Помоги проекту - поделись книгой:
Когда появились первые взрослые, кое-кто и с оружием, Бетти стояла, вцепившись в Джима, тряслась и заливалась слезами.
— Эти двое залезли ко мне в комнату, — кричала она, показывая на Олдэма и Гордона. — Угрожали ножом, говорили, что хотят со мной сделать… Всякие гнусности обещали! И похвастались, что убили других ребят! А Джим за меня волновался, он пришел проверить, все ли в порядке, и заглянул в окно… Когда меня потащили наружу, он бросился на негодяев, не побоялся даже ножей, он такой смелый… настоящий герой!
Бетти ненадолго прекратила полупритворную истерику, чтобы глянуть на Джима с восхищением и благодарностью — хоть и наигранными, но такими пылкими, что он едва не расхохотался. Нет, спохватился юноша, веселиться нельзя, иначе нам могут не поверить. Кое-кто из взрослых уже одобрительно хлопал его по спине и называл молодчиной. Другие схватили Олдэма, у которого, похоже, язык отнялся от страха, а затем и Гордона — тот вопил, что все они прокляты, пока кто-то не врезал ему от души по физиономии.
Вскоре прибыли полицейские, и эти дюжие парни не лишили себя удовольствия поставить лишний синяк Олдэму и Гордону, когда надевали наручники и запихивали злодеев в машину.
— Бродяжничество, проникновение со взломом, угроза оружием, похищение, — перечислил блюститель порядка отцу Бетти. — А также… — полицейский глянул на девушку и закончил шепотом: — Попытка изнасилования и убийства. Не беспокойтесь, судья хорошенько позаботится об этой парочке. Упечет до скончания века.
— Бетти говорит, они назвали имена двух ребят, — сказал мистер Нокс. — И утверждали, что убили их. Я ее попросил записать имена мальчиков и города, где они жили.
Полицейский забрал бумагу и сурово зыркнул на Олдэма с Гордоном.
— Убийства? Если окажется, что это правда, мерзавцы никогда не выйдут на волю. Не поможет им и несовершеннолетний возраст.
— Вот этот, который помельче, орет, что он явился из будущего, — сообщил второй полицейский. — Совсем мальчишка, и уже полоумный маньяк. Хотя нынче такие детки пошли…
— А все доктор Спок, — посетовал первый.
— И эта музыка идиотская, — ругнулся второй, садясь в машину. — Песенку «Louie, Louie» слыхал? И как от такого можно балдеть, спрашивается?
Когда полицейские уехали, мистер Нокс протянул руку Джиму.
— Мы с миссис Нокс побаивались, как бы ты не заморочил девчонке голову. Но с этой минуты, сынок, ничего против тебя не имеем. Лучшего выбора я нашей Бетти не пожелаю.
— Как прошло Рождество? — спросил Джим, усаживаясь рядом с Бетти на крыльцо.
— Даже лучше, чем я ожидала. — Бетти протянула толстый журнал. — Я написала рассказ про Олдэма и Гордона, о том, что они натворили, и сейчас получила письмо от издательства: берут. В таких случаях положено давать героям вымышленные имена, но я оставила наши.
— Что за журнал?.. — Джим, глянув на обложку, впал в ступор. «Аналог сайенс фикшн»?! У тебя взял рассказ сам Джон Кэмпбелл?
— Ага. По-моему, неплохо.
— Я просто…
— Так вот, — продолжала Бетти, — мы с тобой здесь упомянуты, и это разойдется тысячами номеров. Однажды рассказ попадет в электронные базы данных. В две тысячи сороковом поиск сразу выявит и случившееся с нами, и зловещую роль Олдэма и Гордона.
— Так ты что же, использовала реальные события? — торопливо листая журнал, спросил Джим. — Прямо так и написала про путешествия во времени?
— Разумеется. Надо же было отправить сигнал, причем так, чтобы в следующем веке его непременно получили и верно поняли. А как еще можно известить Проект о судьбе всех остальных бедолаг? И о том, что Джеймс Джонс — настоящий герой?
— Бетти, никакой я не…
— Энциклопедия Джонс, мне лучше знать, кем на самом деле является мой будущий супруг! Вместе мы напишем много рассказов и романов, заложив в них все то, что должны знать о будущем люди, и преподнеся им эту информацию в доступной форме. И ты опубликуешь свою игру, а я однажды снова официально стану доктором Нокс, и тогда мы займемся научными исследованиями. Все у нас получится, дорогой.
Джим, слушая ее, улыбался до ушей.
— Еще как получится. Интересно, кто-нибудь из читателей догадается, что в твоем рассказе правда? Кто-нибудь отличит научные факты от вымысла?
— Да тут все правда, от первого и до последнего слова, — щелкнула ногтем по журналу Бетти. — Ведь нарочно такое не придумаешь, согласись.
Перевел с английского Геннадий КОРЧАГИН
© John G.Hemry. Betty Knox and Dictionary Jones in the Mystery of the Missing Teenage Anachronisms. 2011. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Analog» в 2011 году.
Джон Кэссел
Очищение
Ее отец преподавал электротехнику в университете и страстно увлекался вакуумными лампами. Когда ей было восемь, он научил ее ремонтировать старые радиоприемники. Сидели они, бывало, на высоких табуретках в его подвальной мастерской да изучали почерневшие внутренности старых «филко» и «стромберг-карлсонов».
— У Ли де Фореста был патент на схему с положительной обратной связью, — втолковывал ей отец, — но он ее попросту украл. На самом деле ее изобрел Эдвин Армстронг[1]. А ну-ка, что это за лампа?
— Это триод, — отвечала она.
— Умница. — Он распаивал проводку и заставлял дочь спаивать ее заново. Тогда его волосы были темными и не столь редкими. Ей нравилось, как уголки его глаз собираются в морщинки, когда он щурился на какую-нибудь монтажную схему.
— Придется попотеть, — объявлял он через некоторое время. — Как насчет стихотворения?
Отец помнил множество странных стихотворений и старомодных песен. Она дула на капельку припоя на конце провода, и едкий горячий запах ударял ей в нос.
— Ладно.
— Одно из моих любимых, — говорил тогда отец. — «Кремация Сэма Макги»[2]:
— Горбатится? — переспрашивала она со смехом. — Что это означает?
— Ты не знаешь, что означает горбатиться? Чему тебя в школе учат?
— Арифметике.
— Это значит вкалывать, тяжело трудиться. Вот как мы сейчас.
— Почему же нельзя просто сказать «тяжело трудиться»? Звучит почти так же.
— Это поэзия, милая. В ней необязательно должен быть смысл. Дай-ка мне вон ту катушку припоя.
Она не помнила, сколько же воскресных вечеров они провели в его мастерской. Много. И она никогда их не забудет.
На полке над камином, который разжигался исключительно на Рождество, стояла фотография в рамке. С нее смотрели отец, мать и маленькая рыжеволосая девочка — сама Джинни. Они на пляже и щурятся от солнца. Одной рукой отец обнимает маму, вторая покоится на голове дочери.
Джинни ненавидела приезды домой на каникулы. Рождество казалось ей невыносимым. Религиозной семьей они никогда не были, и празднования подразумевали все возрастающее количество джина и вермута. Для матери брак утратил смысл еще годы назад, отец же часами просиживал в своей мастерской; но когда в доме появлялась Джинни, они чувствовали себя обязанными проводить время в одной комнате, и оба, обращаясь как бы к дочери, отпускали замечания, предназначенные друг другу. Насколько она была рада вновь увидеть отца, настолько же ей претило служить баскетбольным щитом для этого брака без любви.
Она была на третьем курсе докторантуры по социолингвистике в Гарварде. Прошлым вечером Джинни со старыми друзьями выбралась в клуб в Санта-Монике, и пробуждение ознаменовалось раскалывающейся с похмелья головой. Она спустилась на кухню, где за столом обнаружила отца в халате, созерцающего чашку кофе.
Он поднял на нее глаза и изумился:
— Кто вы?
Ох уж эти папины шуточки!
— Я Святочный дух Прошлых лет[3], — объявила она.
На лице отца отразилось сильнейшее волнение. Джинни забеспокоилась. Тут на кухне появилась мама:
— Дэн, в чем дело?
С еще более озадаченным видом отец Джинни повернулся к супруге:
— Кто вы? Что это за место?
— Это наш дом. Я твоя жена Элизабет.
— Элизабет? Ты такая старая! Что с тобой случилось?
— Я постарела, Дэн. Мы оба постарели. Конечно, потребовалось время, но это все-таки произошло.
Джинни была отвратительна горечь, звучавшая в ее словах.
— Мам, разве ты не видишь: что-то не так!
Дэн поднял руку и указал на Джинни:
— Кто это?
— Это твоя дочь Джинни, — ответила Элизабет.
— Моя дочь? У меня нет дочери.
Женщины успокоили его, уложили в кровать и вызвали врача. Тот заявил, что отца необходимо отправить в больницу на обследование. Они повезли его в приемное отделение. В дороге он, кажется, пришел в себя, узнавал их обеих и сокрушался о пропущенном завтраке. Дэна отвели в комнату отдыха, дали успокаивающее, и он заснул. Только после этого Джинни наконец-то обратилась к Элизабет:
— Что происходит? Врач не удивился твоему звонку. Это ведь не в первый раз, да?
— У твоего отца болезнь Альцгеймера. Когда ты разговаривала с ним по телефону, разве не замечала, что он стал многое забывать?
Джинни замечала. Но она отнесла это к обычным проявлениям старения.
— Почему ты мне не сказала?
— Ты вроде как близка с отцом. А я просто живу с ним… Мне надо в туалет. — Она развернулась и пошла по коридору.
Джинни села у изголовья и стала смотреть на спящего отца. Его узловатые руки покоились на одеяле. Тыльную сторону правой пересекал рубец от ожога. Веки его дрожали, и время от времени он беспокойно вздыхал: ему снился сон. Интересно о чем, подумала она. Джинни вспомнила, что в детстве видела повторяющийся сон, будто в подвале живет какая-то ведьма, и когда отец просил ее сходить вниз и принести что-то с верстака, она включала на лестнице свет и спускалась и поднималась по ней со всех ног, стараясь не заглядывать в темные уголки. Она хватала инструкцию или отвертку, которые он просил, и неслась вверх, перепрыгивая через две ступеньки.
Джинни протянула руку и погладила отца по редким волосам за ухом. Ему нужно подстричься.
Она попыталась понять, почему ее мать столь безучастна к мужу. Спустя некоторое время из коридора донесся ее голос: она с кем-то разговаривала. Джинни подошла к двери и насторожилась.
— Вы можете привести его в любое время, когда его отпустят, — услышала она женский голос. Джинни выглянула в приоткрытую дверь и увидела совершенно бесцветную женщину лет сорока в сестринском халате.
— Не думаю, что он пойдет на это, — ответила Элизабет.
— Пусть поговорит с Фиби Мередит, — продолжала женщина. — Она его убедит.
Джинни распахнула дверь:
— Здравствуйте.
Сестра нервно улыбнулась.
— Здравствуйте. Вы, наверное, Джинни.
— А вы кто?
Элизабет начала было возмущаться, но женщина успокаивающе тронула ее плечо.
— Меня зовут Конни Грей. Я из травматологического центра.
— Здесь не травматологический центр.
Конни проигнорировала агрессивный тон.
— Я просто разговариваю с вашей мамой. Мы встречались раньше.
— Джинни, пожалуйста, веди себя повежливее, — вмешалась Элизабет.
— Все в порядке, — отозвалась Конни. — Подобное тяжело для всех.
— Джинни? — сонно позвал ее отец из комнаты. При звуке родного голоса сердце Джинни запрыгало в груди. Она бросилась внутрь, закрыв дверь перед матерью и медсестрой. Отец пытался сесть, и она помогла ему, приладив за спину подушку. Под одеялом обозначился его живот — она даже не замечала, сколько он набрал за последние годы.
— Садись, — потребовал он, тяжело дыша. — У нас проблема.
Она уселась в кресло рядом с кроватью.
— Как ты себя чувствуешь?
— Как будто ударили кувалдой. Зря мне дали это снадобье.
Джинни не сказала ему, в каком разобранном состоянии он пребывал до лекарства. Она изучала его лицо. Он выглядел утомленным, но это по-прежнему был ее отец. Он мрачно улыбнулся.
— Мать рассказала тебе о плане?
— О каком плане?
Поделиться книгой: