Помоги проекту - поделись книгой:
— Собственно, почему бы и нет?.. — помыслил он вслух. — Тогда все становится еще забавнее. Мы прикидываемся андроидами, а андроид прикидывается…
— Да не может такого быть! — сказал я в сердцах. — Ну ладно, лохматые не различают, кто где. Но чтобы мы сами так пролетели с Обмылком…
— Запросто! — заверил Лёха. — Лексикон его — триста слов. Ну, может, чуть больше… Как он отвечает на вопросы, ты знаешь. А что под шпану косит подворотную… Так это, согласись, самая простая форма поведения!
Я брел и горестно размышлял о том, что унизить можно лишь того, в ком сохранилась хотя бы крупица собственного достоинства. Унижен — стало быть, человек достойный… Но куда ж еще дальше-то унижать?..
В молчании добрались до футляра.
— Присаживайся, — пригласил Лёха, и уселись мы рядышком на холодную крышку. Мох, конечно, теплее, но он колкий.
— Выпить нет? — спросил я.
— Выпить — это к Вадиму, — отозвался он. — Честно говоря, сам я с Обмылка еще ничего не стребовал… Не знаю почему.
— Как бы все это проверить?.. — сказал я в тоске.
— Ты о свалке или?..
— О свалке. Бог с ним с Обмылком…
— Самое простое — прикинуться не подлежащим восстановлению. Только кто ж на это решится?
— Страшно?
— Страшно, — согласился Алексей, но с такой легкостью, что ему опять-таки не верилось.
И я вдруг почувствовал себя совершенно опустошенным. Слез с крышки, оглядел безнадежную нашу муть.
— Пойду все-таки к Лере схожу.
Лёха не стал меня удерживать.
— Сходи, — понимающе глядя, сказал он. — Если что серьезное — свистни…
На сей раз Лерин футляр был раскрыт. Сама она спала. Я склонился над ее похожим на посмертную гипсовую маску лицом и почувствовал легкий запах коньяка. Тоже выход.
Наладчик-андроид, контрабандой проносящий спиртное сотрудникам-людям… Дикость какая-то. В башке не укладывается. Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Это же все равно что вовремя сменить смазку. А иначе станок просто выйдет из строя…
Возращаться к Лёхе не хотелось. Пошел к себе, улегся в свою выемку и попытался осмыслить хотя бы часть обрушившихся на меня сведений.
Плохо, что в ремонте мне еще пребывать долго. Поломка-то нешуточная…
Все-таки изгнание людей из рая не было, на мой взгляд, карой. Наоборот! Если ты вкусил плода с древа познания, сравнялся разумом с Богом, а делать тебе при этом абсолютно нечего… Подумаешь так, подумаешь, осознаешь собственное ничтожество, бессилие, недолговечность, да и повесишься на первом суку… И что оставалось Всевышнему? Только одно — выгнать Адама с Евой в неплодородные земли, где думать им будет некогда. Трудиться надо! Хлеб свой в поте лица добывать…
А тут лежишь-лежишь, и того… ан и вольнодумец…
Пытаюсь взглянуть на себя глазами Мымры — или что у нее вместо глаз? Не представляю, как они вообще воспринимают окружающее. Зрения нет, слуха, судя по всему, тоже… Ни к чему не прикасаются, даже к почве — я нарочно смотрел: там зазор между нижними лианами и мхом, небольшой, но зазор. Короче, просто висят в воздухе. А коли так, то, стало быть, и осязание им ни к чему. Вкус? Для вкуса рот необходим, язык и прочее… Ну и совершенно точно, что с нюхом у них совсем никак, иначе бы они в два счета подловили Валерию с ее куревом. При их-то боязни возгорания!
Тем не менее Мымра безошибочно угадывает, правильно или неправильно я выполнил команду. Видимо, шестое чувство, взамен наших пяти.
Каков же я, однако, в представлении Мымры? Перебираю все ее страхи — и содрогаюсь. Злобное, маленькое, уродливое существо, думающее только о том, как бы улучить момент и поджечь, испепелить, уничтожить. Несправедливо…
Да? Несправедливо? Ты уверен в этом, Володенька Турухин? А вспомни-ка историю своего рода-племени! Пожары и пепелища. Одни пожары и пепелища… Ну да, ну да, имеются еще в наличии пирамиды, греческие акрополи, римские акведуки… Моны Лизы, скрипки Страдивари… Все то, короче, что по каким-либо причинам не удалось сжечь или разнести по камушку. До поры до времени… Карфаген должен быть разрушен. А иначе Риму не жить… Так мы относимся к себе подобным…
А к неподобным? Вот существовали когда-то на планете Земля такие негуманоиды — мамонты назывались. Интересно, что они о нас думали, проваливаясь в вырытые нами ямы на вбитые нами колья?..
А у Лёхи, по-моему, какая-то извращенная форма гуманизма. Гуманоиды всех планет, объединяйтесь! Нет, не понимаю. Ну нелюди, ну… Можно подумать, это нелюди нас вербовали, это нелюди загнали нас сюда и развели как последних лохов! На мой взгляд, единственное, что можно вменить в вину лохматым, — сам факт покупки. Создали спрос — вот тебе и предложение…
Да, но на кой мы им черт нужны? Тут я теряюсь, тут я до сих пор не знаю, что и предположить…
С освещением здешним тоже не все ясно. Точнее — не ясно ничего. Зачем вообще освещение, если нет глаз? Напрашивается вывод, что сумрачный полусвет лохматым не нужен — они, судя по всему, и в темноте прекрасно ориентируются. А нужен он нам, андроидам, чтобы могли различать команды.
Видишь теперь, сколько с тобой хлопот, Володенька Турухин? Осознай и возгордись…
Хотя нет, повремени. Похоже, что гордиться все-таки нечем… Как ты тогда объяснишь столь быструю смену дня и ночи? И почему работать приходится в более темных сумерках, а отдыхать в более светлых? Допустим, яркий свет лохматым неприятен или даже вреден, но сутки-то зачем укорочены?
Проще всего, конечно, предположить, что подобные условия создавались не для человека, а для андроида. Нежный, видать, механизм, капризный… Подавай ему оптимальный режим, температуру, влажность, освещение… То ли дело мы, нелицензионные! И в Сибири выживем, и в Каракумах. Нужда припрет — любую команду поймем на любом языке. Поймем даже то, что нам и понимать-то не положено.
А они нас понимают? Как растолковать Мымре, что не все гуманоиды сволочи, что я, например, не люблю оружия, что хищная его красота кажется мне противоестественной?..
И приходит в голову совершенно бредовая идея. Помните, с древних времен то один, то другой безумец пытался обучить обезьян человеческой речи? Естественно, ничего не получалось, потому что как ты их обучишь, если нет речевого аппарата? А в двадцатом веке кто-то попробовал применить жесты — упрощенный язык глухонемых. И, как выяснилось, шимпанзе и гориллы запросто его освоили. Общаются вовсю с людьми, друг с другом…
Вот я и думаю: а вдруг с нами тут хотят проделать то же самое, что мы проделали с обезьянами? Щупальцев у нас нет — и приходится работать по упрощенной схеме: присел на корточки, взялся левой рукой за правое ухо…
Но если так, то жизнь вновь обретает смысл.
Оставаться наедине с такими догадками было свыше моих сил. Требовался собеседник. Вылез я из футляра и снова поперся к Лёхе. Пришел, высказался. Сбивчивую мою речь Алексей воспринял с нескрываемым сомнением.
— Остроумно, — кисло признал он. — Местами даже блестяще. Только, знаешь, как-то слишком уж… лестно… Я бы даже сказал, благородно…
— Что ж тут благородного? — Я даже опешил слегка. — Мы, получается, в роли обезьян выступаем…
— Я не про нас, — пояснил Лёха. — Я про лохматых. У меня привычка готовиться к худшему, а в твоей трактовке они предстают этакими благодетелями… филантропами…
— По-моему, ты просто ксенофоб, — брякнул я. — Ненавидишь то, чего не можешь понять…
Алексей поморщился.
— Да не то чтобы ненавижу… Скорее, опасаюсь. На всякий случай… И неувязочки кое-какие смущают.
— Например?
— Ты говоришь, учат нас своему языку… Кого нас? Андроидов?
— Н-ну… может быть, хотят выйти через андроидов на обмылков?..
— Ты же сказал, что Обмылок сам андроид.
— Нет, я имел в виду… на производителей андроидов…
— Так давно уже вышли! Раз торгуют между собой, воюют…
Загнал в тупик играючи. Вообще-то было у меня в запасе еще одно соображение, но, во-первых, глуповатенькое, во-вторых, услышанное от Вадима, в-третьих, выскажи я нечто подобное, Лёха бы объявил, что я окончательно продался лохматым. Тем не менее решился:
— А если они знают, кто мы такие?
— То есть?
— Если они знают, что никакие мы не андроиды, что все это просто афера… Что ж они, железяку от человека не отличат?..
— Железяку отличат, — хладнокровно согласился Алексей. — А биоробота — не знаю…
Внезапно меня озарило:
— Да, может, они сами Обмылка и перепрограммировали, чтобы он им людей сюда поставлял…
Лёха смотрел на меня, вздернув голые брови.
— Да-а… — с уважением протянул он. — Виртуозно выкрутился, ничего не скажешь… Молодец!
Тем временем прямо перед нами в сереньком мареве замаячила, зашаталась колоссальная расплывчатая фигура.
— Лера, — уверенно определил Алексей — и ошибся.
Белесая фигура приблизилась и съежилась в Вадима. За правым ухом — спичка, в руке — фляжка.
— У, лодыри! — укоризненно вымолвил он, подойдя и со стуком поставив ношу на крышку. — Все в ремонте, один Вадик за вас паши!
— Ну, неправда ваша, дяденька! — возразил ему Лёха. — Это Володя с Лерой дефектными прикинулись, а я уж так, под раздачу попал…
Должно быть, Вадим был уже в курсе моих подвигов — покосился, неодобрительно покачал головой. Дескать, от кого от кого, а от тебя, Володя, я такого грубого нарушения трудовой дисциплины не ожидал. С кем же это он успел побеседовать? С Лерой — вряд ли. Значит, с Лёхой. Не с Обмылком же…
— Тут наш Вован новую версию выдвинул, — осклабившись, известил Алексей. — По-моему, она тебе, Вадик, должна понравиться… Каждая наша поза — это буковка их языка. Грамоте нас, темных, учат. Скоро с лохматыми болтать начнем… хореографически…
Я тоже думал, что Вадим обрадуется. Ничуть не бывало. Насупился, кашлянул.
— Опять ноль на ноль делите, — проворчал он. — Ноль поделить на ноль — что будет?
— По-моему, бесконечность, — сказал Лёха.
— Ноль будет! — отрубил Вадим, и видно было, что лучше с ним по этому поводу не спорить. Как, впрочем, и по любому другому поводу. — Станут они тут с нами разговаривать…
Да, пожалуй, Алексей не такой уж глубокий психолог, каким пытается казаться. При том, конечно, условии, что он действительно хотел привести собеседника в хорошее настроение. Можно было бы и сообразить: если работа наша на самом деле — учеба, то Вадим неминуемо оказывается двоечником.
Заложенная за ухо спичка пискнула по-мышиному, и половина обиженного лица окрасилась синим. Как у клоуна.
— Вот, — с упреком сказал Вадим. — Вы тут прохлаждаетесь, а я за вас трудись…
Повернулся и двинулся прочь.
— Фляжку забыл, — окликнул Лёха.
Вадим лишь рукой махнул:
— Пользуйтесь… Глотнуть оставьте.
Хороший он все-таки мужик. Простоватый, но хороший.
— Уважает Вадик лохматых… — несколько глумливо произнес Алексей, когда муть окончательно поглотила вздувшийся белесый силуэт. — Шибко уважает… Не дай бог что стрясется, жизнь за них положит, себя не пощадит…
— Пожалуй… — согласился я, наблюдая, как мой собеседник сноровисто свинчивает откидную крышечку фляжки. Потом спохватился: — Позволь! А что тут может стрястись?
— Ну мало ли… — с загадочным видом отозвался он.
Глава 10. Муть
— Ничего вы в нашей осени не смыслите, — сказал я, вернувшись неделю спустя. — У нас полутона, нюансы. А у вас — как пьяный маляр красок наляпал.
Сильно обиделась. Неделю не разговаривали.
Сам не знаю, как и когда это началось, но родная муть стала потихоньку обретать цвета. Она уже не кажется мне мертвенной, уныло-серой. Просто смотреть надо умеючи: приостановись, вникни, потом отшагни тихонько в сторону — и ты увидишь, как серебристо-сизый мазок, изогнувшись, вбирает в себя лимонный оттенок. Говорят, именно так пишут акварели: нанесут капельку, выждут, пока подсохнет, и только потом кладут на нее другую. А иначе не возникнет ощущения глубины.
Страшилки — вообще нечто удивительное. Потрясающая графика, причем меняется через каждые полшажка. Я теперь не хожу, я теперь глазею. Как в Эрмитаже. Как в осеннем (линялом) парке.
Суматоха, вызванная моими выходками, улеглась и забылась. От Обмылка, разумеется, влетело, ну да это дело привычное. Кстати, пользуясь случаем, попробовал его расколоть. Взять на пушку.
— Обмылок! — прямо сказал я ему. — Ты андроид?
— От андроида слышу! — без запинки огрызнулся он.
Думаете, я от него отстал? Черта с два! Распоясался Володенька Турухин, разнуздался…
— А на свалке ты давно был?
— Только что оттуда…
Вот тут я, честно говоря, малость струхнул. Не ждал столь откровенного ответа. Значит, не просто слухи, значит, свалка и впрямь существует. Единственное, что утешало: андроид он, не андроид, но раз бывает на свалке регулярно и, главное, возвращается невредимым, то, стало быть, не так уж она и страшна, эта свалка, как ее малюют…
— И как там? — спросил я с опаской.
— Как в Норвегии… — спесиво отозвался Обмылок. — Кому хрен, кому привилегии…
Где же он, интересно, этакую фразочку подцепил? Ни разу ни от кого не слышал ничего подобного… Я понимаю, что Норвегия приплетена для рифмы. И тем не менее… Как в Норвегии?..
Поделиться книгой: