теперь не верю, как и снам. Я поняла: он не поможет нам, Рабам нужды, забитым и голодным. Он изваян жрецом честолюбивым, Одетый в шелк. И, золотом залит, Он бедняку страданием грозит, А рай земной он отдает счастливым. Повсюду зло… Кровь неповинных льется, И с каждым днем мучительней, слышней Несется стон измученных людей, Мольба ж к нему бесплодной остается… Довольно лгать! И не могу склониться В мольбе пред тем, кто близок богачу, А бедным чужд… Довольно! Не хочу И не могу я более молиться! <1899>
Гутарям[19]
В адском пекле, в тучах пыли, Под напев стекла и стали, За работой, на заводе, Песен звонких о свободе Мы начало положили. А мотивы к песням этим На рассвете Нам дубравы нашептали. Чем дышали и болели, Проливая пот и слезы, Выход к светлому простору, Что орлам лишь видеть впору, В единенье усмотрели… А идти стальной стеною Смело к бою Против зла — внушили грозы. <1905>
АЛЕКСАНДР БОГДАНОВ[20]
«Эту песню не сам я собою сложил…»
Эту песню не сам я собою сложил, И не деды ее мне пропели. Нет, ту песню принес ко мне ветер с могил, Где останки товарищей тлели. Тише, вслушайтесь в звуки фабричных свистков, Лязг цепей, крик безвольных, бесправных рабов, Плач детей беспризорных, голодных, Стон и скрежет проклятий народных… Через Польшу, Финляндию, дальний Кавказ, Вплоть до тундры, где день безнадежно погас, Стон за стоном несется, как в буре морской За волною волна, за прибоем прибой… Стон за стоном… На шахтах, полях, рудниках, У плавильных печей, за станками, Надрываясь в тяжелых, бессменных трудах, То рабочие и́дут рядами… И пред нами, вперед, кандалами звеня, В путь суровый Сибири холодной В ожидании близкого лучшего дня Идут вестники жизни свободной. <Конец 1890-х годов>
Песня пролетариев[21]
Кто добыл во тьме рудников миллионы? Кто сталь для солдатских штыков отточил? Воздвиг из гранита и мрамора троны, В ненастье и холод за плугом ходил? Кто дал богачам и вино и пшеницу И горько томится в нужде безысходной? Не ты ль, пролетарий, рабочий голодный? Кто с ранней зари и до поздней полночи Стонал, надрывался под грохот машин, Тяжелым трудом ослеплял себе очи, Чтоб в роскоши жил фабрикант-господин? Кто мощно вертит колесо мировое И гибнет бесправным, как червь непригодный? Не ты ль, пролетарий, рабочий голодный? Кто гнету насилья века обрекался, В оковах неволи боролся и жил, Под знаменем красным геройски сражался И кровь неповинную жертвенно лил? О вестник победы!.. Титан непреклонный! Ты молнии бросил из сумрака ночи… Вперед — на борьбу, пролетарий, рабочий!.. Пусть пламя борьбы разрастется пожаром И бурей пройдет среди братьев всех стран!.. Твердыни насилья мы рушим недаром… Могуч и един наш воинственный стан… Пусть враг нас встречает предательством черным, — Победа за нами, за силой народной! Победа близка, пролетарий голодный! <1900>
ЕВГЕНИЙ ТАРАСОВ[22]
Смолкли залпы запоздалые…[23]
Смолкли залпы запоздалые, Смолк орудий гром. Чуть дымятся лужи алые, Спят кругом борцы усталые — Спят нездешним сном. Вечер веет над скелетами Павших баррикад. Над телами неотпетыми Гимны скорбными приветами В сумраке звучат. Спите, братья, с честью павшие, — Близок судный час. Спите, радости не знавшие, — Ночь в руках у нас. Все, что днем у нас разрушено, Выстроим во мгле. Жажда битвы не задушена В раненом орле. Ночью снова баррикадами Город обовьем. Утром свежими отрядами Новый бой начнем. Спите, братья и товарищи! Близок судный час — На неслыханном пожарище Мы помянем вас! <Декабрь 1905>
Братьям[24]
Новый год я встречаю не гордыми, мощными гимнами. Новый год к нам подкрался средь стынущих тел мертвецов. Но молчать не могу. Буду плакаться с вьюгами зимними Над могилами павших — нам близких и милых — борцов. Будь я сердцем суровей — лишь местью святою звучала бы Эта песня моя, увлекая вперед и вперед. Но не верен мне голос. Протяжной, медлительной жалобой Провожаю кровавый — для многих неконченный — год. Сердце слишком полно неотмщенными алыми обидами, И молчать не могу, — для молчанья не стало бы сил. Но простите, коль песни мои прозвучат панихидами Над холмами несчетных — нам близких и милых — могил. <Декабрь 1905>
Ты говоришь, что мы устали…
Ты говоришь, что мы устали, Что и теперь, при свете дня, В созданьях наших нет огня, Что гибкий голос твердой стали Обвит в них сумраком печали И раздается, чуть звеня. Но ведь для нас вся жизнь — тревога… Лишь для того, чтоб отдохнуть, Мы коротаем песней путь. И вот теперь, когда нас много, — У заповедного порога Нас в песнях сменит кто-нибудь. Мы не поэты, мы — предтечи Пред тем, кого покамест нет. Но он придет — и будет свет, И будет радость бурной встречи, И вспыхнут радостные речи, И он нам скажет: «Я — поэт!» Он не пришел, но он меж нами. Он в шахтах уголь достает, Он тяжким молотом кует, Он раздувает в горне пламя, В его руках победы знамя — Он не пришел, но он придет. Ты прав, мой друг, — и мы устали. Мы — предрассветная звезда, Мы в солнце гаснем без следа. Но близок он. Из гибкой стали Создаст он чуждые печали Напевы воли и труда. <1905>
Старый дом
Воздух к вечеру прозрачен. Ветер тише. Пыли нет. Старый дом тревожно-мрачен. В старом доме поздний свет. Кто-то щурится пугливо, Кто-то ходит за окном… А ведь было: спал счастливо, Спал спокойно старый дом. Спали лапчатые ели, Спали мощные дубы. На деревне песни пели Истомленные рабы. Песни пели. Песни плыли, Разливались по реке. Дни за днями проходили Здесь — неслышно, там — в тоске. Завтра так же, как сегодня, А сегодня — как всегда. Что же, — станет посвободней? Если станет — так когда? Было время — миновало И травою поросло. Старый дом глядит устало. Птица бьется о стекло. Тихий парк в ограде древней По ночам не может спать. За рекою на деревне Звонких песен не слыхать. Странно-чуткою дремотой Все охвачено вокруг. На деревне ждут чего-то, Что-то ярко вспыхнет вдруг. Где-то тень летучей птицы Промелькнула, замерла. В старом парке стало тише, Всюду трепет, всюду мгла. В старом доме бродит кто-то, Окна мертвы. Свет погас. На деревне ждут чего-то. Ждут, когда свершится час. Ждут, когда прольются росы, Звонких песен не поют. На деревне точат косы, Эй, вставай, крещеный люд! <1906>
ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ[25]
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «TERTIA VIGILIA»[26]
(1900)
Из цикла «Возвращение»
«Ребенком я, не зная страху…»
Ребенком я, не зная страху, Хоть вечер был и шла метель, Блуждал в лесу, и встретил пряху, И полюбил ее кудель. И было мне так сладко в детстве Следить мелькающую нить, И много странных соответствий С мечтами в красках находить. То нить казалась белой, чистой; То вдруг, под медленной луной, Блистала тканью серебристой; Потом слилась со мглой ночной. Я, наконец, на третьей страже. Восток означился, горя, И обагрила нити пряжи Кровавым отблеском заря! 21 октября 1900
Из цикла «Любимцы веков»
Ассаргадон[27]
Ассирийская надпись
Я — вождь земных царей и царь, Ассаргадон. Владыки и вожди, вам говорю я: горе! Едва я принял власть, на нас восстал Сидон[28]. Сидон я ниспроверг и камни бросил в море. Египту речь моя звучала, как закон, Элам[29] читал судьбу в моем едином взоре, Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон. Владыки и вожди, вам говорю я: горе! Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне? Деянья всех людей — как тень в безумном сне, Мечта о подвигах — как детская забава. Я исчерпал до дна тебя, земная слава! И вот стою один, величьем упоен, Я, вождь земных царей и царь — Ассаргадон. 17 декабря 1897
Скифы[30]
Если б некогда гостем я прибыл К вам, мои отдаленные предки, — Вы собратом гордиться могли бы, Полюбили бы взор мой меткий. Мне легко далась бы наука Поджидать матерого тура. Вот — я чувствую гибкость лука, На плечах моих барсова шкура. Словно с детства я к битвам приучен! Все в раздолье степей мне родное! И мой голос верно созвучен С оглушительным бранным воем. Из пловцов окажусь я лучшим, Обгоню всех юношей в беге; Ваша дева со взором жгучим Заласкает меня ночью в телеге. Истукан на середине деревни Поглядит на меня исподлобья. Я уважу лик его древний, Одарить его пышно — готов я. А когда рассядутся старцы, Молодежь запляшет под клики, — На куске сбереженного кварца Начерчу я новые лики. Я буду как все — и особый. Волхвы меня примут, как сына. Я сложу им песню для пробы. Но от них уйду я в дружину. Где вы! слушайте, вольные волки! Повинуйтесь жданному кличу! У коней развеваются челки, Мы опять летим на добычу. 29 ноября 1899
Данте в Венеции
По улицам Венеции, в вечерний Неверный час, блуждал я меж толпы, И сердце трепетало суеверней. Каналы, как громадные тропы, Манили в вечность; в переменах тени Казались дивны строгие столпы, И ряд оживших призрачных строений Являл очам, чего уж больше нет, Что́ было для минувших поколений. И, словно унесенный в лунный свет, Я упивался невозможным чудом, Но тяжек был мне дружеский привет… В тот вечер улицы кишели людом, Во мгле свободно веселился грех, И был весь город дьявольским сосудом. Бесстыдно раздавался женский смех, И зверские мелькали мимо лица… И помыслы разгадывал я всех. Но вдруг среди позорной вереницы Угрюмый облик предо мной возник. — Так иногда с утеса глянут птицы, — То был суровый, опаленный лик, Не мертвый лик, но просветленно-страстный, Без возраста — не мальчик, не старик. И жалким нашим нуждам не причастный. Случайный отблеск будущих веков, Он сквозь толпу и шум прошел, как властный. Мгновенно замер говор голосов, Как будто в вечность приоткрылись двери, И я спросил, дрожа, кто он таков. Но тотчас понял: Данте Алигьери. 18 декабря 1900
Из цикла «В стенах»
«Я люблю большие дома…»
Я люблю большие дома И узкие улицы города, — В дни, когда не настала зима, А осень повеяла холодом. Пространства люблю площадей, Стенами кругом огражденные, — В час, когда еще нет фонарей, А затеплились звезды смущенные. Город и камни люблю, Грохот его и шумы певучие, — В миг, когда песню глубоко таю, Но в восторге слышу созвучия. 29 августа 1898
Из цикла «Прозрения»
В неконченом здании
Мы бродим в неконченом здании По шатким, дрожащим лесам, В каком-то тупом ожидании, Не веря вечерним часам. Бессвязные, странные лопасти Нам путь отрезают… мы ждем. Мы видим бездонные пропасти За нашим неверным путем. Оконные встретив пробоины, Мы робко в пространства глядим: Над крышами крыши надстроены, Безмолвие, холод и дым. Нам страшны размеры громадные Безвестной растущей тюрьмы. Над безднами, жалкие, жадные, Стоим, зачарованы, мы. Но первые плотные лестницы, Ведущие к балкам, во мрак, Встают как безмолвные вестницы, Встают как таинственный знак! Здесь будут проходы и комнаты! Здесь стены задвинутся сплошь! О думы упорные, вспомните! Вы только забыли чертеж! Свершится, что вами замыслено, Громада до неба взойдет И в глуби, разумно расчисленной, Замкнет человеческий род. И вот почему — в ожидании Не верим мы темным часам: Мы бродим в неконченом здании, Мы бродим по шатким лесам! 1 февраля 1900
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «URBI ЕТ ORBI»[31]
(1903)
Из цикла «Вступления»
У себя
Так все понятно и знакомо, Ко всем изгибам глаз привык; Да, не ошибся я, я — дома: Цветы обоев, цепи книг… Я старый пепел не тревожу, — Здесь был огонь и вот остыл. Как змей на сброшенную кожу, Смотрю на то, чем прежде был. Пусть много гимнов не допето И не исчерпано блаженств, Но чую блеск иного света, Возможность новых совершенств! Меня зовет к безвестным высям В горах поющая весна, А эта груда женских писем И нежива, и холодна! Лучей зрачки горят на росах, Как серебром все залито… Ты ждешь меня у двери, посох! Иду! иду! со мной — никто! 1901
