С глазу на глаз

- Насмотрелся я, как освободители измываются над народом, над стариками, над женщинами и малыми детьми! Они не разбирают, кто верующий, кто безбожник. Разве можно именем бога прикрывать самые страшные преступления? В священном писании сказано: нет власти аще не от бога. Разве Советская власть мешает кому в бога веровать и молиться? Есть храмы открытые - молись на здоровье. А вы в землю, как тать, зарываетесь. Кощунствуете, святыми мучениками себя выставляете. Нет, мне ваша вера претит, как русскому человеку.

- Ты, русский человек, чего же удрал с фронта, почему не защищаешь свою власть?

- Слаб человек. Верите ли, Елизавета... как вас по батюшке?

- Одно у меня христово имя - мать Елизавета, а в миру была Екатерина.

- Верите ли, мать Елизавета, ненавижу фашистов, признаю Советскую власть законной от бога, а вот духу, чтобы голову сложить за родную землю, не хватило. Трус я, жить охота, не мог преодолеть страха.

А ведь воевал бы не хуже других: военное обучение шло у меня успешно, боевую технику, что касается теории, знаю назубок, в строю, правда, не отличался - телосложением не вышел. Самого себя презираю, но теперь уж нет дороги назад, пропал, придется до конца дней своих скитаться под чужим именем.

Благо одинокий я. Вот немного отрастут волосы, и пойду странствовать. Только документиком обзавестись. Не гоните меня пока, ради бога. Что-то хозяюшка .со мной неласкова, не выгнала бы?

- С чего ей ласкаться к тебе? Ладно, упрошу я ее, чтобы подержала пока. Все мы гонимые, и помогать другу сам бог велел. Может, и ты, Афанасьюшка, нам когда пособишь.

Дуня рассказывала Ивану Петровичу.

- Афоня у меня совсем прижился, даже в подполье себе ухоронку сделал. Из старых досок, что валялись на чердаке, отгородил куток, соломки подостлал и чуть что-в подполье. Смех один.

- А ничего за ним подозрительного не заметила?

- Я ведь, Иван Петрович, дома не жила: то у Макаровны, то в Куйме. Да и как я услежу за ним? Не могу же я один на один с мужиком жить, какой бы он там ни был. Лизавета с ним разговаривала. Она чтото хитрое задумала. На днях спрашивает: "Авдотьюшка, что бы ты сказала, кабы я тебе еще одного мужчину определила на постой?" Я подумала, что любопытно бы узнать, о ком хлопочет Лизавета, а сама не решилась прямо ей ответить и сказала: "Ты что, хочешь меня совсем выжить из дому? Не могу же я с мужиками жить, грех-то какой! Ведь я тоже не деревянная". Старица меня успокаивает: ничего, мол, худого от человека не будет. Я отвертелась от прямого ответа, а она велела подумать.

- Тебя она ни в чем не подозревает?

- Вроде бы незаметно. Я бога беспрестанно поминаю, а главное дело сомнения наивные высказываю. Лизавета меня убеждать начинает, а я поддаюсь ее уговорам.

Киреев слушал внимательно и одобрительно кивал.

- А как же мне быть с тем мужиком?

- Пусти, а сама скройся на время.

- А кто же следить за ними будет? Такого натворят, что потом...

Дуне даже обидно стало, что ее отстраняют от дела.

- Я позабочусь об этом. Ты уезжай дней на пять, после того как появится в доме новый постоялец. К тетушке в Липецк на этот раз на самом деле уезжай.

Ты ведь от нее, говоришь, письмо получила?

- Иван Петрович, что я хочу спросить: почему вы прозевали у себя под боком этих врагов? Ведь это изверги какие-то! Думаете, только Лизка, Софрон, Аннушка? У них дело широко поставлено. Старухи и пожилые бабы бродят по деревням, христарадничают и берут на заметку малограмотных, женщин, которым война принесла много горя, а потом Лизка, а может, и еще кто обхаживают и обдирают их дочиста. Собирают милостыню и подкармливают дезертиров. Те ночами вылазят из убежищ и рыскают по полям, хлеб колхозный воруют, где и овечку спроворят, подожгут скирду либо стог сена. В Куйме нет пожаров - остерегаются, а в других деревнях жгут.

- Ты сама пришла к такому выводу?

- Я ведь не слепая и не глухая. Узнала из разговоров с Феклой, подсмотрела, как Софрон ночью полмешка зерна приволок, а потом на ручной мельнице мололи вместе с Феклой. Дурак догадается.

- Твоя правда, Дуня. Не доглядели. До войны не придавали им значения: темные старухи пусть себе молятся, нам не мешают, а оказалось, что за темными кроются враги. Шкурникам и подлецам пришлась по душе такая вера.

Дуня спала на старухиной кровати. Макаровна пригрелась на печке. Дверь тихо заскрипела. Старуха сразу проснулась:

- Кто, крещеный?

- Макаровна, это я, - послышался тихий голос Елизаветы.

Проснулась и Дуня. Она встала, нашарила на шестке коробок со спичками и засветила маргасик. Потом натянула на себя темное платье и поклонилась старице в пояс.

- Вот и славно, и Дунюшка тут! А я к тебе по уговору постояльца привела. Прошу любить и жаловать.

У дверного косяка в полумраке стоял высокий мужчина. Из-под распахнутого плаща виднелась гимнастерка с отложным воротником, на голове фуражка цвета хаки, на ногах хромовые сапоги, измазанные черноземом.

- Я от уговору отступать не буду, хоть и жалею, что согласилась. Не дай бог, кто прознает, пропала моя головушка! Сама-то я уезжаю, Макаровна за хозяйку будет.

- Куда уезжаешь, сестрица? - встревожилась старица.

- В Липецк. Тетушка моя заболела и зовет навестить старуху. - Обращаясь к постояльцу: - Вы тут не безобразничайте, чтобы вас не видно и не слышно!

Не знаю я, по какой надобности вам моя изба приглянулась, но думаю, что и властям об этом знать не надо.

Утром, собираясь в дорогу, Дуня с интересом приглядывалась к новому постояльцу. Свежевыбритый, румяный, ухоженный, в начищенных сапогах, с расстегнутым воротом гимнастерки, он расхаживал по избе, как почетный гость, бесцеремонно осматривая молодую женщину со всех сторон, словно прицениваясь, и, когда встречался с ней взглядом, вызывающе скалил зубы. Дуня в ответ лукаво улыбалась.

- Как жаль, что такая очаровательная хозяйка покидает нас. И надолго?

- Не успеете соскучиться.

Афоня сидел на табуретке, понуро свесив голову, и что-то мучительно обдумывал. По крайней мере, так со стороны казалось. Вадим велел отправиться в областной город и вызнать все, что касается воинских частей, вооружения, оборонительных сооружений. Афоня умолял оставить его в покое, но Вадим был непреклонен: либо выполнишь, либо пойдешь под расстрел.

- Я не враг своей страны, - упрямо бубнил Афоня.

- Ты жалкий трус и предатель, а с такими советские законы в военное время беспощадны.

- У меня нет никаких документов, и схватят меня при первой проверке.

- Документами я обеспечу.

- Не справлюсь я с таким делом.

- Справишься! Кто хвастался, что военное обучение прошел успешно, боевую технику знает назубок?

Да чего ты дрожишь? Все обойдется благополучно.

Потом я с тобой щедро расплачусь, и пойдешь ты, куда захочешь, с документами и деньгами.

- С фальшивыми.

- Деньги настоящие, а документы такие, что никто не отличит от настоящих: немецкие специалисты умеют их делать. Но не думай идти с повинной: меня не найдут, тебе не поверят и не помилуют. Только хозяйку под удар поставишь, - лицемерно заключил фашистский лазутчик.

Дуня уехала в Липецк, оставив в обусловленном месте сообщение, что новый квартирант прибыл. Рано утром Афанасий с посошком в руке и с документом, удостоверяющим психическую неполноценность и непригодность к военной службе, отправился в город.

Когда Макаровна пришла прибирать и печку топить, изба оказалась пустой. Удивилась, куда ж постояльцы делись.

То на подножке вагона, то в тамбуре Афанасий к вечеру добрался до города. Шел по улицам, встретил нескольких знакомых, но никто не признал в оборванце Сашу Бессонова, младшего лейтенанта госбезопасности, выполнявшего специальное задание начальника областного управления НКВД.

Александр Наумович Бессонов пришел в органы советской контрразведки в порядке партийной мобилизации года за два до Великой Отечественной войны.

Историк по образованию, он мечтал о научной деятельности. Однако от мечты ему пришлось временно отказаться.

Он успел побывать на разных оперативных должностях, хорошо усвоил на практике тонкости многогранной чекистской работы.

Бесстрашный и решительный чекист принимал непосредственное участие в самых рискованных и ответственных операциях по обезвреживанию врагов Советского государства. Новая операция под условным названием "Поиски кукушки" подходила к завершению.

Сегодня Саше Бессонову предстояло встретиться с товарищем по работе из областного управления. На тихой улочке он подошел к деревянному домику с двумя крылечками, своим ключом открыл наружную дверь, через темные сенцы вошел в небольшую комнату.

Проверил, хорошо ли закрыты плотными шторами окна. Зажег свет. Электрическая лампочка свешивалась с потолка над столом и освещала комнату, обставленную более чем скромно: три стула, кровать, накрытая солдатским одеялом, старенький шкафчик для посуды и продуктов, в переднем углу этажерка с книгами, на стене-телефон. Афанасий-к нему:

- Здравствуйте, Михаил Иванович, вас приветствует и благословляет раб божий Афанасий. Да, только что. За новостями пожалуйте сюда. Жду. Дверь будет не заперта.

Вскипятил на примусе чайник, заварил чай, выставил на стол два стакана и блюдце с сахаром.

Вскоре в сенях послышалась осторожная возня.

Вошел Михаил Иванович - невысокий плотный человек лет сорока пяти. Осмотрел экипировку Афанасия и рассмеялся:

- Хорош! Хоть сейчас на паперть.

- Давайте сначала побалуемся чайком, тем более, что ничего другого у меня нет: яко наг, яко благ.

- Предвидел и прихватил.

Михаил Иванович достал из кармана плаща сверток. После чаепития Афанасий обстоятельно доложил Михаилу Ивановичу о ходе выполнения задания по розыску и обезвреживанию "кукушки". Михаил Иванович похвалил Афанасия и снабдил его "информацией".

- Будь осторожен, Саша. Ни пуха ни пера, - сказал Михаил Иванович.

Чекисты крепко пожали друг другу руки и расстались.

...Вадим долго вчитывался в записную книжку, в которой торопливым и неразборчивым почерком Афанасия были сделаны заметки. То и дело спрашивал:

"Это что, это о чем? Не мог писать разборчивее!" Афоня объясняет и улыбается, ждет одобрения. А вместо этого:

- Под чью диктовку писал?

- А разве не ты посылал меня? Что слышал своими ушами, что видел своими очами, то и записал.

А что, не так?

- Не притворяйся! Ты знаешь, о чем я спрашиваю, за тобой мои люди следили. Зачем ходил в НКВД?

- Да что я, сумасшедший-то и на самом деле, а не только по твоему документу? Вон чего надумал!

У меня на плечах голова одна. Я думал - ты умный, а ты, оказывается, просто псих. И зачем я только связался с тобой? Пойду к властям, покаюсь, авось дальше штрафного не отправят, а тебе наверняка петля.

Вадим выхватил пистолет.

- Стреляй! Небось не выстрелишь, побоишься шум поднять. На виселицу-то неохота. Дурак ты: человеку дело сделано, а он за оружие. Подземные братья тебе не помощники, а я кое-что могу.

- Пошутил. А ты не так труслив, как показалось вначале.

- Врасплох и медведь труслив, а смерть вокруг меня ходит, и я притерпелся к этому маршу. На фронте смерть, в трибунале смерть, от тебя тоже смерть.

Двум смертям не бывать, одной не миновать. Говорят, заяц не трусит, а себя бережет. Вот так-то! Нам с тобой до поры до времени придется быть вместе, а потом каждому свое. Я с твоим документом пойду искать укромное местечко. Ненормального всегда изображу, к дуракам не придираются.

- Ладно. Давай-ка лучше выпьем!

- С удовольствием, за успех дела, - принимая стопку,сказал Афанасий.

Вадим ушел за перегородку и составил по записям Афанасия шифрованную радиограмму.

Радиограмма была принята и за линией фронта, и советской контрразведкой. Заканчивалась она сообщением о приобретении ценного агента.

X

Пока Дуня гостила у тетушки в Липецке, Вадим жил в Куйме. Он спасался в избе у Елизаветы, а чуть что - нырял в подземное убежище Федора. Но все тревоги, кроме одной, были ложными.

Только пообедали и Елизавета убрала со стола, а Вадим вышел в огород, чтобы покурить (в избе нельзя: зайдет кто из верующих-табачный дух учует), как в дверь кто-то забарабанил. Вадим-в избу и в подполье. Елизавета не торопясь накинула па голову черный монашеский убор и направилась в сени. На пороге молодая женщина.

- Господи, Марфинька! Каким ветром тебя ко мне занесло? Да проходи, проходи. Тебе я завсегда рада.

Марфинька какими-то дикими прыжками бросилась в избу вслед за старицей и закричала истошно:

- Отдай моего Гришу! Ты, ведьма, съела моего маленького Гришеньку, а теперь лопаешь большого.

Отдай! Отдай!

Глаза круглые, на губах пена, из-под платка выбились космы волос, словно голые прутья ветлы на осеннем ветру.

- Марфинька, господь с тобой! Да ты, никак, больна, не в себе?

- Отдай, ведьма, Гришу, добром отдай!

Опустилась на колени, обняла ноги инокини и стала умолять:

- Пожалей, отпусти, на что он тебе, старой?

Елизавета с трудом подняла женщину с пола, усадила на лавку, стала уговаривать:

- Все будет хорошо, все устроится, найдется твои Гриша. Я ведь о нем ничего не знала, а теперь все разузнаю.

Проворно юркнула в запечье и вынесла в чашке какое-то сильно пахнущее зелье: