Сен-Жермен

Что, если мне не повезет и я вновь повстречаю какого-нибудь выжившего знакомого? Из тех последних, с которыми виделся до революции. После бегства из Франции в восемьдесят восьмом году я прекратил всякую публичную деятельность, перестал бывать в обществе, никогда больше не назывался Сен-Жерменом и прочими именами, имевшими хотя относительную связь с прежними путешествиями. Встречи с людьми, которые знали меня раньше, буквально ужасают меня. Вспомнилась графиня де Жанлис, с которой лицом к лицу столкнулся в кулуарах Венского конгресса.[129] Когда это было?.. В 1815 году. Её испуг и прихлынувшая следом радость, желание тут же, в короткой беседе выяснить, как мне удалось сохранить цветущий вид, привели меня в полуобморочное состояние.

Сердцебиение вконец обессилило его, не помогли ни колдовские слова, ни укрощение чакр. Граф расплескал волшебный эликсир по столу, залил шипучим напитком кипу чистой бумаги…

Глава 3

Граф Сен-Жермен прибыл в Париж в начале лета 1837 года. В отеле записался англичанином, майором Фрезером. Апартаменты снял богатые… Отсюда послал весточку лорду Честеру, что ожидает рекомендованного ему секретаря. Срок пребывания в городе зависел от того, как скоро нужный ему человек прибудет в столицу Франции.

На удивление легко, даже с некоторым романтическим настроем он перенес путешествие. Следовал кружным путем, через Венецию, Геную, Лион, удивлялся новой моде, превратившей мужчин в подобие птиц с черными спинами и белой грудкой. Или котов, напяливших на головы уродливые напоминающие печные трубы шляпы. Вот кому небрежный и поэтичный стиль был к лицу, так это женщинам. Платья заметно укоротились, стали уже, талии современные красотки по-прежнему предпочитали завышать — подобная преемственность пришлась графу по сердцу. Одобрил он и обилие шарфов, шалей, пелерин. Шарфы теперь носили не на плечах, а опущенными сзади до пояса, спереди же их перекидывали на согнутые в локтях руки. Изысканная небрежность в одежде, легкомысленные локоны, шляпки-кибитки — все это доставляло графу истинное наслаждение. Газеты он просматривал мельком. По примеру Шамсоллы быстро сосчитал наиболее часто употребляемые слова, и на основе этого опыта сделал вывод, что нынешнее поколение интересуется, прежде всего, прогрессом, а затем капиталом.

В Париж фиакр въехал поздней ночью, только на следующий день ближе к полудню граф вышел на улицу. В ту же минуту город встал перед ним и зычно объявил: «Это я!». Многоголосый шум совершенно лишил его слуха. По узкой грязной улице Сен-Оноре разъезжали омнибусы, оттесняя прохожих на крохотные короче воробьиного скока тротуары. Высокие-высокие дома с зауженными окнами были от земли до чердачных люкарн[130] увешаны разноцветными надписями золотистыми, фиолетовыми, сиреневыми и так любимыми парижанами алыми и голубыми. Витрины магазинов заблистали множеством товаров, заманчиво разложенных за стеклом. Куда ни взгляни, повсюду пещеры, полные сокровищ. Многочисленные кафе привлекали роскошью столов и букетами ароматов. В первые мгновения Сен-Жермен ощутил растерянность, когда же проехавший дилижанс окатил его грязью с ног до головы, он едва не бросился бежать. Если бы не Карл, рослый пожилой немец, служивший у него камердинером, граф вряд ли сумел совладать с собой.

Кое-как счистив налипшие мокрые комки, прижимаясь к стенам домов, они добрались до Королевского моста. Здесь граф передохнул и, опершись локтями о перила, осмотрелся. Справа на реку надвигался тяжелый регулярный Лувр, длинной галереей соединявшийся с Тюильри. За дворцом сплошными купами деревьев, прямыми аллеями и обширными прямоугольными клумбами был виден сад. В той же стороне блистал Лукнорский обелиск, и уже намеком, рядами каштанов, угадывались Елисейские поля, оканчивающиеся вершиной триумфальной арки Наполеона, напоминавшей площадку для обзора.

С левой, южной, стороны город охраняли два исполинских купола дома Инвалидов и Пантеона. Развернувшись, уже с сильным волнением сердца, граф окинул взором островерхие крыши острова Ситэ — колыбель этого города. Над ними возвышались две башни Собора Парижской Богоматери.

Теперь граф испытывал томительное удовлетворение. Это был Париж! Его город!.. Сен-Жермен всегда испытывал к нему нежность. После обеда граф наконец отважился выйти на вечернюю прогулку по бульварам. В компании с Карлом добрался до заставы Сен-Мартен, через которую они когда-то спешно удирали из Парижа. Отсюда спустились к башне Сен-Жак, перешли Сену, здесь, на левой стороне, Сен-Жермен заказал в ближайшей церкви поминовение по рабу божьему Жаку-Шамсолле-Ицхаку. Вернувшись в отель, испытал аппетит. Сытно пообедал — съел два стебелька спаржи и с бокалом эликсира в руке сел у раскрытого окна.

Слуга доставил вечернюю почту. Английский друг извещал, что рекомендованный им молодой человек по имени Джонатан Уиздом через несколько дней отправится в путь. Он работал у Честера в семейной библиотеке и проявил себя знающим и толковым парнем. По крайней мере, составленный им каталог отвечает всем требованиям библиотечного дела. Мистер Уиздом, писал далее лорд Честер, отметил, что более обширной библиотеки ему не приходилось встречать. В ней не хватает только одной-единственной рукописи — воспоминаний графа Сен-Жермена, и старый друг и последователь надеется, что когда-нибудь он будет обладать этой ценнейшей книгой. В значении этого труда лорд Честер не сомневался и давал слово джентльмена, заверенное королевским нотариусом, что условия хранения этих воспоминаний будут соблюдены неукоснительно и в полном соответствиями с уже высказанными пожеланиями графа. Никто не сможет взглянуть в них, пока не минет ста лет с момента получения книги. Об этом будет сделано соответствующее распоряжение, заверенное опять же королевским нотариусом. Специальное же обращение графа и патриарха общества вольных каменщиков, если таковое последует, будет доведено до сведения немногих высших руководителей братства.

«Не сомневаюсь, — писал лорд Честер, — что ваше послание станет краеугольным камнем, основополагающей тайной и указанием к действию для многих и многих поколений людей, не равнодушных к свободной, несущей свет мысли. Если я, снабжая вас изданиями, в которых так или иначе характеризуется наше братство, сознательно делал упор на широту издаваемой литературы, на, если можно так выразиться, его публичный образ, то в письме могу искренне заверить, что никто из серьезных вольных каменщиков не верит в реальное существование Хирама. Это не более, чем символ преемственности тайного здания, некая мистическая осененность нашего дела. Я всегда был согласен с вами, что практическая работа — самый важный наш вклад в распространении дорогих для нас тайн. Один приют для беспризорных детей стоит сотен легенд, в этом я всецело согласен с вами, но что такое один приют на весь Лондон!

Дело даже не в нехватке средств, а в недоборе нравственно излечимых людей. Большинство из нас гнусно искалечены ещё в детстве. Кто богатством, кто бедностью, кто отсутствие образования, а кто и его избытком. Но, прежде всего, воинствующим бескультурьем! Кроме того в обществе не хватает грамотных в вопросах делания (making) добра учителей и просто отзывчивых, уважающих детей наставников. Будем надеяться, что наши тайны помогут найти и воспитать достойных наследников нашего дела».

Сен-Жермен остался равнодушным к письму старого товарища. Он собственно сделал в этой жизни все, что мог, оставалось закончить воспоминания и добраться до Индии. В этом ему должен был помочь некий Джонатан Уиздом.

Слежку за собой граф Сен-Жермен почувствовал спустя несколько дней после приезда в Париж. В городе цвели каштаны, и дурманящий воздух порой заставлял старика обходить бульвары и выбирать маршруты прогулок в зависимости от направления ветра. Ни разу за все это время он не встретил знакомого лица. Толпа, заполнившая улицы, была молода, странно одета, задириста, криклива. От этих свежих, нередко румяных лиц исходила привораживающая сила. Графа тянуло к старикам. С большим трудом ему приходилось удерживать себя, чтобы не вступить в разговор с каким-нибудь древним подагриком. Ему не терпелось быть представленным одной из юных особ, которые в компании с молодыми людьми прогуливались на Елисейских полях.

Париж на диво быстро излечил его от мизантропии. Теперь Сен-Жермен крепко спал от зари до зари. Редкие сновидения были легки и приятны, не мучили провидческой нагрузкой, знакомством с нарождающимися младенцами, будущими деятелями эпохи. Чаще стала являться мать, мерещились её руки. Однажды ему досталось испытать счастье полета — это было такое наслаждение! Неужели природа решила добавить ему рост или наградить пышной шевелюрой?.. Налетавшись, граф окончательно повеселел. Радость не мог испортить и некий малый в мышастом фраке, в цилиндре, вооруженный увесистой тростью с металлическим набалдашником, время от времени сопровождавший его в прогулках по городу. Держался он далеко позади, старался не попадаться на глаза. Граф между делом спросил у портье — не интересовался ли кто-нибудь его именем, целью приезда, местом, откуда он прибыл в Париж. Тот подтвердил, что некий господин попытался выяснить кое-какие подробности о майоре Фрезере, но — портье иронически усмехнулся и заявил: «…он ушел ни с чем. Не в правилах нашего отеля подвергать господ постояльцев ненужным хлопотам».

Сен-Жермен в свою очередь навел справки о неизвестном соглядатае и обнаружил, что тот является известным частным детективом. Положение становилось занятным.

Из устных воспоминаний барона Ф.:

Вообразите мое удивление, когда в Тюильри я нос к носу столкнулся… с кем бы вы думали? С самим графом Сен-Жерменом! Я не поверил своим глазам. И кто бы поверил, повстречав человека, которого уже успели два раза похоронить, более десятка раз воскресить, встречать в девяносто втором, третьем, четвертом, девяносто шестом году, на протяжении десятка лет существования империи и затем во время реставрации. Мадам Жанлис изумилась, увидев его на Венском конгрессе в пятнадцатом году. Графиня д'Адемар по секрету призналась мне, что в последний раз ей довелось свидеться с ним в двадцатом, в канун убийства герцога Беррийского…

Теперь пришел мой черед? Признаться, я не мог справиться с расходившимся сердцем. Это вредно в моем возрасте, но любопытство — ах, этот пожирающий изнутри интерес! — перевесили все доводы разума. Слава Богу, давний опыт государственной службы, высокие посты, которые я занимал в царствование несчастного Людовика, в славные годы империи, во времена торжествующего Луи-реставратора научили меня не спешить и не терять голову в щекотливых обстоятельствах.

Сен-Жермен интересовал меня не только потому, что в молодости мне приходилось встречаться с ним, но и по причине его замечательной осведомленности в тайнах европейской дипломатии по крайней мере второй половины восемнадцатого и начала этого века. Кроме того, он много видел, часто путешествовал и, если бы мне удалось использовать его как негласного консультанта, мои записки приобрели бы необходимую глубину и блеск. В случае его отказа сам факт встречи и запись беседы с человеком-фантомом могли стать той самой изюминкой, которая придала бы моему труду уникальную историческую ценность. Ведь по свидетельству графини д'Адемар этот таинственный граф ещё в начале восемнадцатого столетия выглядел сорокалетним зрелым мужчиной. Даже если дело кончится разоблачением очередного самозванца, все равно моя попытка отыскать истину имела бы большой успех в обществе. Уж кто-кто, а я имею опыт в обращении с подобными шарлатанами.

С господином Сен-Жерменом у меня старые счеты. Помнится, в восемьдесят восьмом году ему удалось ускользнуть от меня через бельгийскую границу. Тогда мои храбрецы сумели подстрелить его кучера. После разноса, который устроили мне первый министр Морепа и Тиру-де-Крон, отличавшийся замечательной неспособностью к делам; после того, как меня нагло выперли в отставку — правда, на очень короткий срок — я лично побывал на могиле этого странного кучера. Должен признать, что факт его смерти и похорон сомнений не вызывает. Священник продемонстрировал мне запись в церковной книге, показал могилу, сообщил, что сам служил мессу. Удивительным было имя, под которым погибший был занесен в церковную книгу — Ицхак-Шамсолла-Жак.

После той неудачи на границе поиски этого типа, графа Сен-Жермена, стали для меня бесплатным развлечением. Я собрал богатую коллекцию всяких свидетельств о его жизненном пути: отрывки из воспоминаний, где упоминается этот авантюрист, письма, которые я отыскал в архиве — особенно бурно эта переписка проходила в начале шестидесятых годов прошлого века, когда граф пытался организовать мирные переговоры между Англией и Францией, — прочие документы, относящиеся к его научным изысканиям, которые скорее следует отнести к чудесам. Эту коллекцию начал собирать небезызвестный граф Морепа. После его смерти во исполнение воли бывшего министра она досталась мне. Во время наполеоновских войн я уже сознательно отыскивал свидетельства и письма в государственных и частных архивах — благо, в ту пору руки у меня были развязаны. Чуть кто пикнет — сразу в Кайену, в каторжную тюрьму… С годами, понятно, втянулся, сумел оценить глубину страсти, владевшую помыслами Морепа. Сам почувствовал интерес… Нельзя сказать, что материал подобрался обширный, его скорее можно назвать впечатляющим. Этот человек владел всеми мыслимыми и немыслимыми искусствами. Самое непонятное, по крайней мере для меня, заключалось в том, что освоить их — например, игру на скрипке — просто невозможно без изнурительного, ежедневного труда. Я готов согласиться, что на земле, возможно, каждый год появляется множество малолетних виртуозов таких, например, как господин Моцарт, дававший концерты в Версале в пятилетнем возрасте, но вообразить, что существует человек, оказавшийся Моцартом во всех сферах деятельности, с которыми он соприкасался, было трудно. Даже для меня. От этого буквально озноб дерет по коже. Хотя, с другой стороны, для человека способного, толкового, уверенного в себе, преград в этом мире не существует. Авантюристы порой оказываются такими выдумщиками!.. Сразиться с подобным противником — это же просто невероятная удача, тем более, что, судя по отзывам, граф Сен-Жермен вполне порядочный и благородный человек. Происхождение его высоко… У меня нет и никогда не было привычки подолгу размышлять. Сомнения, философствование не моя стихия. Во время революции я нашел применение своим талантам, и если мой шеф, господин Фуше,[131] считал себя великим умником, способным выскользнуть из любых силков, то я без похвальбы могу признаться, что, исполняя тот же самый фокус, я ещё сумел и приумножить свое состояние.

Я не могу пожаловаться на судьбу. В конце жизни она подкинула мне занятную шараду. Будет чем скрасить свой досуг.

Мой слуга, которого сразу после неожиданной встречи с Сен-Жерменом, я послал по его следу, обнаружил, что воскресший граф поселился в одном из отелей на Риволи. Через подставное лицо я нанял лучшего парижского частного сыщика, человека, который многим мне обязан… Тот энергично взялся за дело, однако вскоре увяз напрочь. Единственное, что ему удалось разузнать, это то, что майор Фрезер, выдающий себя за англичанина, таковым не является и обладает неограниченными средствами к существованию. Он держит слугу и нанятого кучера с экипажем.

Не густо.

Скоро наступил день, когда мне самому пришлось размять старые косточки. Однажды, дождавшись, когда Сен-Жермен, как обычно устроится на террасе Тюильри и примется изучать публику, я сел рядом с ним. Мы познакомились. Я назвался подлинным именем, сосед отрекомендовался майором Фрезером. Удивительное дело — вечером, в домашней обстановке, разглядывая себя в зеркале, я обнаружил, что в свои шестьдесят девять лет выгляжу куда дряхлее, чем этот уникальный шарлатан в свои сто пятьдесят.

Итак, после не привлекающего внимания внешнего осмотра я должен был признать, что передо мной действительно небезызвестный граф Сен-Жермен. Уши, нос, форма губ, манера держаться, даже его знаменитая легкая улыбка сходилось все. У меня прекрасная память на лица и описания, к тому же у меня в коллекции есть его изображения…

Мы с майором Фрезером разговорились. Узнал он меня или нет, сказать не могу, однако в моем присутствии чудо-человек держался свободно, доброжелательно, беседовал без всякого наигрыша. В этом меня не проведешь. Мы встретились на следующий день, потом ещё через три дня в ресторане у Вефура, где вместе поужинали. Он действительно был замечательно осведомлен в тайнах европейских дворов. Полученные мною со стороны сведения подтверждали, что, будучи масоном, стоявшим у истоков этого общества, Сен-Жермен и в ложах слыл за личность легендарную. Но не у всех. В своей большей части нынешние вольные каменщики считали унизительным для славы их ордена «приплетать к его тысячелетней истории таких отъявленных мошенников, как Калиостро и Сен-Жермен».

Такова человеческая благодарность — я никогда не обманывался на этот счет… К сожалению, я тоже имею честь состоять в одной из лож. В первые годы империи министр полиции приставил меня вместе с господином Камбасересом[132] к обществу вольных каменщиков для наблюдения и предупреждения их действий, если они попытаются перейти рамки дозволенного. С тех пор, удалившись от дел, я уже по привычке посещаю наши напыщенные мистические сборища. Теперь, в отличие от прежних «героических» лет, когда существовало всего три ступени посвящения, в нашей среде количество всевозможных званий, титулов, степеней, градусов превзошло все разумные пределы. Все эти буржуа, набившие мошну во время императорских войн и теперь отправившиеся на охоту за титулами, связями, дружбой и покровительством сильных мира сего, произвели полный переворот в устройстве лож. Я всегда был равнодушен к чинам, предпочитаю капитал. Готов признать, что изначальные цели вольных каменщиков достойны уважения. Я сам во многом разделяю их веру в необходимость нравственной трансформации человечества, но не посредством же введения все новых и новых степеней!

О чем бы я не заговаривал с Сен-Жерменом, наша беседа постоянно скатывалась к прошлому. Вот ещё одна приметная черточка из составленного мной секретного описания этого «чудо-человека» — более интересного рассказчика мне до сих пор не доводилось встречать. Даже наглец и краснобай Казанова, ныне неукротимо перелицовывающий свою биографию с целью добавления любовниц и улучшения их породы и титулов, в чем он определенно теряет чувство меры и, я бы сказал, рассудок, — и тот слушал графа, раскрыв рот.

Сен-Жермен не потерял и капельки своего искусства увлекать слушателя разговором. Стараюсь записывать дословно… Вчера мы вновь обратились к былому…

— Да, мой молодой друг, когда-то этот зал знавал лучшие времена. Я имею в виду не кухню и не количество посетителей, а публику, которая бывала здесь.

— Все изменилось после Конвента, — согласился я.

— Да, после Конвента все изменилось. Говорят, что именно здесь якобинцы намеревались устроить свой клуб, с тех пор эти стены выглядят совсем по-другому. Они словно пропитались кровью… Вас порой не душат воспоминания, мой друг? — неожиданно спросил Сен-Жермен.

— Я не так много грешил, чтобы просыпаться в холодном поту или усердно каяться. Тем не менее я согласен с вами — становится грустно, когда вспоминаешь, какое это было уютное местечко. Когда-то я встречал здесь самого маркиза де Буафи. Он приходил сюда со своим кузеном.

— У маркиза было два кузена, вы имеете в виду Анри? — уточнил граф.

— Нет, старшего. Его отец или дед в начале прошлого столетия, кажется, возглавлял парижскую полицию.

— Это был его дед, Федо де Марвиль, секретарь Парижского парламента. Когда его назначили генерал-лейтенантом полиции — это случилось в 1740 году, — он занимал место рекстмейстера. Удивительно тонкий был законник, имел склонность к хорошей шутке. Был дружен с принцем Конти.[133] Еще тем, старым…

Я вопросительно изогнул бровь, тем самым показывая, что жду продолжения рассказа. Более всего на свете меня пугала собственная непростительная неосторожность, слишком откровенный вопрос, который мог спугнуть собеседника, который, по словам мадам де Жанлис, буквально менялся в лице, когда в нем признавали графа Сен-Жермена.

После некоторой паузы майор наконец продолжил. Видно, решился…

— Беда в том, что принц Конти — тот, что служил ещё его величеству Людовику XV и впал в немилость в сорок восьмом году, — отличался не то, чтобы беспутным нравом, но никогда нельзя было сказать, чего можно ожидать от него. Он мог, например, пригласить вас на охоту в свой замок, а потом, когда вы промучаетесь два дня в карете по пути из Парижа в Нанси, окажется, что сам он отправился в Страсбург или ещё куда.

Кто-то при дворе посоветовал принцу выписать камердинера из Саксонии. Не скажу, какой это был камердинер, но более рыжего человека не было в то время во всей Франции. Принц почему-то очень гордился этим слугой и к месту и не к месту пытался выставить его на всеобщее обозрение. Возил с собой на запятках, даже в обществе старался держать его поближе к себе.

Господин де Марвиль любил проводить вечера у графини Нуази. Принц Конти тоже имел привычку заглядывать к графине. Там принц и начальник полиции, не обращая внимания на этикет, осыпали друг друга бесподобными шутками. Стоило их послушать. Это была великолепная потеха, исполненная ума, вкуса, приличий.

Граф на мгновение задумался, улыбнулся и прищелкнул пальцами.

— Так вот, — продолжил он, — у графини был пятнадцатилетний сын. Юноша был скромен, предпочитал хорошую книгу, но возраст требовал своего. Графине была весьма готова предоставить сыну свойственные его летам удовольствия, однако парень был на редкость скромен, краснел в присутствии женщин. Графиня постоянно говорила, что ему нужен опытный и благоразумный друг. Господин де Марвиль как раз отличался весьма достойным поведением, чего не скажешь о принце Конти, который был известный хват по части женских прелестей.

Молодому человеку очень хотелось побывать на ежегодном костюмированном балу в Опере, и мадам Нуази, которая буквально дрожала над сыном, попросила де Марвиля взять его с собой. От помощи принца решительно отказалась, назвав его «неподходящим наставником для юношества».

Принц Конти только расхохотался и осведомился у Марвиля, как тот собирается нарядиться на карнавале. Накануне бала принц нанял дюжину публичных женщин, раздал им билеты и научил как можно дружнее и настойчивее приставать к Марвилю и сынку графини Нуази. Он описал им их костюмы.

Представьте изумление Федо де Марвиля, когда в разгар празднества одна из красоток игриво напомнила ему о недавно проведенной ночке и о том, что она не прочь повторить опыт. Тут же их окружили другие кокотки и с величайшим усердием и удовольствием принялись выполнять поручение принца. Они бесчеловечно стали преследовать де Марвиля, объявили на весь зал, что это начальник полиции и наговорили столько пошлостей, сколько он за всю жизнь не слышал. Де Марвиль тщетно пытался сбить их с толку, даже начал поддакивать, потом заявил, что сдается, что он только вырядился под генерал-лейтенанта полиции. Вообразите состояние юноши, которому пришлось присутствовать при этой сцене. Наконец, когда Марвиль догадался, чьих это рук дело, он вынужден был в компании с залитым краской юнцом покинуть зал.

Ответ последовал той же осенью, когда принц Конти страстно влюбился в некую госпожу М. Как он только не обхаживал её, каких только подарков не делал, однако дама храбро обороняла свои позиции. Наконец принцу удалось добиться приглашения посетить её в охотничьем домике, расположенном в восьми лье от Парижа. Экипаж принца был подан к десяти часам утра. Конти постарался сделать все возможное, чтобы о его поездке никто не узнал, оделся скромно и все-таки не удержался и взял с собой своего рыжего камердинера. Де Марвиль, заранее разузнав о свидании, ещё с ночи отправил курьеров в деревни, которые лежали на пути к загородной даче, и приказал, чтобы те известили местные власти, какой важный гость вскоре проследует мимо них. Узнать его карету можно будет по рыжему немцу на запятках. «Из всех рыжих лакеев этот самый рыжий, — предупреждали курьеры, — так что не ошибетесь».

В первом же местечке Конти был остановлен муниципальными чиновниками в парадных мундирах. Крестьяне, завидев рыжеволосого камердинера, принялись кричать и размахивать зелеными ветками. Принц был вынужден выйти из кареты и выслушать самые глупейшие славословия в свой адрес. Разумеется, он отвечал им весьма кратко и постарался как можно скорее завершить торжественную встречу. Посчитав, что отделался от проявления верноподданнических чувств, он перевел дух, но в следующей деревне картина повторилась. Одним словом, принц добрался до шале не ранее вечера, когда оскорбленной дамы и след простыл.

Я не мог сдержать смех. В тот вечер мы расстались очень тепло и договорились как-нибудь пообедать вместе…

Уже на следующий день я получил известие от портье отеля, в котором остановился «майор Фрезер», что к нему из Англии прибыл некий молодой человек.

Интрига закручивалась все круче…»

Глава 4

Из устных воспоминаний барона Ф.:

Выяснить личность прибывшего к майору Фрезеру не составляло труда. Можно было обратиться в Англию. Там, среди частных сыщиков у меня тоже были хорошие знакомые. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что, связываясь с товарищами на острове, я потеряю уйму времени. Я не знал, с какой целью Сен-Жермен посетил Париж. Если для встречи с молодым англичанином, то теперь, дождавшись его, он мог в любое мгновение покинуть город. Выставить наружку возле отеля, предупредить портье и горничных, чтобы те немедленно подали сигнал, как только чудо-человек соберется выехать, не имело смысла. Во-первых, стоит Сен-Жермену обнаружить наблюдение, он всегда найдет способ незаметно исчезнуть. Его ничто не остановит, в этом я был убежден. Если ещё какие-нибудь дела держат его здесь, то мне об этом ничего не было известно, а я не люблю неизвестность. Подкупить слугу Карла? Это более, чем ошибка. Это глупость!.. Сен-Жермен не держит возле себя непроверенных людей, тому свидетельство гибель этого странного Ицхака-Шамсоллы-Жака. Менее всего мне хотелось спугнуть добычу и на этом завершить приключение.

Оставалось единственная возможность — ненавязчивое, в рамках закона давление на англичанина. Как его там? Джонатан Уиздом… Прекрасно… Судя по встрече, ранее Сен-Жермен и Уиздом знакомы не были. Молодой человек достаточно стесненно чувствует себя в компании Сен-Жермена, хотя как всякий англичанин вида не подает. Голову держит высоко, по большей части помалкивает, отвечает кратко.

На послезавтра у нас с графом назначен дружеский обед. Думается, до того момента он не покинет Париж. Это было бы неучтиво с его стороны, а наш майор всегда отличался доброжелательством и галантностью.

В задержании Уиздома мне помог старый и верный товарищ Курье, когда-то отсидевший на каторге за подделку завещания, а ныне один из полицейских инспекторов, под чьим надзором находилась одна шестая часть Парижа. Арест был произведен по всей форме, с предъявлением фальшивого ордера, с занесением в поддельную дежурную книгу. Уиздома провели в отдельную камеру в участке, откуда через полчаса, двое моих подручных на специально нанятом фиакре доставили его в контору Мерлу, частного сыщика, который помогал мне в исполнении задуманного.

Глянув на Джонатана Уиздома, я едва удержался смеха — более рыжего человека не то, что в Англии, но и во всей Европе трудно было сыскать. В этой шибающей в глаз примете чувствовалось что-то вроде издевки, некоего выверта судьбы. Мне словно предлагалось сыграть в чет-нечет. Что же являлось ставкой в этой таинственной игре?

Понаблюдав за молодым англичанином, я пришел к выводу, что передо мной человек честный, не трус, благородного сословия — по-видимому, из джентри[134] среднего достатка. Одним словом, типичный англосакс, уверенный в превосходстве своей расы над всяким лягушатником, тем более, грязным немцем. Если даже я ошибался, то в любом случае звон монет не был для него пустым звуком. Я мог рассчитывать на его неопытность, на некоторую неловкость, которую он испытывает по причине неуклюжего владения французским языком, от величия Парижа и колдовской силы человека, к которому он был прислан. Поверьте, редкий человек в таких обстоятельствах способен сохранить самообладание. Если к тому же предъявить ему обвинение в шпионаже, то у парня вообще голова пойдет кругом. Он вполне созреет и выложит все, что ему известно. Если же нет и мне встретился крепкий орешек, то в любом случае после этого разговора я буду знать больше, чем до него. Пусть он потом сразу признается Сен-Жермену о нашем разговоре, о незаконном задержании. Граф уже не в той силе, в какой когда-то был. Он сразу бросится в бега. В таком случае мне придется признать, что он вновь обыграл меня. Собственно ничего бесчестного в моих намерениях не было — обычное знакомство, попытка выяснить некоторые спорные места, касающиеся событий, в которых я принимал участие, беседы о былом никак нельзя назвать нечистоплотной игрой. У меня уже возраст не тот, чтобы затевать интригу с неопределенными целями и без всяких надежд на практический результат. Интерес, только интерес, не более того.

Если же мистер Уиздом словом не обмолвится о нашей встрече и согласится помочь мне в раскрытии тайны этого человека, если его самого увлечет подобное предприятие, то опять же ничего предосудительного в этом нет. Выяснение тайны графа Сен-Жермена само по себе занимательное историческое расследование. С таким материалом я смогу претендовать на место в Академии!

Когда мы остались вдвоем, я как бы между прочим продемонстрировал англичанину масонское приветствие, на что тот с готовностью откликнулся, особым образом сложив пальцы. Затем я выговорил: «Иа!» — на что тот ответил: «Хин!» — и облегченно улыбнулся.[135]

— Мой юный друг, — начал я, — прошу простить за подобное бесцеремонное отношения, но существуют обстоятельства, которые выше нас. Я, например, нахожусь на службе, руковожу работой некоего государственного департамента. Обществу мало что известно о нашей деятельности — и слава Богу. Люди не должны знать, кто именно не щадит своих сил, чтобы хранить их безопасность, тем более безопасность государства.

— Это чудовищное недоразумение! — воскликнул мой юный друг. — Вы полагаете, я приехал во Францию с целью выведать ваши секреты? Это полная чепуха!

— Тогда объясните, зачем вы прибыли в Париж?

— Я прибыл сюда по частному делу. Майор Фрезер, подданный её величества королевы Виктории, предложил мне быть его секретарем…

— Кем?! — не удержался я.

Вот это была новость так новость!

— Секретарем, — подтвердил молодой человек.

Я не удержался и сел на один из стульев. В комнате, где мы беседовали, с мебелью было не густо: стол и два стула. Окно забрано решеткой. Каждую мелочь я продумал заранее. Жестом пригласил Уиздома занять другой.

Наступила тишина. «Секретарь, секретарь…» — постукивало у меня в сознании. Это известие следовало обмыслить. Ах, у меня совсем не было времени, и я решился на следующий, прямо в лоб, невозможный в любой другой обстановке вопрос.

— Собственно, с какой целью майору Фрезеру вдруг понадобился секретарь? Насколько мне известно, он всегда все держал в памяти.

— Вы знакомы с мистером Фрезером? — удивился Уиздом.

— Да, если мы имеем в виду одного и того же человека. Но вы не ответили на мой вопрос — зачем уважаемый мною подданный её величества пригласил секретаря?

— Этот вопрос затрагивает частную жизнь майора Фрезера. Я не могу дать на него ответ.

— Кому вы не можете дать ответ? Официальному представителю французских властей или брату по духу, товарищу и сочлену известного нам обоим общества. Послушайте, мой юный друг, вы мне симпатичны, но вы должны четко осознать то непростое положение, в каком мы оба находимся. Подождите, не перебивайте!.. Если вы не желаете дать ответ официальному лицу, то тем самым вы косвенно подтверждаете выдвинутые против вас обвинения в преступных намерениях по отношению к Французскому королевству. Да, мы получили анонимное послание, в котором утверждается, что вы не тот, за кого выдаете и встреча с майором Фрезером всего лишь ширма. Буду откровенен, анонимные источники никогда не вызывали у меня доверия, весь мой опыт подсказывает, что это наиболее коварный способ для сведения личных счетов. У вас нет личных врагов на острове, которые могли бы попытаться руками французской полиции расправиться с вами?

— Нет.

— Тем не менее, нам пришлось задержать вас. Теперь мы тратим время на выяснение совершенно пустякового вопроса — зачем Фрезер пригласил секретаря. Вы отказываетесь отвечать на совершенно невинный вопрос — о чем я в этом случае должен подумать в первую очередь?

Джонатан попытался вставить слово, но я вновь осадил его.

— Простите, но я не договорил. Разберем этот вопрос с точки зрения нашей приверженности одним и тем же идеалам. У меня очень высокий градус, а вы, наверное, страстный приверженец Великой английской ложи, до сих пор придерживающейся первоначальных консервативных воззрений на нашу организацию. Брат Андерсон, брат Макферсон, брат Помфред, первый провинциальный великий мастер Бенгалии, таинственный граф Сен-Жермен, с чьим именем в нашем сообществе оказалась связана традиция розенкрейцерства, — были практиками и не видели необходимости ради удовлетворения человеческого тщеславия вводить все новые и новые степени самосовершенствования. Я полностью с ними согласен, с большим уважением отношусь к деятельности герцога Суссекса, нынешнего великого мастера, но я принадлежу к своему клану и должен выполнять наш устав. Как же мне поступить с вами, не желающим ответить поставленный вопрос? Вы человек чести, я полагаю, с вас взяли слово, что кое о чем следует помалкивать?

Джонатан кивнул.

— Хорошо, своим молчанием вы ставите меня в очень трудное положение. Я обязан хотя бы из солидарности попытаться спасти вас и прекратить расследование, но в любом случае мне необходимо представить какие-то неопровержимые свидетельства вашей невиновности. Я просто вынужден составить протокол опроса. Кто послал вас во Францию для встречи с мистером Фрезером?..

Уиздом молчал. Я тут же переиначил вопрос.

— Кто рекомендовал вас Фрезеру?

Опять молчание. Тогда я одобрительно кивнул.

— Согласен. Давайте так и договоримся — те вопросы, на которые не желаете отвечать, можете просто пропускать мимо ушей. Так кто же рекомендовал вас? Надеюсь, имя этой персоны не представляет секрета?

— Лорд Честер.

Я опять не мог скрыть своего удивления. Дело принимало совершенно новый, неожиданный для меня оборот. Одно дело, причуда старого мошенника, пожелавшего на старости лет посетить Париж, в котором он был славен на протяжении почти сотни лет — в этом я отлично понимал Сен-Жермена. Другое дело, шашни с высокопоставленным английским чиновником, известным филантропом и человеком, входящим в тройку руководителей Голубого масонства. Каша густела на глазах. Что же они там затеяли, на туманном Альбионе, если я, имеющий 25 градус Мемфийского ордена, даже предположить не мог, какую пакость готовят всемирной ложе наши английские братья.

— На каком основании лорд Честер рекомендовал вас Фрезеру?

— Я служил у него библиотекарем и за два года смог разобрать его богатейшую книжную коллекцию. Мне удалось систематизировать издания и рукописные материалы, разложить их по годам и составить каталог.

— А что, у лорда Честера хорошая библиотека? — поинтересовался я.

— Хорошая! — Джонатан всплеснул руками. — Другого такого богатого собрания я не встречал. Разве что в Британском музее подбор поинтереснее и побогаче.

— Значит, вас направили к майору помочь разобрать его бумаги составить опись? Как же дальше он намерен поступить с этими документами? — я едва справился с дрожанием рук. В крайнем случае пусть этот молокосос думает, что у меня нервный тик.

Джонатан не ответил на этот вопрос. Он его просто не услышал.

Замечательно!

— Когда же вы собираетесь в путь?

— Через пару дней. Майор сказал, что ему следует проститься с прошлым прежде, чем мы отправимся в Индию.

— Куда?!