«Если», 1995 № 01

Механизм демократии — это прежде всего выборы. Это возможность для рядового гражданина избрать представителя в парламент или президента, исходя из собственных представлений о том, насколько данный человек удовлетворяет его потребности. Для одних предпочтительнее политик, который будет адекватно руководить государством, для других — тот, кто обещает снять все проблемы. Но это и есть — демократия в действии. Правда, в условиях отсутствия политической культуры и избирательного опыта, наш гражданин пока не осознает последствий собственного выбора.

Как политики воздействуют на электорат? В первую очередь «играет» сама личность кандидата. И насколько он милый или противный, красивый или уродливый, сильный или слабый, умный или глупый, настолько велики или ничтожны его шансы победить на выборах. Способность к политической борьбе, устойчивость в стрессовых ситуациях — все это важнейший потенциал. А как кандидат его использует, зависит от самооценки и того внутреннего мифа, с которым он выходит к избирателю.

Внутренний миф — это то, с чем человек живет достаточно длительное время и кем он себя ощущает. Например, если политик рассматривает себя как реформатора, то у него где-то подсознательно возникает желание подражать Петру Первому. Другой воспринимает себя как классического русского былинного витязя, который должен бороться со злом. И здесь миф внутренний сливается с мифом внешним, который почти каждый кандидат подбирает себе к выборам. Это не имидж и не маска. Претенденту для победы необходимо разыграть сцену из героической драмы. Он — герой, который выходит на поединок со злом. Зло, как правило, многолико, явно могущественнее витязя, и вот он должен помериться с ним силами, победить и стать народным героем. Так поступают практически все: только одни борются с коммунистами, вторые — с демократами, третьи — против масонского заговора и т. д. Избиратель, наблюдая разыгрываемые перед ним драматические баталии, должен увидеть: человек, за которого он будет голосовать, — сильный человек, способный победить врагов (а враги-то есть и у избирателя!), защитить, выполнить функции вождя. И на него легко переложить ответственность…

Следующее в арсенале воздействия на электорат — средства массовой информации. Они доносят тот образ политика, который последний выстраивает с помощью консультантов в ходе кампании. Позитивная реклама кандидата по каналу ТВ, которому избиратель доверяет, ведет к самоотождествлению избирателя со своим «героем». Если выбрана газета, к которой потенциальный избиратель относится с подозрением, попытки завоевать его оказываются холостыми.

И наконец важно, как кандидат проводит встречи с избирателями. Наиболее сильное воздействие как раз оказывают сказанные в «плюс» или в «минус» слова человека, который непосредственно с ним встречался. Особенно, если это сосед или член семьи. Результаты зависят от того, насколько правильно претендент выбирает стратегию общения с аудиторией, насколько точные слова он находит, эмоциональный фон. Если обращаться к среднестатистическому избирателю, то слова потонут в болоте равнодушия, которым встречает аудитория подобные выступления. Нужно, чтобы каждый в зале считал — обратились лично к нему. Об этом он расскажет в семье, а через день на работе. Очень яркий образец такого рода — Жириновский. Во время выступления, которое мне довелось наблюдать, он сумел обратиться практически к каждому человеку в огромной аудитории. Лидер ЛДПР методично охватывал взглядом каждого следующего человека, пришедшего на встречу с ним. Таким образом почти у всех было ощущение устойчивой эмоциональной связи. Это, пожалуй, главное умение, которым должен владеть кандидат.

Есть еще одна группа средств, которую не хочется затрагивать особо — дезинформация и негативная реклама в отношении конкурентов. Надо сказать, что в большинстве случаев «негатив» рикошетом бьет по «автору». Хотя бывали случаи, когда такие вещи помогали победить.

И, естественно, необходимы деньги. Избирательная кампания сегодня — крайне дорогостоящее занятие: до 200–300 тысяч долларов требуется, чтобы охватить избирателей информацией о кандидате и его программе. У партий, которые не обладают хорошей материально-технической базой, типографиями, газетами, связями, гораздо меньше шансов протолкнуть своих кандидатов на выборах. Тратить деньги на подкуп избирателей — занятие абсолютно бессмысленное. Равно как и на подкуп людей на избирательных участках. Однако нужны очень большие средства, чтобы провести качественные исследования и выработать правильную стратегию кампании. И дальше уже с помощью технических средств довести основные тезисы депутата до избирателя.

Водораздел нашей демократии проходит, условно говоря, по линии Европа — Азия. В той же Туркмении и на последующих президентских выборах, несомненно, победит Сапармурад Ниязов. Господствующая ментальность делает демократию здесь невозможной, и правильнее было бы не оценивать ее с точки зрения европейской политической культуры, а воспринимать как объективно существующую реальность.

Проблема, которая стоит сегодня перед Россией, — в какой степени демократию возможно перенести в общество, традиционно сориентированное на авторитарные модели регулирования. У бывших советских граждан есть огромная психологическая потребность в контроле. Это чрезвычайно важный барьер к проникновению демократических ценностей в сознание населения. Когда ты хочешь быть под контролем, то добровольно отказываешься от свободы самостоятельно принимать решения, управлять своей судьбой. И возлагаешь ответственность за свою жизнь на человека, который тебя контролирует. Все понимают, что это не очень хорошо, зато чрезвычайно удобно.

Насколько демократические преобразования зависят от электората и действующих партий? Психологическая готовность лидеров, которые находятся у власти, следовать демократическим нормам является важнейшим условием для формирования общества нового для нас типа. Использование же механизма свободных выборов только для того, чтобы оказаться у власти, достаточно распространенная среди политиков черта. Но демократия предполагает, что в какой-то момент предстоит расставание с «креслом». Однако, чтобы это стало нормальным явлением для наших политиков, необходим сдвиг в их ценностной ориентации. Только после этого можно считать, что демократический электорат и демократические лидеры стали базовыми элементами нового общества.

Михаила Горбачева в декабре 1991 года примером такого отказа от власти считать нельзя. Его отставка была чисто механической процедурой — человек оказался президентом страны, которая перестала существовать… Другое дело — последние выборы в Литве, на Украине, где прежние лидеры Витаутас Бразаускас и Леонид Кравчук уступили власть, не пытаясь прибегнуть к силе. Вообще-то момент, после которого можно говорить, что демократия начала работать, — проведение ВТОРЫХ свободных выборов. Россия через эту проверку еще не прошла.

Механизм выборов может действительно стать дорогой как к демократии, так и к полному авторитаризму и даже фашизму.

«— Все очень просто, — пустился в объяснения Шартелль. — Я хочу, чтобы оппозиция прознала о нашем секретном оружии — вычерчивании лозунгов в небе и использовании наполненного гелием дирижабля для прославления нашего кандидата… Теперь они расшибутся в лепешку, чтобы начать выписывать лозунги раньше нас… Но нам надо действовать наверняка… Джимми, мне нужны распространители слухов, славные ребята, напоминающие американских странствующих коммивояжеров. Тех, что ездят из города в город, из деревни в деревню, заговаривают с местными жителями, приносят последние новости… За день-два до того, как появятся самолеты, мы зашлем в этот город или деревню парочку говорливых юношей. И они как бы невзначай упомянут о вычерчивании слов в небе. Причем один повернется к другому и скажет: «Знаешь, Оджо, я не верю, что дым, который вылетает из самолета, отбирает у тех, кто смотрит на него, мужскую силу». А Оджо ответит: «Я слышал, что странный дым, который тянется за ними, не что иное, как смертоносный газ, и в той деревне, где они летали накануне, все женщины стали вдовами, хотя их мужья живы». Что-нибудь этакое… И этот диалог они будут вести вновь и вновь, переходя из одного места в другое, на один шаг опережая самолеты».

Росс Томас. «Выборы».

Борис Кагарлицкий

ПРИОБЩЕНИЕ К ВАРВАРСТВУ

Нынешнее десятилетие началось как эпоха надежд. Мечта о прекрасной новой эпохе овладела миллиона ми людей. Никто на Востоке даже не жалел о поражении в «холодной войне». Казалось, процветание — за углом. Надо только приобщиться к «мировой цивилизации», войти в «общеевропейский дом».

Но прошло всего несколько лет, и великие надежды сменились скептицизмом. На Западе сегодня все чаще вспоминают последний век Римской империи. Начавшийся триумфами, век этот закончился катастрофой.

Если западноевропейцы и североамериканцы — новые римляне, то мы, по всей видимости, новые варвары. Это может показаться неудачной шуткой, но, увы, все куда серьезнее.

Мировая история знает два типа отношений между общества ми. Либо одна цивилизация противостоит другой, либо все сводится к противопоставлению «цивилизация — варвары». Вопрос не в том, чье общество более развито, где порядки лучше, кто богаче. Пока одно общество живет в изоляции от другого, эти сравнения вообще не имеют смысла. Но даже тогда, когда взаимодействие неизбежно и необходимо, происходить оно может по-разному.

Столкнувшись с Европой, китайцы и японцы не могли отрицать превосходства европейской техники. Не могли они и не увидеть эффективности европейских политических институтов. Все это надо было осмыслить, оценить, по возможности использовать. Но Восток в противостоянии западному миру все равно видел себя как ИНУЮ цивилизацию. Не хуже, не лучше, просто — иную. Точно так же «иной цивилизацией» по сравнению с Западом воспринимало себя и советское общество. Даже в 80-е годы говорили о «диалоге», «взаимопроникновении», «конвергенции». А это значило: есть две культуры, два типа обществ, каждое живет по своим правилам. Правила эти меняются. Но перемены должны происходить изнутри, выражать наши собственные потребности и наши традиции.

С крахом советской системы рухнула и вера в собственную особую цивилизацию. И возникла новая формула. Цивилизация — это Запад. У них — «цивилизованный мир», «цивилизованные страны». Мы должны «приобщиться», «войти», «повторить путь». Раз они победили, а мы проиграли, значит, у нас нет иного выбора, кроме как стать похожими на них.

Даже в самом примитивном племени есть собственные ценности и собственная культура. Есть установления, которые принято уважать. Все меняется, когда столкновение с «цивилизацией» доказывает неэффективность этих порядков. Побежденный осознает себя варваром.

Итак, если цивилизация — это они, значит, мы — варвары. Переворот в мировоззрении начинается с потери уважения к себе, обесценивания всего привычного, своего. Они — «живут», мы — «существуем». У них — «прогресс», у нас — «застой». Они— полноценные люди, мы — низшие существа, «деформированные» нашим «неправильным» социальным опытом, неверной идеологией и тоталитарным государством.

В данном случае неважно, верно или неверно каждое из подобных утверждений. Парадокс именно в том, что в каждой из этих формул есть доля истины, точно так же, как и изрядная доля сознательной и бессознательной лжи. Но, так или иначе, эти утверждения, дополняя друг друга, складываются в определенную систему понятий, выражающую самооценку и самосознание варвара.

Две цивилизации могут вести диалог. Варвары не могут оспаривать и даже обсуждать принципы цивилизации. Они могут только воспроизводить ее формы. Естественно, варвары осваивают чуждую им цивилизацию по-варварски. По мере того как варвары «приобщаются к цивилизации», сама цивилизация «варваризируется». Внешние атрибуты чужой цивилизации осваиваются прежде всего. В них видится магический символ успеха. Варвары надевают тоги, европейские мундиры, ставят в своих офисах компьютеры.

Сталкиваясь с чужой цивилизацией, варвары видят результат. И именно этот результат стремятся с наибольшей точностью воспроизвести. Копируются мельчайшие детали, второстепенные особенности. Но секрет успеха ускользает. Ибо секрет не в механическом повторении чужих действий. Цивилизация жила своей жизнью, развивалась. История ее развития — вот ее секрет. Результат невоспроизводим, если не скопировать до мельчайших подробностей все повороты и этапы предшествовавшего развития. А это немыслимо. Повторить чужое развитие так же невозможно, как прожить чужую жизнь.

Если секрет успеха в развитии, то причины эффективности тех или иных структур надо искать в их прошлом, в их происхождении. Получая готовый результат, варвар надеется сразу «приобщиться» к вершинам цивилизации, а получает часто лишь продукты ее разложения. Пытаться скопировать результат — значит обрекать себя на катастрофу. Величие Рима было заложено в эпоху, когда никто не воспринимал всерьез маленькую италийскую республику. А варварские князьки рядились в тоги императоров, не понимая, почему никто не хочет с ними считаться. Верные поклонники СССР в Африке создавали однопартийную систему, вводили обкомы и райкомы, не понимая почему вместе с этим у них не появляются промышленность, медицина, образование и наука советского уровня. Они калькировали советские порядки 70-х годов, не догадываясь, что к тому времени советская система лишь пожинала плоды трагических усилий предыдущих десятилетий.

Сегодня наши новые варвары добросовестно вводят у себя биржи, акционерные компании, создают банковские группы, забыв, что победоносный капитализм времен Адама Смита ничего этого не знал. Успех был завоеван мелкими лавочниками и предпринимателями-энтузиастами, не употреблявшими даже слов «ценные бумаги».

Продукты кризиса воспринимаются ка к символы успеха. И мы получаем все болезни стареющего социального организма, так и не поняв секрета его прежнего роста. Для варвара цивилизация — это прежде всего «западный комфорт». Но комфорт редко соединяется с динамизмом. Парча и золото, изделия римских ювелиров, «мерседесы» и отдых в пятизвездных отелях — первое, что нужно «новому хозяину». Основатели капитализма жертвовали всем ради дела. Точно так же, как пионеры Америки, советские комиссары или легионеры Сципиона. Протестантсткая этика запрещала пустые увеселения, карточную игру, безответственный риск. Все это были черты вырождающейся аристократии. Легионеры за это презирали изнеженные дворы эллинистического Востока; большевики совершенно справедливо видели в этом признак разложения буржуазного Запада: если буржуа стали уподобляться аристократам, значит, в скором будущем они разделят участь последних.

Вообще, ничто не является таким верным символом предстоящего краха, как культ забавы. И не случайно распространение капитализма в Рос-сии началось не с торжества протестантской этики, а с появления тысяч казино‘и бессчетного множества компаний, которые превращают бизнес в рулетку. Номенклатура утратила традиции социальной ответственности, зато с восторгом открыла для себя соблазны «западной цивилизации».

Варвары не могут самостоятельно развиваться, они могут лишь подражать, захватывать и разрушать. Чем больше мы стремимся «войти в мировую цивилизацию», тем больше мы становимся варварами. Чем больше мы становимся варварами, тем более мы опасны для окружающих, для самих себя, для Запада. Под угрозой ядерного уничтожения мир жил спокойно и благополучно несколько десятилетий. Югославия никому в Европе не угрожала, в арабских странах никто не боялся «бросков на юг», а итальянцы даже не слышали о «русской мафии». Вызов нового варварства, несбыточная мечта о «приобщении к западной цивилизации» означает хроническую неустойчивость, череду катастроф, разочарований и конфликтов. Водоворот нестабильности затягивает все новые регионы, страны. Ничья безопасность не гарантирована, ничьи интересы не защищены надежно.

Подражание цивилизации — лишь первый этап. Осознав, что его надежды обмануты, но не понимая почему, варвар становится агрессивен. Стремление «приобщиться к цивилизации» остается, но подход меняется. Отныне, если невозможно просто ввести цивилизацию у себя, остается присвоить ее плоды.

Поразительно, до чего похожи последние триумфы Рима в IV веке и последние триумфы Запада в 1989–1991 годах. Эти триумфы наступают немного неожиданно, им предшествует не череда успехов, а период неуверенности и кризиса, который вдруг внезапно сменяется новой агрессивной уверенностью в себе. Кажется, что Запад вновь обрел свой прежний динамизм. Но это иллюзия. После того как мировое господство завоевано и нет противников, которые бы его оспаривали, остается лишь решить, как управлять непомерно разросшейся периферией. За торжеством следует растерянность. Легионы еще могут наводить ужас, но не могут контролировать ситуацию. Хаос нарастает на окраинах империи, внося смуту в ее центры.

Запад не может и не желает изменить порядок, при котором процветание богатых стран «центра» покоится на унижении и эксплуатации стран «периферии». Это тоже один из секретов «успеха» цивилизации. Культура и само существование обитателей варварского мира ценится меньше, нежели жизнь «цивилизованного человека». И никакой другой судьбы, кроме вечной зависимости и подчинения, цивилизация варвару не обещает. Но даже смирившись с судьбой своего народа, всякий человек ищет лучшего для себя. Миллионы людей устремляются к жизненным центрам империи. Первые варвары прибывают как эмигранты и даже почетные гости. Их приглашают, они нужны как рабочая сила, как наемники. Императоры организуют германцам и готам, желающим «приобщиться», переправу через Рейн. Берлинскую стену торжественно сносят. Американские катера подбирают кубинских беженцев. Но очень скоро потоки переселенцев оказываются столь многочисленными, что никакая империя с ними не справится.

«Центры» пытаются запереться от периферии. Сооружаются заграждения. Граница вновь на замке. Но поток остановить уже нельзя. Миллионы отчаявшихся людей, на которых дааят другие, еще более отчаявшиеся, преодолевают любые препятствия. Они организуются, научаются сопротивляться, осознают свои интересы и права.

За мирными переселенцами приходят воины. Чем больше «цивилизация» закрывается от варварского нашествия, тем чаще и жестче столкновения. И вот уже силы центра не способны удерживать натиск периферии. Цивилизация рушится. Варвары остаются наедине с самими собой. Они утратили прежнее уважение к собственным традициям и ценностям, но уже не верят и в показавшую «слабину» цивилизацию. Ведь цивилизация была привлекательна для варваров своими победами. Именно из-за этих побед проигравшие сочли себя существами низшего порядка, перестали верить в собственных богов.

Теперь это в прошлом. Цивилизация создала варваров, варвары разрушили цивилизацию. Наступают темные века.

Кpax цивилизации происходит там, где нет альтернативы. Обесценив свою собственную жизнь, признав свой исторический опыт бессмысленным и «тупиковым», мы не только лишили себя шанса действительно реформировать свое общество, придав ему новый динамизм. Мы поставили под вопрос и будущее западной цивилизации.

Но, может быть, все не так уж мрачно? Прогнозы по поводу «заката Европы» делались уже не раз, а Европа продолжает развиваться. Но не надо забывать, что после того как Шпенглер предрек упадок европейской цивилизации, в Европе разразились мировые войны, революции, возник фашизм. Задним числом можно радоваться тому, что цивилизация, пережив потрясения и кризисы, уничтожив миллионы людей, все же оказывается способна омолодиться. Но для тех, кто живет в периоды катастроф, это малое утешение.

«Меч может быть как обнаженным, так и спрятанным в ножны. Истина, однако, состоит в том, что меч, однажды отведав крови, не может долго оставаться в ножнах, подобно тому как тигр, попробовавший человеческой плоти, не может остановиться. Но тигр-людоед, без сомнения, обречен на гибель: если избежит пули — подохнет от болезней. И даже если бы тигр мог предвидеть свою судьбу, он, возможно, не смог бы удержаться от рокового шага, вернее, прыжка, при встрече с человеком. Именно так обстоит дело и с тем обществом, которое однажды прибегло к помощи меча. Его вожди могут раскаиваться; подобно Цезарю, они могут проявлять милосердие к врагам… Они могут даже смиренно спрятать свои мечи и заверить всех, что никогда их больше не достанут, клянясь впредь употреблять свою силу разве что против преступников и против непокорных варваров. Возможно, на время они и прекратят убийства. И так может продолжаться в течение тридцати, ста или двухсот лет, однако Время рано или поздно все равно сведет на нет все их труды».

Арнольд Дж. Тойнби. «Постижение истории».

Джордж Мартин, Лиза Таттл

ОДНОКРЫЛЫЕ

Любители фантастики помнят повесть Д. Мартина и Л. Таттл «Шторм в Гавани Ветров», опубликованную в сборнике «Лалангамена» издательства «Мир» в 1985 году. Во многом благодаря этой повести (вкупе с весьма удачным подбором остальных произведений) книга стала бестселлером и вышла через два года еще раз. Сегодня мы предлагаем вниманию читателей продолжение полюбившейся им повести.

Пролог

Почти всю ночь бушевал шторм, и почти всю ночь, лежа на широкой кровати рядом с матерью, девочка напряженно прислушивалась. В тонкие деревянные доски хижины хлестали потоки дождя, то и дело вспыхивала молния, комнатенка на долю секунды освещалась сквозь щели в ставнях, и следовал оглушительный удар грома.

Вода гулко капала на пол — видимо, крыша опять прохудилась. К утру земляной пол хижины превратится в раскисшее болото, и мать будет в ярости. Починить крышу самой матери не по силам, а нанять плотника не по средствам.

В последнее время мать все чаще говорила, что скоро шторм сметет хижину, и тогда они отправятся навестить отца. Хотя имя отца звучало чуть ли не всякий день, помнила его девочка весьма смутно.

От очередного порыва ветра угрожающе затрещали хлипкие ставни, зашелестела промасленная бумага, заменяющая оконные стекла. Девочка не на шутку испугалась, мать же по-прежнему безмятежно посапывала. Штормы здесь не редкость, и давно уже не нарушают сон женщины. Памятуя о вспыльчивом нраве матери, девочка не решалась потревожить ее по пустяку.

Вспыхнула молния, и почти одновременно прогрохотал громовой раскат; стены вновь прогнулись и заскрипели. Девочка, поежившись под колючим шерстяным одеялом, подумала: не этой ли ночью они с матерью отправятся навестить отца.

Но хижина выдержала, не рухнула, шторм мало-помалу унялся, дождь прекратился, и комната погрузилась в темноту и тишину.

Девочка потрясла мать за плечо.

— Что? — спросонья спросила та. — В чем дело?

— Шторм кончился, ма. Женщина поднялась.

— Одевайся, — велела она, на ощупь разыскивая в темноте одежду.

До рассвета оставалось еще не меньше часа, но на берег надо было успеть как можно быстрее. Штормы нередко разбивают заплывшие далеко в море рыбачьи лодки, а порой даже торговые суда. Если выйти на берег сразу же после шторма, то можно подобрать много полезных вещей. Однажды они даже нашли нож с зазубренным металлическим лезвием и, продав его, досыта наедались добрые две недели. Девочка давно уяснила, что дожидающимся рассвета лентяям не достается ровным счетом ничего.

Дочь и мать обулись, женщина взяла длинный шест с деревянным крюком на конце, перекинула через плечо пустой холщовый мешок и сказала:

— Пойдем.

На берегу было темно и холодно, с запада дул сырой пронзительный ветер, вдоль кромки воды бродили уже трое или четверо старателей, их следы быстро наполнялись водой. Они останавливались, нагибались, разгребали руками песок. Один из них держал в руке фонарь. Девочка с грустью вспомнила отменный фонарь, который они продали вскоре после смерти отца, и теперь утратившая остроту зрения мать часто проходила мимо полезных вещей.

Как всегда, они разделились: дочь пошла вдоль берега на север, мать — на юг.

— Поворачивай, как только рассветет, — крикнула мать вдогонку. — Помни, что в доме невпроворот работы.

Девочка на ходу слабо кивнула и, опустив глаза, побрела вдоль кромки воды. Она радовалась находкам. Если доводилось вернуться домой с кусочком металла или длинным, загнутым, желтым зубом ужасной сциллы, то мать улыбалась и называла ее хорошей девочкой. Но такие находки случались редко, и мать чаще хмурилась, бранила дочь, упрекала в том, что та либо спит на ходу, либо задает дурацкие вопросы.

Сегодня, как назло, не везло. Сумрачный рассвет уже погасил самые тусклые звезды, а в карманах девочки болтались лишь два кусочка молочного океанического стекла да липучка. Липучка была большой, с ладошку, шершавая раковина сулила нежное темное мясо. Но разве наешься одним моллюском вдвоем?

Девочка, как ей и велела мать, решила уже повернуть назад, как вдруг небо к северу от нее озарила серебристая вспышка. Будто зажглась новая звезда.

Девочка подняла глаза, вгляделась в небо над океаном. Через секунду вспышка повторилась чуть левее. Девочка сразу поняла, что это отливают серебром крылья летателя, отражая первые лучи невидимого пока с земли солнца.

Ей нравилось набредать за полетом птиц — крошечных юрких буревестников, стремительных козодоев и высматривающих с высоты падаль стервятников. Но серебрянокрылые летатели были гораздо лучше птиц!

До рассвета оставалось совсем немного, и девочка побежала. Если она поспешит, если будет бежать всю дорогу туда и обратно, то, быть может, вернется домой, прежде чем ее хватится мать. Девочка, ловя раскрытым ртом воздух, мчалась мимо только что вышедших на берег лежебок, и липучка в кармане больно била ее в бок.

Небо на востоке уже занялось ярким оранжевым светом, когда она наконец добралась до посадочной площадки летателей — песчаного пляжа под высокой скалой, откуда те взмывали в воздух. Девочка любила, взобравшись на эту скалу, оставаться наедине с небом и ощущать трепет ветра в волосах. Но сегодня не было времени взбираться на скалу.

Девочка застыла у края посадочной площадки.

Летатель, пролетев футах в тридцати над ее головой, опустил левое крыло, приподнял правое и, сделав над океаном грациозный круг, пошел на посадку. Едва его ноги коснулись песка, как помогавшие летателям юноши и старухи схватили его за крылья, остановили. Затем что-то сделали, и крылья свернулись. Летатель отстегнул крылья, и двое юношей принялись медленно и аккуратно складывать их.

Девочка любовалась полетами многих летателей, некоторых даже узнавала, но часто видела только троих-жителей этого острова. Ей представлялось, что живут летатели на вершинах скал, в домах из бесценного серебристого металла, формой напоминающих птичьи гнезда. Один из хорошо знакомых ей летателей — суровая седовласая женщина с неизменно недружелюбным выражением лица-нравилась ей гораздо меньше, чем второй — темноволосый парнишка с громким певучим голосом; но любимцем был только что приземлившийся летатель — высокий, поджарый и широкоплечий, как ее отец, всегда чисто выбритый, темноглазый, кудрявый. Этот неизменно улыбающийся летатель парил над островом куда чаще других…

— Это ты?!

Девочка испуганно подняла глаза и увидела перед собой улыбающегося летателя.

— Не бойся, — сказал он. — Я не кусаюсь. Девочка отступила на шаг. Она часто наблюдала за летателями, но всегда издалека, и не было еще случая, чтобы кто-нибудь из них заговаривал с ней.

— Кто это? — спросил летатель у помощника. Юноша пожал плечами.

— Собирательница липучек. Какее звать, не знаю. Она часто околачивается поблизости. Прогнать ее?

— Нет, нет! — Летатель вновь улыбнулся девочке. — Почему ты, прекрасное дитя, напугана? Ведь я же не против, чтобы ты приходила сюда.

— Мама велела мне не беспокоить летателей. Мужчина рассмеялся.

— Ты вовсе не беспокоишь меня. Может, даже, ты через год-другой станешь, как мои друзья, помощницей летателей.

— Помогать летателям я не хочу.

— Чего же ты хочешь, прекрасное дитя? — спросил летатель, не переставая улыбаться. — Неужели летать самой?

Девочка, потупив взор, едва заметно кивнула. Летатель подошел к девочке, взял ее руку в свою и сказал:

— Если ты собираешься летать, то практика не помешает. Хочешь прямо сейчас подняться в небо?

— Да.

— Пока ты слишком мала для крыльев. — Летатель обхватил ее руками и усадил себе на плечи так, что ее ноги спустились на его грудь. Она вцепилась руками ему в волосы. — Нет, нет, — сказал он. — Летатели не держатся руками. В воздухе их удерживают только их руки-крылья.

Она, отпустив его волосы, подняла руки на высоту плеч.

— Правильно?

— Да. Но помни, даже когда твои руки устанут, не опускай их. У летателей — крепкие мышцы, и они никогда не устают.

— Я сильная, — заверила его девочка.

— Отлично. Готова к полету? — Да. — Она замахала руками.

— Нет, нет, нет. Не маши, ты не птица. Вспомни, как летаем мы.

— Вы летаете точь-в-точь, как козодои.

— Иногда, как козодои, — подтвердил летатель — Иногда, как стервятники. Всегда парим в небе, а ветры несут нас туда, куда нам нужно. И ты подражай нам, держи руки неподвижно и выбирай попутный ветер. Ты чувствуешь ветер?

— Да.

Ветер был теплым, нес запахи моря и недавней грозы.

— Тогда хватай его руками-крыльями! Девочка закрыла глаза и отдалась во власть ветра. Ветер подхватил ее и понес.

Летатель побежал по песку. Ветер поминутно менял направление, менял его и человек. Девочка держала руки неподвижно, ветер, казалось, крепчал, летатель бежал быстрее и быстрее, она колотилась о его плечи все сильнее и сильнее.

— Ты залетишь в воду! — внезапно закричал летатель. — Поворачивай! Поворачивай!

Она, как не раз видела прежде, опустила правое крыло, подняла левое, летатель, повернув направо, описал круг, другой. Она вновь установила руки на один уровень, и летатель побежал в противоположную от океана сторону.

Он бежал, а она летела, и они оба смеялись от души. Наконец он остановился и сказал:

— Достаточно. Начинающему летателю не стоит надолго оставлять землю.

Летатель снял девочку с плеч и поставил ее на песок.