Помоги проекту - поделись книгой:
— Боюсь, примерно то, что вы предполагали. К вечеру здесь наверняка будет столпотворение. А завтра вечером вы назовете себя счастливчиками, если сумеете отыскать местечко и поспать. Я позвонил секретарю Бэннону около полуночи, и он, наверное, до сих пор обзванивает ученых. А ученые прихватят с собой технарей. Те приедут с оборудованием. К тому же военные всерьез возьмутся за обеспечение секретности. Кофе еще остался?
— Налейте себе сами. Вы сообщили нам скверные новости, Гилсон.
— Извините, но иначе было нельзя.
— Проклятие! — воскликнул Ривз. — Проклятие. — Казалось, он сейчас расплачется. — Для меня это равносильно концу, понимаете? Меня сюда даже близко не подпустят. Какой-то студент, да еще психолог, а не жестянщик! Нечего ему тут под ногами путаться. Мне и подойти не разрешат. О, черт бы вас всех побрал!
Он бросил на Гилсона взгляд, исполненный ярости и отчаяния.
Поднялось солнце, залив тусклым серым светом поляну и яркими лучами — дом по ту сторону границы. Тишину нарушало лишь регулярное постукивание машины, метавшей ледяные кубики. Все трое молча смотрели на дом, Гилсон потягивал кофе.
— Смотрите, там Марта, — произнес Ривз, показывая на окно второго этажа, где между раздвинутыми занавесками показалось голубоглазое детское личико. — Она так делает каждый день. Сидит у окна и наблюдает за птичками и белками, пока ее не позовут завтракать.
Мужчины не сводили глаз с девочки, которая смотрела на что-то, расположенное за пределами их окна в ее мир. Если бы оба мира составляли единое целое, то это «что-то» находилось бы у них за спиной. Гилсон поймал себя на желании обернуться и посмотреть туда же, куда смотрела девочка. Ривз тоже наверняка испытывал подобное желание.
— Как вы думаете, на что она смотрит? — спросил он Гилсона. — Совсем не обязательно, что в ее мире на этом месте тоже находится лес. По-моему, здесь он вырос уже позднее. Быть может, на луг с коровами или лошадьми? Черт, я что угодно бы отдал, лишь бы оказаться там и увидеть то же, что и она.
— Пора идти к машине, — сказал Кранц, взглянув на часы. — Остались считанные минуты.
Они подошли к машине, монотонно швыряющей кубики льда. Рядом с ней сидел солдат с секундомером, перед ним находился столик с солидным на вид хронометром и стопкой линованной бумаги.
— Две минуты, доктор Кранц, — сказал он.
Кранц повернулся к Гилсону:
— Следите за кубиками. Тогда вы не пропустите момент, когда граница откроется.
Гилсон смотрел на машину, развлекаясь причудливой комбинацией звуков, которые она издавала. Плюх — кубик падает на стол; шарк — пробегает по столешнице лопатка; дзинь — кубик улетает вперед, описывает пологую дугу, касается границы — и там оранжевый снарядик мгновенно исчезает. Через секунду — второй, затем третий…
— Пять секунд, — предупредил солдат. — Четыре, три, две, одна. Есть!
Он ошибся на секунду — очередной кубик исчез, как и его предшественники, зато следующий упал на лужайку. «Выходит, это действительно факт, — подумал Гилсон. — Кубики льда путешествуют во времени».
Внезапно за его спиной что-то неразборчиво закричал Кранц, потом Ривз.
— Ривз, нет! — громко, ясно и с тревогой крикнул Кранц.
Гилсон услышал топот бегущих ног и уловил краем глаза какое-то быстрое движение. Обернувшись, он успел заметить, как мимо него пронеслась нескладная фигура Ривза. Студент прыгнул через границу и упал на лужайку.
— Идиот! — рявкнул Кранц.
Рядом с Ривзом упал кубик льда. Машина звякнула вновь; очередной кубик исчез. Пять секунд проницаемости кончились.
Ривз поднял голову и уставился на траву перед носом, потом перевел взгляд на дом. Он медленно встал, все еще ошеломленный. Его губы постепенно растянулись в улыбке, и наблюдавшие за ним по эту сторону границы люди с легкостью догадались, о чем он сейчас думает: «Получилось, черт возьми! Я и в самом деле здесь».
— Мы все еще здесь, Гилсон, — забормотал Кранц, — мы существуем, и ничто вокруг, кажется, не изменилось. Или он мало что изменил в прошлом, или же будущее фиксировано, и он вовсе ничего не изменил. Я все время боялся, что Ривз выкинет что-либо подобное. С тех пор, как вы здесь появились…
Гилсон не слушал его. Потрясенный, не веря своим глазам, он, не отрываясь, смотрел на девочку в окне, пытаясь понять увиденное. Девочка вела себя неправильно, абсолютно неестественно. У нее на глазах на лужайке ранним утром неизвестно как, чуть ли не из воздуха, появился человек, но она не высказала ни удивления, ни страха. Вместо этого она улыбнулась — сразу, не задумываясь, — и ее улыбка становилась все шире и шире, пока растянувшиеся губы словно разрезали нижнюю часть лица пополам и обнажили зубы… слишком много зубов. Улыбка была застывшей, нелепой и жуткой. Гилсон ощутил тяжесть в желудке и внезапно понял, что смертельно испугался.
Девочка резко отпрянула от окна; через несколько секунд входная дверь распахнулась, девочка выбежала и поразительно быстро помчалась к Ривзу, двигаясь как-то странно, вприпрыжку. Не добежав до Ривза нескольких футов, она взвилась в воздух с проворством и ошеломляющей быстротой прыгающей блохи. В глазах Ривза едва начало появляться удивление, когда мощные маленькие зубы разорвали ему горло.
Девочка спрыгнула и отскочила в сторону. Из рваной дыры на горле Ривза брызнул фонтан алой крови. Долгую секунду он ошеломленно смотрел на него, потом попытался закрыть рану руками; кровь вскипела между его пальцами и залила руки до локтей. Ривз плавно опустился на колени, изумленно глядя на девочку, покачнулся, содрогнулся всем телом и рухнул лицом вниз.
Девочка смотрела на него холодными глазами рептилии, все еще улыбаясь жуткой улыбкой. Она была обнажена, и Гилсону показалось, что ее торс, равно как и рот, какие-то неправильные, не человеческие. Девочка повернулась к дому и что-то крикнула.
Через мгновение на лужайку высыпали остальные — отец, мать, мальчик и бабуля, — все голые, все с такой же жуткой улыбкой на лицах. Не остановившись и не сбавив скорости, они подбежали к телу, присели и с лихорадочной торопливостью сорвали с него одежду. А затем, плюхнувшись на траву, милое семейство принялось жрать.
— О, святая Мария, помолись за нас… — пробормотал Кранц. Солдата с секундомером выворачивало. Кто-то выпустил из автомата по лужайке за границей полный магазин, и полковник смачно выругался. Когда Гилсон больше не смог смотреть на отвратительный пир, он отвел взгляд и увидел собаку. Она с радостным видом сидела на крыльце, помахивая хвостом.
— Господи, да такого быть не может! — выпалил Кранц. — Если бы в прошлом жила такая семейка людоедов, это попало бы в книги или газеты. Уж такое не могли попросту взять и забыть!
— Кончайте нести чушь! — оборвал его Гилсон. — Это не прошлое. Не знаю что, но только не прошлое. Не может этого быть. Это… не знаю, что-то другое. Иное… измерение? Иная вселенная? Выбирайте любую теорию. Альтернативные миры, вероятностные миры — называйте как хотите. И эта гадость на лужайке живет в настоящем, одновременно с нами. Проклятое заклинание Калвергаста пробило дыру в одной из этих параллелей. Так получается. Но, Боже мой, каким же адом была эволюция в том мире, чтобы породить такое? Они не люди, Кранц. В них нет даже частички людской, как бы они ни выглядели. «Веселые велосипедные прогулки…» Есть ли предел нашим заблуждениям?
Наконец семейка наелась, и все улеглись на траве с раздувшимися животами, перемазанные кровью и слизью и прикрыв отяжелевшие веки. Дети сразу заснули, а папаша, судя по его виду, погрузился в размышления. Через некоторое время он встал, собрал одежду Ривза и внимательно ее осмотрел. Потом разбудил дочь и долго ее о чём-то расспрашивал. Жестикулируя, она изобразила, как Ривз появился на лужайке, и показала пальцем, где это произошло. Взрослый задумчиво уставился в ту сторону, и на мгновение Гилсону показалось, что его безжалостные глаза смотрят прямо на него. Постояв, взрослый медленно направился к дому и скрылся внутри.
Наступила тишина, нарушаемая только постукиванием машины. Кранц начал всхлипывать, полковник монотонно ругался. Подошедшие солдаты ошеломленно молчали. «А ведь мы все перепуганы, — подумал Гилсон. — Насмерть перепуганы».
На лужайке тем временем началась гротескная пародия на картинку сборов после пикника. Малыши принесли корзину и под пристальным наблюдением двух женщин стали собирать кости и объедки. Один из них бросил кость собаке, и солдата с секундомером снова вырвало. Когда на лужайке стало чисто, корзину унесли, а взрослые вернулись в дом. Вскоре оттуда вышел папаша — уже в белом льняном костюме и с книгой в руках.
— Библия, — изумился Кранц. — Это же Библия.
— Нет, — возразил Гилсон. — У этих… тварей нет Библии. И быть не может. Это что-то другое.
Книга и в самом деле походила на Библию: переплет у нее был из черной кожи, а когда существо стало перелистывать страницы, явно отыскивая нужное место, они увидели, что страницы в ней из тонкой прочной бумаги, на какой печатают Библии. Отыскав то, что искало, существо стало громко читать вслух, четко выговаривая слова, — Гилсон понял это, даже не слыша ни звука.
— Что за чертовщиной он там занимается? — удивился вслух Гилсон. Не успел он договорить, как окно между мирами исчезло.
Не стало ни лужайки, ни дома, ни облаченного в белое чтеца. Гилсон успел заметить деревья на противоположном краю образовавшейся перед ним ямы, и тут мощный порыв ветра сбил его с ног. В воздух взметнулась пыль и мелкий мусор, потом ветер стих столь же быстро, как и возник, и мусор с шорохом и постукиванием посыпался на землю.
Облако пыли медленно оседало на землю. На месте лужайки с домом Гилсон увидел большую, строго квадратную яму со стороной около ста футов и примерно десяти футов глубиной. Дно ее было плоским, как стол. Прежде чем воздух заполнил образовавшийся вакуум, Гилсон разглядел, что стенки ямы были гладкими и прямыми, словно прорезаны в сыре острым ножом; теперь же по всему периметру начались небольшие оползни земли и гравия, и края ямы стали рваными и неровными.
Гилсон и Кранц медленно поднялись на ноги.
— Вот, кажется, и все, — сказал Гилсон. — Было и пропало. Но где же ваш домик? Где Калвергаст?
— Понятия не имею, — отозвался Кранц. — Наверное, сгинул навсегда. Хорошо хоть, что не угодил к тем тварям.
— Как вы думаете, кто они такие?
— Вы сами сказали — определенно не люди. В них меньше людского, чем у паука или устрицы. Но послушайте, Гилсон, почему они так выглядят и одеваются, почему у них такой дом?
— Если существует бесконечное количество возможных миров, то среди них отыщется любой мыслимый мир.
— Да, возможно, — с сомнением произнес Кранц. — Мы ведь ничего об этом не знаем, верно? — Он помолчал. — Это очень страшные существа, Гилсон. Малявка среагировала на появление Ривза мгновенно, даже не задумавшись. Она сразу поняла, что он чужой, и тут же уничтожила его. А ведь она еще ребенок. Пожалуй, теперь, когда окно исчезло, мы сможем считать себя в большей безопасности.
— Согласен. Но что, по-вашему, с ним произошло?
— Но это же очевидно. Они знают, как пользоваться энергией, на которую наткнулся Калвергаст. А книга… наверное, это сборник заклинаний. Должно быть, они у них вроде науки, набор проверенных и испытанных приемов. Они пользуются книгой, как привычным повседневным инструментом. И тому существу, когда у него прошло возбуждение после дармового пира, потребовалось всего минут двадцать, чтобы догадаться, как Ривз к ним попал и что следует сделать. Оно просто взяло книгу с заклинаниями, отыскало нужное (хотел бы я взглянуть на оглавление той книги) и произнесло требуемые слова. Паф! Окно закрывается, а Калвергаст исчезает неизвестно куда.
— Пожалуй, подобное возможно. Черт, даже очень возможно. Вы правы, мы и в самом деле ничего про это не знаем.
Лицо Кранца внезапно исказилось от страха:
— Гилсон, а что если… Послушайте, если он с такой легкостью закрыл окно, если он так умело манипулирует телекинетической энергией, то что мешает ему открыть другое окно и посмотреть на нас? А вдруг он уже смотрит на нас, как мы смотрели на него? Теперь-то они знают, что мы здесь. Мало ли что может взбрести им в голову? А вдруг им захочется мяса? И если они…
— Нет, — возразил Гилсон. — Исключено. Лишь слепая случайность открыла окно именно в тот мир. Калвергаст представлял результат своих действий не более, чем обезьяна, сидящая перед компьютером. И если верна теория о вероятностных мирах, то их мир лишь один среди бесконечного количества других. Даже если те существа умеют создавать новые окна, шансы на то, что они отыщут нас, бесконечно малы. Короче говоря, подобное невозможно.
— Да, да, разумеется, — благодарно поддакнул Кранц. — Конечно. Они могут целую вечность пытаться отыскать нас, но никогда не найдут. Даже если захотят. — Он на секунду задумался. — А мне кажется, они захотят. Они убили Ривза чисто рефлекторно, лишь взглянув на него. Теперь, зная что мы здесь, они попытаются до нас добраться; и если я верно оценил их мотивы, то поступить иначе они просто не сумеют.
Гилсон вспомнил глаза существа.
— Если вы правы, то я ни на секунду этому не удивлюсь, — сказал он. — А теперь нам лучше…
— Доктор Кранц! — в ужасе заорал кто-то. — ДОКТОР КРАНЦ!
Мужчины резко обернулись. Солдат с секундомером стоял, вытянув дрожащую руку. Они посмотрели в ту сторону и увидели, как над краем ямы в воздухе материализовалось что-то белое, пролетело вперед и упало рядом с другим таким же предметом. Следом вылетел третий предмет, четвертый, пятый. Все они упали на площадь примерно в квадратный метр.
— Это кости! — воскликнул Кранц. — Господи, это же кости! — Его голос дрогнул, едва не сорвавшись на истеричный визг.
— Прекратите! — гаркнул Гилсон. — Немедленно прекратите!
Они подбежали к белым предметам. Там уже сидел на корточках солдат, борясь одновременно с тошнотой и ужасом.
— Вот она, — выдавил он, показывая пальцем. — Та самая кость, которую они бросили собаке. Видите следы зубов? О, Господи! Та самая, что бросили собаке…
Гилсон понял, что существа уже открыли новое окно между мирами. Должно быть, они хорошо в таких делах разбираются, раз сработали настолько быстро. И теперь они наблюдают за ними. Но почему именно кости? Чтобы нас предупредить? Или это тест? Но если даже тест, то почему все-таки кости? Почему не камешек?.. Или не кубик льда? Наверное, чтобы оценить нашу реакцию. Посмотреть, что мы станем делать.
И что мы станем делать? Как станем защищаться от такого? Если этим существам присуще сотрудничество, то наша милая семейка, несомненно, не станет даром терять время и распространит весть о нас По всему своему миру, и в один кошмарный день миллионы этих тварей одновременно выпрыгнут из таких же окон по всему миру, внезапно заполнят его, словно облако гигантской хищной саранчи, и начнут утолять свой ненасытный голод, пока не превратят планету в заваленную костями пустыню. Так существует ли против них защита?
Кранц думал так же и дрогнувшим голосом произнес:
— Мы влипли, Гилсон, но на нашей стороне одно небольшое обстоятельство. Мы знаем, когда проклятое окно становится проницаемым, это время нам известно с точностью до секунд. Нашему правительству необходимо предупредить весь мир — через ООН или как-то иначе. В каждом населенном пункте планеты нужно установить систему предупреждения, и в опасный момент она должна подать сигнал — сиреной или колоколом. И когда раздастся сигнал, все должны хватать оружие и ждать. Если твари не появятся через пять секунд, сигнал звучит вновь и все продолжают заниматься своими делами до следующего сигнала. Это может сработать, Гилсон, но действовать нужно быстро. Через пятнадцать часов и несколько минут окно откроется вновь.
«Пятнадцать часов и двадцать минут, — подумал Гилсон, — потом пять секунд уязвимости и вновь пятнадцать часов двадцать минут до следующей смертельной опасности. И так далее… но сколько? Пока хищники не заявятся в наш мир, но этого может и не произойти (откуда нам знать, какая у них логика), или пока случайное открытие Калвергаста не будет повторено, но это опять-таки тоже может не произойти. А смогут ли люди жить в таких условиях, не сходя с ума? Вряд ли их психика выдержит ситуацию, когда все обозримое будущее превратится в непрерывную поездку на американских горках — сперва долгий спуск в долину ужаса и страха, затем краткий подъем на вершину облегчения. Будет ли функционировать разум, зная, что ему предстоит бесконечное балансирование между жуткой смертью и невыносимым напряжением? И сможет ли выжить человечество, сознавая, что у него нет твердого будущего за пределами ближайших пятнадцати часов и двадцати минут.»
И тут он с отчаянием и безнадежностью увидел, что у них нет этих пятнадцати часов и двадцати минут, нет даже часа. Что времени нет совсем. Он понял, что окно с той стороны открыто постоянно, потому что в воздухе перед ним возникли кости, тряпки и всевозможный мусор, которые шумно посыпались вниз, образовав неряшливый и зловеще многозначительный холм.
Эдуард Геворкян
В ПОИСКАХ УТРАЧЕННЫХ ВРЕМЕН
Рассказ Боба Лемана «Окно» при всей незатейливости сюжета не так прост, как может показаться знатоку фантастической литературы. При внимательном прочтении он порождает массу вопросов, на которые трудно дать однозначные ответы.
С переводом рассказа Лемана я ознакомился в процессе редакционной подготовки его к публикации. Все это время никак не мог избавиться от ощущения «уже прочитанного». Пришлось перерыть гору сборников и журналов, опросить знатоков и любителей фантастики. Втуне! И только когда рассказ уже пошел в набор — вроде бы вспомнил.
Лет десять назад я работал в одном научно-популярном журнале. Перевод пришел, кажется, по почте, как тогда говорилось, «самотеком». Тематически рассказ вполне соответствовал профилю журнала, но начальством был немедленно отвергнут. В то время еще только-только раздувались искры перестройки, но пожар свободы слова еще не полыхал. Поэтому рассказ был расценен как: а) пропаганда мистицизма, б) апологетика насилия и страха.
Самое забавное случилось потом. Я рассказал об этой истории моему бывшему сослуживцу по тому журналу, известному критику. Он сардонически ухмыльнулся и сказал, что это был совсем другой рассказ, а вовсе и не «Окно» Лемана, а меня подвела ностальгия по тем временам.
Что же касается рассказа Лемана, то даже при нынешнем половодье фантастической литературы «Окно» не теряется на фоне повестей и романов, что десятками и сотнями наименований выбрасываются на наш рынок. Рассказ задевает какие-то струны, невольно возникает раздражение — почему именно он запоминается надолго. Неожиданный кровавый финал производит, конечно, сильное впечатление, но вряд ли причина только в нем.
В чем же дело? Оригинальный сюжет? Ну, это смотря как его оценивать. Заговоры и заклинания — как совокупность неких акустических комплексов, способных воздействовать на психику и инициировать паранормальные процессы, — тема для научной фантастики вполне «родная». Что же касается фэнтези, то объяснять физический механизм действия гримуара — дело неблагодарное да и ненужное. Параллельные миры, другие измерения? Тоже мимо: чем-чем, а параллельными вселенными фантастическая литература нашпигована, как одесская колбаса салом. Да в рассказе Лемана это вовсе и не главное. Безответственная военщина, проводящая опасные эксперименты? Так на то она и военщина, чтобы на деньги мирных налогоплательщиков устраивать локальные и глобальные армагеддоны. Что не вполне обычно для американского писателя, так это объем. С таким закрутом можно было бы склепать вполне приличный роман, долго и подробно описывая приключения героев, вступивших в схватку со злыднями из иных измерений. Что, собственно говоря, с удовольствием делают зарубежные и отечественные мастера и подмастерья фантастики. Но Леман почему-то не пошел по этому пути. Возможно, его волновал не событийный ряд, уместный в фантастике в духе action, а иные материи. Когда идет пальба и рубка, то не до рассусоливания всяких там психологизмов. Бедняга Ривз, павший жертвой ностальгии по прошлому, неуместен в боевиках и триллерах.
Ностальгия. Не это ли ключевое слово к пониманию внутреннего смысла рассказа? Автор не зря так часто упоминает его, напирая на то, что именно ностальгия явилась слабым звеном человеческой психики. Именно эту слабину и нащупала семейка каннибалов, возможно, в режиме «автоматического» поиска пищи.
Слово ностальгия, как известно, восходит к греческим nostos и algos. Первое означает возвращение, второе — страдание, боль. В сумме — тоска по родине. Тоска эта порой толкает человека на самые неожиданные поступки. В итоге же долгих и мучительных странствий он возвращается на старое пепелище. Однако вернувшись к родному очагу, мы частенько обнаруживаем, что тосковали вовсе не по местам милым, а по временам былым.
Движущая сила ностальгии — это вечная тоска по Золотому Веку, неизбывная тоска по утерянному раю. Но неужели ностальгия — всего лишь хорошо замаскированный страх смерти, попытка обмануть ее, вернув прошлое хотя бы «в ландшафте»? Механизмы адаптатации человеческой психики сыграли с нами странную шутку. О прошлом мы вспоминаем как о покойнике — или хорошо или ничего. Собственно, в способности забывать — залог душевного спокойствия. Не исключено, что стартовый механизм некоторых психозов заключается именно в невозможности забыть горькие, трагические или позорные минуты жизни, в их непрестанном «прокручивании» в голове, как заевшей пластинки на позабытых ныне патефонах. Но, с другой стороны, и ностальгия, доведенная до «крайности», в свою очередь, запускает механизм эскапизма, желания уйти, убежать от действительности. А там и до аутизма рукой подать. В прекрасном рассказе А. Бестера «Время — предатель» («Если» № 1, 1991 г.) изображены судьбы людей, ностальгирующих по иным временам. Герой полагает, что родился слишком рано или слишком поздно. В финале рассказа он обретает возможность переместиться в будущее или прошлое. Он понимает всю бессмысленность своей затеи, но дело уже сделано… Весьма поучительное, надо сказать, произведение.
Ну, человек никогда не был Удовлетворен текущим днем. Животный мир, на первый взгляд, счастливо избежал ловушки ностальгии, да и вообще — памяти о прошлом, заменив ее рефлексами. Но ведь некоторые домашние животные возвращаются к дому, преодолев по незнакомой местности огромные расстояния. Тоска по «родине» или по хозяину? Да и, вообще, многие обитатели фауны предпочитают не выходить за пределы своего ареала, четко ограниченной территории, за пределами которой чувствуют себя неуютно. Может, ностальгия есть всего лишь осложненный разумом и облагороженный культурой инстинкт? Но если живность удовлетворяется перемещением в пространстве, нам оно сулит, как правило, разочарование. Мы чем-то напоминаем перелетных птиц Атлантиды — вернулись домой, а дома-то и нет!
Не исключено, что ответ на вопрос — что собой представляет психофизиологический механизм ностальгии — найдут этологи, изучающие поведение животных.
Для любителей эзотерики вполне может подойти иное объяснение. Расхожие слова о том, что тот или иной человек родился раньше (или позже) своего времени, имеют глубокий смысл. Представления о реинкарнации возникли не на пустом месте. В этом аспекте ностальгия по иным временам всего лишь след воспоминаний об иной жизни, тень былой судьбы. Но тогда возникают совершенно другие вопросы. Неудовлетворенность реальностью, тоска по инобытию, ощущение своей случайности в этом мире: что это — треволнения праздного ума или приближение к некоей страшной истине? Суть ее может заключаться в том, что нет никакого высшего предопределения, нет изначального плана, соответственно которому конкретные души «распределяются» по конкретным физическим телам. Равно же нет и кармы, своего рода «сетевого графика» перемещения душ по означенным телам. А есть некая Высшая Лотерея, где господствует случай, а не Провидение. Впрочем, идея Бога, Абсолютно Равнодушного к созданиям своим, неоднократно обыгрывалась в литературе, в том числе и фантастической. Достаточно вспомнить великолепные «Сирены титана» К. Воннегута. Надо сказать, что подобные воззрения вполне серьезно рассматриваются в рамках креационизма. Креационисты пытаются с научных позиций обосновать библейскую космогонию. Существует любопытная гипотеза о Великом Часовщике. Иными словами, наше мироздание было создано Всевышним как некий механизм, затем он был «заведен» наподобие часов и заработал, а Создатель оставил нас наедине со Вселенной, время от времени «ремонтируя» механизм или «переводя стрелки». Шестеренки такого мира одинаково перемалывают охотника и добычу, правого и виноватого.
Но так мы заберемся слишком далеко в метафизические джунгли. Вернемся к ностальгии. Итак, в нашем сознании одновременно наличествуют два поведенческих модуса. Их маркеры — «охота к перемене мест» и «дым отечества». Два импульса равно толкают человека и зверя. Один связан с инстинктом самосохранения: сиди и не рыпайся, довольствуйся тем, что в пределах досягаемости. Другой каким-то образом связан с механизмами психики, порождающими любопытство: иди вперед, рискуй, посмотри, что за горизонтом, может, тебя там ждет легкая добыча или блестящая карьера. Баланс этих разнонаправленных векторов с годами меняется. Молодняк должен способствовать экспансии вида, старейшины же — хранить опыт и беречь себя как наставников молодняка. Правда, порой некоторых старичков на склоне лет обуревает такая страсть к бродяжничеству, что ее не объяснить только лишь древними инстинктами, влекущими уйти подальше от своих, дабы они не видели твоей кончины. Может, это хорошо законспирированные мутанты, движимые некоей древней программой, загнанной глубоко в подсознание? Может, их влечет тоска по утерянной навсегда исторической родине — Атлантиде, Гиперборее, Лемурии…
В этом смысле вполне очевиден геополитический аспект ностальгии. Хитроумные политики и ловцы электоральных душ знают, что именно тоска по историческим родинам, исконным территориям и утерянным корням позволяет иногда эксплуатировать ностальгические составляющие массового сознания в самых что ни на есть конкретных и, как правило, корыстных целях. Однако можно ли утверждать, что народы, обращенные в будущее, — выигрывают, в прошлое — обречены на ностальгию? Где грань между социальной адаптатацией и родовым беспамятством? Превращение «футуриста» в манкурта может произойти в одно мгновение. Но не будем о грустном.
А вот кто регулярно играет на ностальгических струнах и при этом неплохо зарабатывает — так это писатели-фантасты. Что греха таить, в массе своей фантастическая литература — это приют типичного аутсайдера. Приключения в иных мирах и временах, путешествие в неведомые и опасные земли, населенные красотками и чудовищами в пропорции один к трем, звездные битвы галактических империй, зов бездны и рокот вечности… Для юношества вполне полезное чтение, прививает вкус к новым идеям или знакомит со старыми мифами. Но если кто-то всерьез и надолго «заболел» фантастикой, значит, тому прямая дорога в фанаты или писатели. И в этом нет ничего плохого. Что же касается «Окна», то финал, традиционный для алармического направления в фантастике, все же оставляет читателя в легком недоумении. Автор явно недооценивает достижения боевой психотехники. Подумаешь, каннибалы! Вместо того, чтобы посыпать главу пеплом и причитать, персонажам следовало бы успокоиться и сообразить, что не всяк зверь на ловца бежит, а порой ходит по кругу, заманивая охотника в его же капканы. Роющий яму в нее да попадет.
Так вот, для начала попытаемся выяснить, по каким временам тоскует адская семейка из рассказа Лемана…
ФАКТЫ
Бактерия Haemophilus influenzae стала первым самостоятельным живым организмом, чья генетическая информация расшифрована целиком и полностью: исследователи из Institute for Genomic Research (США) безупречно определили схему расположения 1 800 ООО пар оснований. У бактерии оказалось 1743 гена, и функции далеко не всех из них понятны. Ускорить построение схемы помогла новейшая компьютерная технология, благодаря которой отдельные фрагменты сей генетической головоломки можно было переставлять в любом желаемом порядке. «В следующий раз у нас получится гораздо быстрее», — пообещал директор института Крейг Вентер. Кстати, в том же научном учреждении ведутся работы по грандиозному проекту «Геном человека». Оптимисты утверждают, что завершение проекта к началу будущего тысячелетия приведет к решающему прорыву в области медицины и здравоохранения. Пессимисты полагают, что будет дан старт гонке «генетического оружия». Впрочем, на то они и пессимисты…
Далеко не всем нравится счищать кожуру с апельсинов или грейпфрутов! Что ж, на радость привередам биологи-исследователи из Флориды разработали процедуру массового «пилинга» цитрусовых… Суть ее такова: кожицу плодов предварительно надрезают, а затем погружают фрукты в специальный раствор, содержащий пектиназу — природный фермент, добываемый из грибов; последний активно разрушает пектиновые волокна, скрепляющие кожуру с плодом, так что снять ее не составляет никакого труда.
Поделиться книгой: