Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, мадам, — граф остался совершенно невозмутим, — мой отец скончался задолго до того времени. Кстати, я сам как раз в те годы живал в Венеции и имел честь ухаживать за вами. Помнится, вы были очень добры ко мне и даже похвалили баркаролы, которые я сочинил для вас.
Надо было в тот момент видеть лицо фон Жержи. Оно осталось невозмутимым, лишь глаза чуть округлились. Для тех, кто знал свет, стало ясно, что Франсуаза буквально потрясена. Наконец, справившись с голосом, восстановив доброжелательность во взоре, она возразила.
— Но это невозможно! Графу Сен-Жермену в ту пору было около сорока, вы теперь как раз примерно того же возраста…
— Мадам, — с улыбкой ответил граф, — я очень стар.
— Простите, но в таком случае вам должно быть сейчас более сотни лет?
— Очень может быть. Хочу заметить, мадам, что вы тоже прекрасно выглядите. Такое впечатление, что вам удалось справиться с некоей обузой, которая когда-то отягощала ваши мысли. Надеюсь, это результат действия эликсира, который я открыл вам… если мне память не изменяет… когда вы…
— Не надо, граф! — графиня прикрыла лицо веером. — Вы меня убедили… — она сделала долгую паузу. Все, кто стоял рядом и волен был слышать их разговор, тоже примолкли.
Наконец графиня убрала веер и тихо закончила.
— Вы — весьма необычный человек, граф, почти дьявол.
Лицо у Сен-Жермен напряглось, легкая дрожь пробежала по губам. Он воскликнул.
— Ради всего святого, не упоминайте больше это имя! — и тут же вышел из залы.
Сразу, после того, как маршал Бель-Иль представил Сен-Жермена королю, граф приобрел потрясающую популярность среди женской половины Парижа. Дров в огонь подбросила и милая Франсуаза фон Жержи, которая спустя несколько дней призналась госпоже де Помпадур, что действительно всю жизнь пила особый эликсир, рецепт которого сообщил ей когда-то этот удивительный человек. Результат был налицо — сама Жанна-Антуанетта Пуассон (после встречи с Людовиком XV титулованная маркизой де Помпадур) должна была признать, что между фон Жержи и её сверстницами отличие было разительным.
До самого последнего мгновения я испытывала сомнения по поводу визита этого странного господина Сен-Ноэля, но как только посетитель появился на пороге, все сомнения отпали — это был он. Граф Сен-Жермен.
Он выглядел свежо, движения энергичны, резки. Мне показалось, что он даже помолодел. В любом случае глаза его по-прежнему были живы и одухотворены. Когда я сказала, что он прекрасно выглядит, друг ответил мне тем же комплиментом, но его искренность, в отличие от моей, можно было поставить под сомнение.
— Как же вы рискнули появиться в Париже? — спросила я. — Теперь здесь нет вашего покровителя.
— Я вдвойне скорблю о смерти Людовика XV, — ответил граф. — И за себя, и за Францию.
— Народ, однако, не разделяет вашей печали. Сейчас все наши надежды связаны с новой властью. Все ждут от неё реформ.
— Сколько можно ждать! Народ и Франция заблуждаются. Эта власть будет роковой для нее.
Я невольно бросила взгляд по сторонам.
— Вы что-то сказали?..
— Правду. В стране под видом подготовки выборов в Генеральные Штаты[101] зреет гигантский заговор, стихийный, смутный, без явно выраженных руководителей. Нет пока ещё и лидера, однако за ним дело не станет. В стране нарастают волнения, крестьяне отказываются платить недоимки за прошлые года. Засуха погубила урожай этого года.
Он говорил о голоде, о том, что, видя слабость власти, у народа появилась «надежда». Что терпение третьего сословия кончается, и самое благоразумное, что может сделать его величество — это осуществить «надежду», не дожидаясь, пока смутьяны силой начнут претворять её в жизнь.
— …Медлительность, тем более попытки отвернуться от очевидных фактов дорого обойдутся не только высшим сословиям, но и самим монаршим особам. Времени, чтобы пресечь этот заговор, остается все меньше и меньше. Еще немного, и уже ничего невозможно будет поправить.
— Откуда вам все это стало известно? — спросила я. — Может, вам приснился этот чудовищный заговор?
— Именно приснился, мадам! Вам ли объяснять, как часто сбываются мои пророчества. Вы же сами, бывало, поутру старались разгадать то, что мне привиделось ночью. Вспомните эти ночи, Люсиль! Я повторяю — королю Франции следует поторопиться.
— В таком случае вам следует добиться аудиенции у графа Морепа и поделиться с ним своими опасениями. Только он может предпринять что-либо решительное.
— Я осведомлен, что он способен на многое, за исключением одного спасти Францию. Люсиль, я понимаю, как вам нелегко решиться выполнить мою просьбу! Я даю себе отчет, что всякая попытка поиграть в политические, тем более тайные игры с сильными мира сего, чревата опасными последствиями. Я испытал это на собственной шкуре. Мне многого не надо — устройте мне аудиенцию у королевы. Это в ваших силах.
— После тех слов, которые вы здесь наговорили! Этого вполне достаточно, чтобы провести остаток дней в Бастилии.
— Я пришел у вам, графиня, потому что верю, вы — мой друг. Я убежден в этом, а вам, как никому другому, известно, что я никогда не тратил слов попусту. Мне бы не хотелось унижать нас обоих воспоминаниями о том, что связывало нас, о тех прелестных минутах, во время которых мы терзали друг друга в нежнейших объятиях. Не хочу пользоваться всяческими намеками, вымаливать, что-то требовать. Я просто знаю, вы мой друг. Я видел это во сне. Я стремился к вам, побывав на своей могиле в Экернфиорде. Я знаю, вас не шокирует подобное заявление, потому что вы редкая женщина, которую я любил и которая, как мне известно, не поверила в мою так называемую гражданскую кончину.
— И все-таки, граф, — я по-прежнему пыталась сохранить твердость и благоразумие. — Я настаиваю, чтобы вы, прежде всего, поговорили с господином первым министром.
Его слова вызвали живой отклик в моей душе. Он всегда умел опутать сердце женщины красивыми словами. Ах, он знал, чем сразить меня, но аудиенция у королевы — это было слишком опасно. Такую встречу нельзя скрыть от глаз соглядатаев Морепа.
— Он не поверит в очевидное. Возможно, у него благие намерения, но подчас ему не хватает прозорливости. Разве вы не слышали о том глупом происшествии, которое оказалось причиной его отставки и ссылки. Я говорю об эпиграмме на маркизу де Помпадур. Конечно, вы тогда были слишком молоды. «Пуассонада»[102] звучит следующим образом:
— У этих стихов хромает рифма, размер, да и с изяществом этот шедевр явно не в ладах.
— К сожалению, маркиза не обратила никакого внимания на форму предмета. Ей вполне хватило знать, что именно господин Морепа является автором этих строк. Ему же почему-то взбрело в голову, что не кто иной, как ваш покорный слуга похитил эту эпиграмму и, пометив на листке имя автора, отослал надменной султанше. Не знаю, кто оклеветал меня, ведь всем в свете было известно, что эту эпиграмму продемонстрировал маркизе бывший генерал-лейтенант полиции д'Аржансон.
— Старший или младший? — спросила графиня.
— Младший, — ответил Сен-Жермен, — сын того д'Аржансона, который устроил вертеп в женском монастыре Святой Магдалины. Впрочем, младший тоже был хорош! Слава Богу, ему тоже пришлось поплатиться за свое коварство султанша скорехонько скинула его с поста начальника полиции и назначила на этот пост своего любимчика Беррье — того, кто потом оказался замешанным в похищении детей… Но вернемся к господину Морепа. Вслед за публикацией этого корявого стишка нашего героя отправили в изгнание, и с того дня он включил меня в список своих самых злейших врагов, которым непременно следует отомстить. Он придерживается именно таких взглядов… Господин Морепа никогда не простит мне того, чего я никогда не совершал. Графиня, только вы можете выполнить мою просьбу. Расскажите королеве обо мне, об услугах, оказанных мною правительству в деле завершения Семилетней войны, о тех миссиях, которые возлагали на меня при различных европейских дворах. Можете упомянуть о той помощи, которую я оказал её величеству императрице всероссийской Екатерине II в шестьдесят втором году. Если Мария-Антуанетта согласится выслушать меня, я открою ей все, что мне известно. Пусть она сама оценит, достоин ли я внимания его величества короля Франции. Только одно условие, в это предприятие никоим образом не должен вмешиваться господин Морепа.
Я долго колебалась. Граф сидел в кресле руки положил на набалдашник трости. Это были маленькие ласковые руки, которое, должна сознаться, не раз приводили меня в восторг. Ах, молодость! Ты прекрасна!.. У меня даже дыхание перехватило, когда мне припомнился тот первый вечер, который граф провел в моей спальне. Он так до утра и не покинул её. Если бы я только знала, какой опасности я подвергалась! Мне так и не удалось помешать этому чудовищу с крохотными пытливыми ручками и красивыми глазами добиться цели и удовлетворить свое любопытство — ах, это было восхитительно! Конечно, об этом не стоит упоминать в воспоминаниях — мы были только друзья. Всего лишь хорошие товарищи. Ага, по ночным играм.
Старушка очнулась. Мочи не было плыть по разливу памяти. Сердце забилось неровно, с томительной нежностью. Отчего, когда тело устарело и стало негодным, мысли о наслаждениях становятся особенно досадливы и приятны. Я смотрела на его свеженькие, с кожей мальчишки кисти и неожиданно вспомнила страх и изумление, отразившееся в глазах Жанны, когда она утром обнаружила графа в моей спальне. Она была уверена, что проводила его до дверей, где он коротко распрощался с ней. И на тебе! С той поры мадемуазель Роган откровенно побаивалась графа, а тот только посмеивался над «симпатичной дурехой» и иной раз в шутку предлагал ей выйти за своего увальня-слугу, несомненного добряка и простофилю. Познакомившись с ним, Жанна презрительно оттопырила нижнюю губку.
— Хорошенькую партию вы мне подобрали, монсиньор! — возмущенно объявила она графу. — С такими-то ушами! Это же настоящий мужлан! К тому же шепелявый, — потом неожиданно улыбнулась и вполне серьезно добавила. — А мне нравятся драгуны! В крайнем случае подойдет бравый усатый гвардеец.
Мы все рассмеялись. Граф буквально зашелся от смеха, однако даже эта удачная шутка не успокоила Жанну. Граф Сен-Жермен в её представлении был человек необыкновенный и готовый на всякие проказы, угодные дьяволу.
Какое было время! Золотое, больше сказать нечего. Мой супруг в то время увлекся одной молоденькой артисткой из Французского театра. Жили мы в одном доме, но порознь. Встречались утром за завтраком, случалось, вместе шли к обедне — на этом наши супружеские обязанности были исчерпаны. Чтобы не наскучить друг другу, мы спали в разных комнатах, и ласки Сен-Жермена были не в пример учтивее и приятнее, чем грубоватые и несколько провинциальные ухватки моего супруга, к которым он, по-видимому, привык, обращаясь с девками вроде этой Терезы Анжелики Обри, которая в безумную пору якобинского террора исполнила роль Богини Разума. Представляете, новая Богоматерь объявилась! Этакая Афина-Паллада, крестившая чернь и наделившая их «разумом»!
…Граф Сен-Жермен, он же господин Сен-Ноэль, принял мою задумчивость за робость и нежелание подвергаться опасности быть отправленной в Бастилию. Он деликатно предложил мне.
— Подумайте над моим предложением. Я в Париже инкогнито и вас прошу оставить мой визит в тайне. Если почувствуете в себе решимость поддержать меня, свою королеву и короля, приходите завтра в церковь на Сен-Оноре — ту, что в монастыре якобинцев. Я буду вас там ждать в одиннадцать часов.
Он ушел. Как всегда провел мою милую Жанну. Она потом удивлялась, как же он исчезает? Словно сквозь землю проваливается.
Я же весь день размышляла над словами моего друга. К стыду своему должна сознаться, что ему удалось перепугать меня до смерти. До той минуты я никогда не задумывалась, что топор уже вознесен над нашими головами. Франция казалась такой спокойной, мирной. Простолюдины — или как мы их назвали в своем кругу, «лягушки» — по-прежнему дружно квакали, завидев на улице карету того или иного вельможи, бежали за ним толпой. Для них не было большего наслаждения, чем криками выражать одобрение одному министру и гнев и негодование другому. Но взять в руки оружие, взбунтоваться! Не сошел ли милый Сен-Жермен с ума? Полдня я не могла найти себе места. Да как они смеют! Божьим установлением все люди разделены на благородных и трудоспособных. Неужели среди «лягушек» найдется такой смельчак, который бросит вызов небесам?
И все же в душе я сознавала правоту Сен-Жермена. Что, как, не могу сказать, но жуть, овладевшая душой после его ухода, постепенно начала обрастать слышанными в свете фактиками, подтверждающими его слова, слухами, долетавшими из провинции. Что далеко ходить, в моем родном Лангедоке вооруженные вилами, косами, дубинами крестьяне сбегались в города и там заставляли землевладельцев и торговцев, привезших зерно на рынок, продавать хлеб по «честной» цене. В Пенье некоего дворянина заставили «подписать акт, в котором он отказывался от взимания всяких податей». Народ безумно вообразил, что он — все и все может, ввиду того, что король якобы желает уравнения сословий. Задним умом все бывают крепки, но именно в тот день я в первый раз по-настоящему испугалась. В любом случае, я обязана была сообщить королеве о предостережениях Сен-Жермена. Это был мой долг.
На следующее утро я отправила Жанну в назначенное место и попросила передать графу, что берусь устроить его дела.
— Как вы и приказали, мадам, — добавила Жанна, — я от вашего имени спросила его, не собирается ли он обосноваться в Париже? Вы знаете, что он ответил, — Жанна недовольно поджала губы. — Он сказал, что это не входит в его планы. «Столетие пройдет, — он так сказал, — прежде, чем я вновь появлюсь в этих краях». Каково, мадам?
Я невольно рассмеялась — ах, какой проказник, наш милый чудо-человек! Прожил к тому моменту более сотни лет и желает еще. Это было чуточку нескромно.
Графиня очнулась, глянула на себя в зеркало. На лице ещё сияла улыбка. На сердце была необыкновенная легкость, каждое воспоминание о Сен-Жермене, придавала ей телесную и духовную силу. В такие минуты она мирилась со своим возрастом, с большим энтузиазмом смотрела на текущую вокруг, мало занимавшую её жизнь. Все вернулось на круги своя! Во Франции вновь правят бал Бурбоны, Людовик XVIII, брат несчастного Луи XVI, казненного якобинцами, хозяйничает в Версале, его брат Карл зверствует в стране. Все суета сует. Теперь ей хватало опыта разглядеть впереди новую революцию. Реставрация — это нонсенс. Ни Луи XVIII, взошедший на престол после падения этого ужасного Наполеона, ни его наследник Карл не понимают, что нельзя дважды войти в одну и туже реку. Но, храни меня Бог, нового ужаса мне уже не доведется увидеть.
Что же касается графа Сен-Жермена? Старушка перелистала уже готовые страницы своих воспоминаний. Ага, вот она, заметка, собственной рукой приколотая булавкой к листу. В этом отрывке упоминается о пророчестве, сделанном Сен-Жерменом в 1793 году.
В ответ на расспросы графини, доведется ли им ещё встретиться, тот заявил.
«Нас ожидает пять встреч, не более».
А вот этим абзацем старушка решила закончить главу, касавшуюся графа Сен-Жермена:
«Я виделась с Сен-Жерменом ещё не раз, и всякий раз в каких-то ужасных обстоятельствах. Каждая встреча вполне сопрягалась со случившимся в тот день. Представьте, я виделась с ним в день убийства королевы; накануне 18 брюмера; через день после расстрела герцога Энгиенского; в январе 1813 года; и в канун убийства герцога Берийского. Жду с нетерпением шестой встречи, если на то будет воля Божия».[103]
Ах, граф в каких бы краях вы ныне не обитали, этот пустой, нестерпимо долгий 1821 год будет для меня последним. Неужели я никогда больше не увижу вас?[104]
Старенькая графиня с трудом поднялась из кресла подошла к окну и заплакала.
Глава 6
«В тот же день я отправилась в Версаль. Добралась к вечеру… Направилась в малые апартаменты, там разыскала госпожу Мизери и упросила её сообщить королеве, что добиваюсь аудиенции по делу, не терпящему отлагательства. Первая статс-дама вскоре вернулась и пригласила войти. Я последовала за ней. Госпожа сидела за очаровательным фарфоровым столиком, подаренным ей королем. Как обычно она была одета в белую блузку — совсем в народном стиле! — и что-то увлеченно писала. Затем, повернувшись ко мне, спросила со свойственной ей обворожительной улыбкой.
— Что вам угодно?
— Сущий пустяк, мадам. Мне не терпится спасти монархию.
Ее величество посмотрела на меня с недоумением.
— Объяснитесь!»
Старая женщина вновь отложила гусиное перо, аккуратно присыпала песком только что написанные, ещё поблескивающие жидкими чернилами строчки.
…В чем непременно можно согласиться с Сен-Жерменом, это в том, что память — увлекательная штука! Это роман, который всегда с тобой. Ты его автор, режиссер и главный герой. Если же сочиняющему мемуары человеку хватает благоразумия, то ко всему прочему он также становится историком. Вот и ей следует оставаться в рамках того, что видела собственными глазами, что знала наверняка. Все остальное для устных воспоминаний, для души…
Заметив настороженность в глазах королевы, я с трепетом в душе догадалась, в какую опасную игру втянул меня Сен-Жермен. Ах, я всю жизнь поддаюсь чувствам, хотя знаю наперед, что случится — возможно, поэтому мы так близко сошлись с этим чудо-человеком. Верное освещение состояния дел в стране при дворе, в общем, никого не интересовали. В этом и заключалась горькая истина. Одна надежда на здравомыслие королевы, она одна во всем Версале не утратила желания знать правду. В этом смысле Сен-Жермен был прав, пытаясь воздействовать на короля через его супругу.
Первым делом я рассказала её величеству все, что знала в ту пору о Сен-Жермене, о его близости к прежнему королю, о том впечатлении, которое оп произвел на маркизу де Помпадур и всю женскую половину света, об его отношениях с герцогом Шуазель, о знаменитом испорченном алмазе, который граф вылечил в две недели, о дипломатических услугах, которые он оказывал правительству Франции в середине века. Добавила также о его путешествиях по Востоку, о связях с австрийским и немецкими дворами, о роли, сыгранной графом во время придворного переворота в далекой России, после которого он был произведен в чин генерала, а один из самых приближенных к новой царице вельмож, небезызвестный граф Алекс Орлофф, который командовал русской эскадрой в архипелаге, называл его «отец родной».
— Да, — кивнула Мария-Антуанетта, — я слышала об этом человеке. О нем рассказывают много… по меньшей мере, удивительного. Кое-кто всерьез утверждает, что он живет вечно. Графиня, вы, надеюсь, сами понимаете, что подобные россказни не добавляют доверия к вашему протеже.
— Простите, мадам, граф Сен-Жермен нигде и никогда не утверждал, что он бессмертен. Долго — да! Может быть, очень долго, но не вечно. С другой стороны, ваше величество, то, о чем поведал мне этот человек, вряд ли имеет отношение к его возрасту. Разве что косвенное. Речь идет о судьбе монархии, и в этом случае любое свидетельство, непременное подтвержденное фактами, имеет неоценимое значение.
— Я согласно, графиня, но вот что странно. Мне не дает покоя некий таинственный корреспондент, который время от времени присылает мне письма ужасного содержания. Вот и вчера мне доставили послание, в котором этот неизвестный доброжелатель предупреждает, что сегодня я получу важное сообщение. Он умоляет отнестись к нему со всем вниманием. В противном случае, предупреждает мой корреспондент, небрежение может привести к каким-то гибельным последствиям. Вам не кажется удивительным совпадение этих двух событий? Что, если оно подстроено одним и тем же лицом?
— Затрудняюсь ответить что-нибудь определенное, — сказала я. — Однако, насколько я могу судить, ваше величество уже который год получает эти послания, но на этот раз дело, по-видимому, настолько серьезно, что граф решил сам побеспокоить вас. Я не вижу в этом ничего странного.
— А я вижу. Даже невооруженным глазом. Люсиль, не мне вам объяснять, что мое положение служит приманкой для многих проезжих авантюристов, которые только и жаждут попользоваться либо нашей казной, либо моим именем, которое они потом нередко используют в неблаговидных целях. Мне следует быть осторожной, мне ли вам это объяснять!
— Это и обнадеживает!
— Объяснитесь, — удивленно предложила мне королева. — Что именно обнадеживает?
— Если этот человек добивается встречи с вами в тайном порядке, то о каком использовании вашего имени может идти речь? Насчет состояния, то в этом я могу дать вам честное слово, что в средствах граф не нуждается. Вот ещё что, никто и никогда из достойных уважения людей не сказал о Сен-Жермене дурного слова. По крайней мере, я не могу припомнить. Этого не скажешь о примазавшихся к его имени так называемых учеников, особенно о пройдохе Калиостро. Мадам, он — мистик, он верит в прогресс, руководимый разумом, невозмутимо противостоящим стихийным силам хаоса и разрушения.
Королева задумалась, потом сделала замечание.
— Что-то подобное, выходящее за рамки дешевого поиска приключений, рассказывала мне и госпожа де Жанлис.[105] А как же быть со слухами о чудодейственном чае, секрет которого этот таинственный граф якобы открыл умершей недавно графине де Жержи… Вам не кажется, Люсиль, что это чересчур?
— Что именно чересчур, ваше величество?
— Все эти разговоры о вечной жизни, эликсире вечной молодости, необыкновенных способностях, изумляющих своими красками картинах, о виртуозной игре на скрипке…
— Вы не доверяет свидетельству Рамо? Или есть какое-то подозрение, что наш мистик оказался способен так очаровать де Жанлис, что она спустя столько лет вспоминает о нем с благодарностью. Кстати, он и ей открыл секрет своего чая.
— А вам, графиня.
— Мне тоже. И не мне одной. Вспомните, сколько прожила мадам де Жержи? Почти сотню лет и умерла в здравом уме, легко и непринужденно. Во время компании, которую русский флот проводил в Средиземном море, граф Сен-Жермен поделился с графом Орлофф своим напитком. По отзывам знатоков, русские, привыкшие жить в ледяных пещерах, очень плохо переносят жару, и этот чай помог им сохранить подвижность и энергичность в боях.[106]
— Может быть, вы поделитесь со мной его рецептом?
— Ах, ваше величество, охотно, только не в чае дело. Это всего лишь укрепляющий и поддерживающий жизненные силы настой. Главное в другом — в образе жизни.
— В образе жизни? Это уже менее интересно… И что же он предлагает?
— Прежде всего, совершенно отказаться от мясных и жирных блюд, не пить вина, если только оно не разбавлено водой взятой с гор. Питаться следует свежайшими овощами и фруктами, вести себя разумно — то есть, с любовью к людям, вот тогда и чай придется впору.
— Да, это жесткие условия, — согласилась королева. — И, по моему разумению, верные. Ничто так не отягощает тело, как избыток пищи. Но соблюдение этих условий граничит с подвигом. Каким же образом наш герой преодолел соблазны? Откуда он родом?
— Не могу сказать точно, мадам, но, по-моему, он является сыном какого-то восточного правителя. Однажды он показал нам портрет его матери, о которой он до сих пор вспоминает со слезами.
— Где же это было?
— Однажды на вечере, устроенном для узкого круга. В тот раз граф аккомпанировал на фортепиано итальянские арии, которые исполняла юная мадам де Жанлис. Когда девочка окончила пение, граф сказал: «Скоро, всего через каких-нибудь пять-шесть лет, вы удивите всех своим прекрасным голосом. Мне кажется, что он сохранится у вас надолго. Чтобы совершенствовать очарование, необходимо научиться сохранять красоту. Судьба улыбнется вам в день вашего совершеннолетия». — «Но, граф, — ответил ребенок, — сохранить красоту невозможно. Это превышает возможности человека». — «К сожалению, так и есть. Однако, согласитесь, это было бы чудесно вечно оставаться юной?» — «Да, это было замечательно». Знаете, ваше величество, что сказал граф. «Я обещаю вам эту возможность», — вот его слова. Я их хорошо запомнила. Помню, тогда настроение у всех было просто чудесное, все испытывали друг к другу истинную симпатию, и мать девочки осмелилась спросить, верно ли говорят, что родиной графа является Германия?
«Мадам, — глубоко вздохнув, ответил наш герой, — есть вещи, о которых никто не вправе забывать. Все, что я могу рассказать, это то, что семи лет от роду я прятался в лесах, и за мою голову была назначена большая награда. В день своего рождения моя мать подарила мне свой портрет. Господа, я никогда в жизни не видел её. Я могу показать вам этот талисман».
Мы все собрались возле Сен-Жермена и он показал миниатюру, на которой была изображена невероятно красивая женщина в странного вида одеянии. Маленькая Жанлис спросила, где носят подобные наряды, однако граф не ответил. Он спрятал портрет.
— Не напоминает ли этот наряд одежду венгров? — спросила Мария-Антуанетта.
— Не знаю, ваше величество. Вот ещё удивительный факт — несколько ранее этого вечера граф преподнес маркизе де Помпадур конфетницу. Это была совершенная по красоте вещь. И, как оказалось, с секретом… Конфетница была покрыта черной эмалью, в крышку вделан агат. Граф попросил маркизу поднести ларчик поближе к огню. Каково же было удивление всех присутствующих, когда они обнаружили, что камень исчез, и на его месте появилось чуть посвечивающее изображение молодой пастушки, окруженной овечками. Когда же шкатулку убрали от огня, наверху вновь появился агат.
Королева вновь задумалась.
— В конце концов, нет ничего страшного, если я недолго побеседую с этим таинственным человеком, — Мария-Антуанетта пожала плечами. — Хорошо, завтра приведите его под видом своего слуги в Версаль. Ждите моего сигнала в малых апартаментах. Я встречусь с ним, но только в вашем присутствии. Это, в свою очередь, мое «sine qua non».[107]
Я сделала глубокий реверанс, и королева неожиданно добавила.
Поделиться книгой: