Пинка Удаче

Дни все еще длинные, сумерки по-летнему тягучие, только нынешним вечером и думать нечего к друзьям нагрянуть… дабы оттянуться с ребятами по-взрослому… — нет и еще раз нет: сегодня тихий вечер в трезвом семейном кругу, сегодня предстоят подробные, однако, тщательно процеженные через сито разума, рассказы об интернатовском житье-бытье, а его, Мишки, главная почетная обязанность — поедать, не прерывая болтовни, домашние деликатесы, жевать и чавкать, на радость умиляющимся родичам. И опять рассказывать с набитым ртом об успехах в учебе, о граде Питере, о друзьях — ну, в общем, обо всем том и именно так, как предки хотят услышать. В принципе, на один раз — тоже неплохое времяпрепровождение, а ребята никуда не денутся, подождут до следующего вечера. Даже и не подождут, а просто услышат его и увидят, и обрадуются де-факто, потому как заранее никто не осведомлен о точной дате его приезда. Просто знают, что нагрянет на несколько дней перед учебным годом.

Мишка расслабился и задремал, по примеру молчаливого пассажирского большинства, а когда открыл глаза — выяснилось, что уже приехали, и это он не сам проснулся, а проводница за плечо его трясла.

— Все, сынок, приехали! Или обратно собрался?

— Нет, спасибо. — Мишка зевнул раз, другой, выныривая из сладкой дремы — косточки затрещали от потягушек…

— Дома будешь потягиваться, давай-давай отсюда, рюкзак не забудь.

— Даю-даю. До свидания. Спасибо что разбудили.

— На здоровье, миленький.

Когда-то Мишка очень переживал, что дома разношерстной немецко-сталинско-хрущевской постройки — тот, где жила его, Мишкина, семья и несколько соседских, — стоят как бы на отшибе от остального поселка. Из-за своей отдаленности они все напрочь лишены ремонта и ласки со стороны поселковых властей, и поэтому беспрепятственно ветшают. До клуба далеко, до школы тоже путь не близок казался, особенно в младших классах, фонарей-то почти нет, по вечерам одному страшно было возвращаться… Ну, это еще когда он совсем уж маленький был. Ой, что-то и сейчас жуть прокралась неожиданно, со спины, аж мурашки по позвоночнику, и теплый августовский вечер не стал помехой этому внезапному страху с ознобом. А ведь еще не темно, только-только сумерки сгущаться начали. Дорога от станции к поселку не асфальтированная, простая «убитая» гравийка, вся в глубоких колдобинах, — наверное, поэтому автомобили здесь перестали ездить, путь спрямлять, в обход через федеральную трассу идут. По крайней мере, за все время недлинного путешествия ни одной машины не проехало, ни в ту, ни в другую сторону, ни грузовых, ни каких иных… И прохожих нет, но зато увязались за Мишкой бездомные псы, целая стая, морд в шесть… Не такие уж и большие собаки, да все равно неприятно. Мишка никаких собак не боится, ни бродячих, ни питбулей, ни овчарок, но эти какие-то… жутковатые!.. Следуют за ним молча, даже не перегавкиваясь, к Мишке близко не подбегают, но и не отстают, держатся метрах в десяти. Не рычат, не воют, не визжат… лучше бы лаяли, честно говоря. Мишка идет, стараясь не ускорять шаг, а сам с трудом удерживается, чтобы поминутно не озираться, не оглядываться за спину, покрытую гусиным ознобом — посмотрел разок и попал взглядом на взгляд вожака собачьей стаи: черный пес, без пятен, глаза тусклые, но красноватым светятся, точь-в-точь, как бывает на дешевых фотографиях, когда отблеск от фотовспышки… Мишка нашел в себе мужество развернуться.

— Ну, чего надо? Еды у меня никакой нет, из дома сегодня тоже не вынесу, не надейтесь… разве что завтра придете… А ну!.. — Мишка сделал шаг, другой, рассчитывая, что собаки, услышав громкий человеческий голос и решительные жесты, разбегутся, пусть даже с раздраженным лаем, на худой конец просто отбегут, отступят… Но нет: молча стоят на месте, молча смотрят на него. Мишка добавочно струхнул от этого тихого спокойствия собачьей стаи — и тут же устыдился собственной трусости. И тут же понял: хоть ты на части его режь — ни одного шага дальше, туда, к этой стае, он сделать не в состоянии. Сейчас он спокойно развернется и дальше пойдет. Нет, надо покурить, пока время есть, пока до дому далеко. Теперь до самого возвращения в Питер о сигаретах придется забыть: предки, если пронюхают, такой плющильный расколбас устроят, такой скандал ему закатят, что мало не покажется! Вот такие уж у него дома строгости, даром что папаня сам с детства курящий. А с другой стороны — если подымить сейчас — запах изо рта уже выветриться не успеет… Но в пачке болталась последняя сигарета и Мишке показалось жалко ее выбрасывать. Вдобавок, собаки… увидят, что он при огне, животные инстинктивно избегают огня. Да чего там бояться каких-то жучек-дворняжек — не накидываются ведь, за штаны не прихватывают? Значит, курим.

Пришлось прикурить да высмолить одинокую сигарету. Невкусную, зря здоровье тратил. Пачку в кусты, спички… тоже лучше выбросить, окурок все равно куда, жвачку в зубы, сразу две мятных подушечки — авось успеет прочистить дыхание… Надо же: никто из сопровождающей собачьей стаи не отвлекся, чтобы хотя бы обнюхать, ни на сигаретную пачку, ни на окурок со спичками, — Мишка специально пронаблюдал! Нет, не страшно все это… не очень страшно… однако неприятно и… странно. Мишка сорвал на ходу граненый стебелек какого-то полузнакомого растения — полынь, что ли? — растер в пальцах обеих рук, чтобы совсем уже избавиться от табачного духа… Вроде бы малость отлегло от сердца. И дворняги приотстали, ой, наконец-то!

Долго ли, коротко ли — вот он, дом родной, прощай свободная стая, доброй охоты в других краях. Теперь жвачку выплюнуть и дополнительно продышаться! Ах, хороший аромат у полыни, освежающий!

— Уже легче! — сказал вслух Мишка и тут же поймал себя на вранье: ничего не легче, потому что ощущение тревоги, ослабнув на миг после исчезновения собачьей стаи, не только не исчезло, но даже словно бы сгустилось… Ладно, ерунда, догадаются что курил — все равно долго бранить не будут, простят ради долгожданной встречи!

Ну, надо же, какое диво дивное: бабка Люся, такая чутьистая на вино и табак (невестке, Мишкиной маме, постоянно закладывает насчет запаха Мишкиного папу, собственного сыночка, любименького, но — склонного к загулам и бытовому пьянству), а на этот раз ничего не заметила! Только засмеялась хрипло, как закашлялась, да прижала больно, когда обнимала. Старая, а ведь сильная, даром что вся словно плесенью пропиталась! Мишка наморщил нос от запаха странной какой-то гнили, кухонной, что ли?.. — аж голова кругом пошла, словно от морской болезни, — но ничего такого не сказал, потерпеть нетрудно, да и недолго обниматься. Старая стала, жалко ее.

Что за чума!? — Вроде бы не пил ничего «градусного», и недосыпа в нем нет, и уставать было вроде как не с чего, а все вокруг какое-то не такое, словно сквозь туман… Например, еще в электричке, всю вторую половину пути жрать хотел изо всех сил, даже сквозь сон хотелось домашнего супу, но вот он дома, а что ел на ужин, чем предки угощали — не помнит. Вроде ел, а вроде и как-то так… То ли вкусное, то ли не очень — ни на тарелке, ни в животе, ни в памяти ничего не осело. Столько готовился рассказывать предкам, даже репетировал, чтобы не перепутать — о чем можно говорить, а о чем нет — и вот на тебе! Будто бы весь вечер болтал о чем-то, весь вечер слушали его — все словно сквозняком из башки выдуло… Все как через сонную одурь. Перегрелся, не иначе, хотя с чего бы? Душно было в электричке, но это только поначалу… Может, это ему от выкуренной наспех сигареты в голову так ударило, что даже память и аппетит отшибло? Если бы в сигарету что-то такое было подмешано… — но нет, ничего «такого» там не было, он знает: он бы тогда после «шмали» наоборот ел бы в три горла, и наесться бы не мог. Может, недосыпы трех последних дней накопились? Да, правильно говорят: «старость — не радость», шестнадцать лет — не шутки, силы уже не те, пора бросать курение и ночные посиделки. Вот, елки-зеленые, приехал, называется… Спросить их, что ли — почему не звонили ему столько времени? От Надьки вообще ни одной смс-ки… Ладно, утро вечера мудренее. Мишка лежал, подогнув ноги, ворочался в «гостиной», на коротком «гостевом» диванчике, из которого вырос еще в позапрошлом году. Он теперь всегда на нем спит, когда из интерната на побывку приезжает. Родители у себя в спальной давно, небось, дрыхнут, только почему-то без храпа. И бабка на диво приутихла… Сколько себя помнил Мишка — бабка всегда, до самой ночи шныряет по дому, шуршит, подметает, посудой гремит, ворчит, бормочет… А сегодня смирненькая… Увы, старая, по-настоящему старая стала бабка Люся.

А Мишке не спалось, и холодок под сердцем, что возник на пути от станции к дому, все не таял, не хотел таять, напротив: то и дело переходил в мелкий противный озноб. Самое главное — не думать о смерти, о том, что все люди смертны… Мишка знал: стоит лишь поддаться и начать размышления на эту тему — такая жуть прохватит, до самого утра не отпустит, хоть кричи… Надо было что-то срочно предпринимать, чтобы отвлечься от грустного, кроме того и в туалет захотелось Мишке по малому делу; он взял со стула недочитанный сборник анекдотов «Петька и Василий Иванович», специально захваченный на дорогу для нейтрализации ненужных мыслей и чего-нибудь нудного, типа ожидания в очередях, и, стараясь не шуметь, пошел сквозь проходную бабкину комнату в туалет. Совмещенный с ванной санузел налево, а направо — крохотная отдельная «светелка», иначе говоря — чуланчик без окон, бывшая Мишкина резиденция. Теперь ее Надька захватила по праву наследования, совершенно законным образом. Свет в туалете включается изнутри, Мишка «на автомате» нашарил и включил, с детства каждое движение отработано, прежние навыки так просто не сдаются… Ух, на свету, все-таки, немного легче, нежели во тьме. Да, мрачняк, а не санузел, у них в интернате и то как-то веселее… И раковина, и ванна с унитазом не такие зловещие…

Лампочка тусклая, ватт на сорок, но у Мишки хорошее зрение, сойдет и так. Он заперся на щеколду, справил малую нужду, спустил воду — почему-то очень ржавую, аж коричневую, словно она сгнила там, в бачке, — уселся на унитазную крышку и стал читать. Точнее сказать, Мишка попытался погрузиться в чтение, но анекдоты сплошь попадались тупые, абсолютно неинтересные и какие-то такие… не родные, не живые, тревожные… зловещие. Одна муть. Издалека, из комнаты послышался медленный бой часов. Двенадцать раз, всего только полночь наступила. А он-то думал, что до утра рукой подать… Ой, как неохота возвращаться в темноту, в кровать, да и сна ни в одном глазу. Мишка поймал себя на мысли, что — да: жутковато ему выходить во тьму, пусть даже из под тусклого света… Здесь он, по крайней мере, один… хотя, по идее, от иррациональных страхов наоборот бы поближе к родным держаться… Дрянь сборничек, неумный и отстойный, какой-то утомительный. Надо же, а когда в вагоне листал — нормально катило, даже смешные попадались… Листаем дальше. А это что за…

«..выводок молочных поросят суетится в идельно чистом вольере, возле вымытой и благоухающей мамы-свинки, а служитель красивым сачком из тонкого прозрачного шелка отлавливает выбранного посетителями поросенка и несет к повару, под нож…

Но не волнуйтесь, господа, ничего худого не случится с этим нежным бело-розовым малышом, взгляните: «за кулисами», на кухне, его уже подменили на худопородного, из фермерского хозяйства Ленобласти, а якобы жертву незаметно выпускают обратно к маме, к братьям и сестрам, к белому дню — есть, играть, верещать, радоваться жизни! И зарежут его только поздним вечером для дорогих гостей, настоящих ВИПов!..»

— Уй, блин!.. Что за бред! На фига я взялся эту гадость читать!..

От двери пахнуло вдруг сыростью, холодной-прехолодной, чуть ли ни морозной… Мишка прислушался и вздрогнул. Нет, наружная дверь в дом закрыта, неоткуда сквозняку взяться. Книжица мелко затрепетала в Мишкиных руках — это пустяки, это всего лишь от нервов, потому что ничего такого не случилось, просто в дверь поскреблись…

— Мишаня, открой-ка на секунду, мне взять кое-что надо.

Голос у папаши странный, хриплый, как с перепою, медленный и глухой. Но был без кашля весь вечер, что не часто… Вообще ни разу не кашлянул — вот это действительно странно!..

— Сейчас, пап, я скоро.

— Открой задвижку, мне сию секунду надо.

— Но я же занят, пап, не просто так сижу!

— Просто так сидишь, книжку читаешь, а мне надо. Ладно, открой дверь и передай полотенце. Белое, висит.

Да, на крючке висело полотенце, не то чтобы совсем уж белое, но если постирать… Зачем батяне туалетное полотенце посреди ночи?.. На кухне в умывальне ведь своих тряпок полно?..

Мишка придумал так: он оттянет щеколду, но дверь лишь приоткроет и высунет руку с полотенцем, ух, неохота ему, чтобы папаня заходил. Другое дело, если бы ему в туалет было нужно, тогда бы деваться некуда… Мишка одной рукой шарил по двери, ища пальцами щеколду, а другой потянулся снимать полотенце с крючка… Взгляд его зацепился за квадратное оконце между санузлом и кухней а в нем… Жиденькая челка — а это все, что после позавчерашнего «сострига» сохранилось у Мишки на голове — вздыбилась и стала торчком, Мишке и зеркала не понадобилось, чтобы почуять это, конечности враз стали ватными, он так и рухнул обратно на стульчак — пластмассовая крышка хрустнула, а руки бессильно повисли… Ой-йё-о-о!.. В стене под потолком, между кухней и санузлом, неведомо для какой прихоти, древние строители предусмотрели оконце, так вот именно в этом туалетном оконце виднелась бабкина голова… и смотрела прямо на Мишку. И это бы ничего, бабка стара и вполне могла впасть в маразм, полезла, типа, проверять — не курит ли он. Но голова ее торчала не снизу оконного проема, как это и положено всем земным ногоходам, а сбоку, словно бы бабка лежала на стене параллельно полу, на высоте свыше двух метров. А глаза у нее… неправильные… а зубы… А-а-а-а!.. М-м-маа…

— Что же ты, уродец. Открывай скорее.

— Я… я… — Никогда в жизни отец не называл Мишку так грубо, ни пьяный, ни тем более трезвый. «Я не уродец» — пытался вымолвить Мишка, но слова примерзли к зубам.

— Скорее открывай, сынок, мне в туалет надо. — Это уже мать подошла, ее голос. Но и у матери он странный… голос… Неживой.

Мишка все понял. И вспомнил! Память словно оправилась от наваждения, ожила, проснулась, отмоталась обратно, к моменту встречи… И раньше. Главное — от Надьки не было ни звука, ни смс, ни на «мыло»… И сегодня… Очень, очень, очень уж… странным получился сегодняшний вечер в кругу семьи, где все было мертво и тускло, без света, без телевизора, без смеха и шуток… И без еды, без ужина. Даже воду в самоваре не кипятили!.. И сам он был как зомби среди них, среди… И кошки Дашки нигде не было, а он даже забыл про нее узнать… И сестренка Надька ни о чем ни разу его не спросила, только сидела на диване как истукан, руки на коленях, да на часы глядела не отрываясь. Мишка читал кое-что в своей жизни… Сейчас в каждом втором покетбуке вампиры… а фильмов — без счета видел он в кино оживших мертвецов и ночных пожирателей человеческой плоти… Теперь вот — сам в сказку попал. Только не такую как в «Сумерках».

Открывать нельзя, они войдут и нападут на него и сожрут. Или выпьют кровь, и он станет как они все. Червивым, холодным и вонючим.

— Я… Не открою вам. Вы нежить. Прочь. Чур вас!.. Меня, то есть, чур… меня… от вас…

За дверью взвыли, уже не сдерживаясь, дверная ручка задергалась вверх-вниз… Щеколда слабенькая — были бы людьми, сорвали бы в одну секунду, даже Надька бы сумела… и не раз такое бывало… А сейчас не могут, ни дверь сорвать, ни стекло в оконце выбить. Нет, в принципе могут, просто им почему-то гораздо труднее стало это делать… Вот если бы он сам их позвал — чугунную стену бы разнесли, он читал, он знает… Чем, интересно, они скрежещут по двери — ножами, ножницами? А бабка? Бабка царапала стекло страшенными когтистыми пальцами… А рядом с бабкиной головой — поменьше, Надькина, тоже темная, аж синяя!.. Мишка затрясся и беззвучно, одной гортанью, загудел, словно мобильная трубка по твердой поверхности, с включенным вибровызовом, он хотел верить, что все происходящее — лишь сон, однако почему-то побоялся немедленно поверить в это и расслабиться, чтобы уже с интересом и сладкой киношной жутью досматривать этой сон-ужастик, понимая, что на самом-то деле он лежит в теплой постели, укрытый одеялом, в полной безопасности… Нет! Это точно не сон, щипай не щипай, прикусывай губу не прикусывай! Мишка проверил, на всякий случай: все буквы на книге видны, никаких несообразностей… абсурда, с точки зрения формальной логики, нестыковок — нет. Запахи, цвета — все натуральное. Перемычки, где явь могла перелиться в сновидение — нет! Разве что в электричке заснул… Точно!.. Нет, ни фига: они раньше замолчали, за две недели до этой электрички дурацкой! Нет, он не сумасшедший, это сон с явью можно перепутать, а явь со сном — ни за что! Здесь — явь! Так страшно Мишке не было никогда в жизни, даже перед парашютным прыжком. Но усиливающийся ужас, как ни странно, помог перебороть немоту:

— Вы не войдете, ведь я вас не приглашал! Я знаю порядки. Прочь!

Родственники за дверью и не подумали подчиниться отчаянным Мишкиным заклинаниям, либо растаять вместе со сновидением: бабка упорно царапала и царапала стекло и бороздки прямо на глазах становились все более заметными. Дверь они тоже прогрызут или проскребут, даже если не в силах сломать ее или сорвать, или иным каким способом преодолеть запреты, мешающие нечисти безнаказанно проникать к людям и нападать на них.

Сколько помнил себя Мишка, на стене, на белой кафельной плитке, напротив унитаза, приклеена была переводная картинка: козлоногий сатир — густая шерсть вместо штанов — с кифарой в косматых руках. Вон она, до каждой мушиной точки знакомая, какой уж тут сон, все четко: звуки, запахи, цвет, ужас… И вдруг пошевелился сатир, смотрит на Мишку, подмигивает, но ухмылку спрятал: вытянул пухлые коричневые губы и шепчет:

— Мишка, плохо дело твое, выпьют они тебя, поедом съедят, а косточки в подполе спрячут. Да, Мишка, пропадешь, будешь меж ними и вместе с ними нежитью бродить, от собственных останков далеко не отходя. Не полынь бы на пальцах твоих — уже бы съели, а так им пришлось дожидаться подкрепления нечистых сил от злой полуночи.

А Мишка уже и удивлениям неподвластен, подумаешь — ожившая анимация, он уже и похлеще насмотрелся чудес за последние пять минут, только, вот, зубы стучат и стучат:

— И… и что… делать что… мне? — Мишка сквозь ужас все-таки родил вопрос и успел подумать, что поступил правильно: даже если он оказался в таком сверхсупернатуральном, но сновидении — лучше перестраховаться и как-то там действовать, защищаться, пусть даже просто спрашивая совета!..

— Обереги надень, если есть.

— К-ка-акие обереги? — Мишка цапнул рукой, по груди у горла… Крестик в рюкзаке оставил, вот балда…

— А лучше — сюда сматывайся, к нам, здесь жить можно. А эти — сожрут, точно говорю.

— К-куда сматываться?

— В наш мир, Кудыкины горы. Здесь тоже все неспроста, и здесь жути навалом, но я-то жив, а я вон сколько дышу, землю топчу! Ого-го сколько! Лет двадцать по-вашему счету! Лезь, давай!..

И руку протягивает!

А рука у сатира — оно, конечно, и рука, не лапа, но волосатая! Пальцы, ладонь — все в черной шерсти. И когти будьте нате! Толстенные, грязные. Но живые, телесные. Тоже — если вдуматься в увиденное — страшенный чувак, однако, смотреть на него можно без озноба. И глаза не людоедские. Что же делать-то?..

Вдруг сквозь дверь в ванной, в щель, осыпав замазку, палец пролез, а на пальце коготь, да не чета, не ровня тому, что у сатира: длинный, острый, жуткий, мертвый… О… о… отцовский, что ли?.. А по другую сторону обзора ладонь у сатира вихляется, сама в себя шлепает теплыми кургузыми пальцами: «торопись, же, Мишка, спасайся, дурень…»

— Ленюк, открой. Давай, давай, читатель! Быстро, Лён! Мне в туалет надо! — У Леньки чуть сердце не лопнуло от чужого шипения, книжка шшо-к — и выпала из неживых рук, спрятавшись наполовину под стиральную машину! Книжке-то хорошо, она плоская, узкая!.. Смотрит Ленька на дверь — нет никаких когтей, и вообще это Машка, его сестра. Но вдруг она тоже вампир?..

— Прочь, нежить! Я никого не звал! Ты не войдешь!

А Маня уже с шепота сорвалась, в голос ярится:

— Я сейчас предков разбужу, понял, идиот? Открывай, мне надо, уже час там сидишь!

Ну, Ленька и открыл — куда денешься. Вот так всегда: на самом интересном месте прерывают. Теперь только завтра, после уроков можно будет продолжить.

— Что за книжка, интересная хоть?

— Только начал. Фэнтези, с вампирами, с сатирами… Стая собак.

— И не надоело тебе?

— Нисколько.

— Все равно марш спать. Уроки сделал?

— Ой, ой, командирша на мою голову. Нашла время и место спрашивать! Не сделал и тебе не советую.

Маня — Маша, сестра Ленькина, да не просто сестра, близнец-двойняшка, мама их вместе родила. Законы генетики отвергают, категорически отрицают возможность появления на свет разнополых близнецов. Однополых — сколько угодно, троих, четверых, пятерых… — хоть мальчиков, хоть девочек, а если разнополые — только двойняшки, даже если ними есть сильное портретное сходство. Лён и Маша похожи друг на друга больше, чем на старшего брата, или на папу, или на маму, и на этом основании привыкли считать себя именно близнецами. Как уперлись с самого раннего детства, так они и по сию пору — всё близнецы, да близнецы, вопреки науке! С ними и спорить перестали. Но Ленька появился на свет на двадцать минут раньше, то есть, он абсолютно законно Машке старшим братом приходится, почти как Тимка, а она все лидером перед ним кидается! Нет, дорогая сестрица Машенька: главный маршал в нашей детской диаспоре, конечно же, Тимка, Тимофей Валерьевич, ему скоро восемнадцать, следом идет он, Леонид Валерьевич, а потом уже ты, Машка, там, у подножья толпишься, массовкой, личным составом…

Но Машка — ох, въедливая и никакой покорности перед Лёном не проявляет, хотя и самая близкая, самая понятная для него, самая похожая!..

— Ну, все, Лён, ну, проваливай. Погоди… это новый Лук, да? Лён, оставь посмотреть.

— Ага, сразу посмотреть!..

— Да тише ты, будильник, всех перебудишь!

Лён внял Машкиному раздраженному шипению и тоже вернулся к шёпоту:

— Ладно, уж, на, только, чур, с собой не забирай, чтобы я утром ее не искал.

— Я ее вот сюда, на полочке лежать будет.

— А Тимка если прихватит?

— Дурной, что ли? Еще на папу скажи! Нашему Тимке приплачивать надо, чтобы он сказку в руки взял, не говоря уже о том, чтобы прочитал.

— Хорошо, спокнайт.

— И тебе глюкнайт, добрый деревянный человечек.

— Сама Буратино!

Ленька лежит — руки за голову — не спится Леньке.

Четырнадцать лет — нешуточный возраст. А до него всего четыре месяца. Правильно этот… Мишка из книжки… говорит: главное — не думать, на ночь глядя, о смерти, о бренности бытия! А как о ней не думать, когда завтра контрольная по инглишу? Это почти верняковая «пара», либо «трояк», с обязательными родительскими, особенно мамиными, пропесочиваниями. Опять возьмутся шантажировать собственного ребенка доступом к высоким технологиям. И Катя, жестокая кокетка, в его сторону не смотрит, с Васькой часами болтает, и «полтарь» он где-то потерял, все свое состояние — пятьдесят рублей… Вот, как после всего этого спокойно жить на свете? С Васькой она теплые беседы ведет, прямо воркует, не с ним, а с Васькой, которого он восьмой год считает лучшим другом! Если ты друг, а не портянка, так вникни и отойди! Да, если надо — то и пожертвуй собой, своими чувствами, в конце концов… Лён задумался нерешительно: может быть, это ему следует пожертвовать своими чувствами ради друга Васьки? Еще чего! Он первый на Катю внимание обратил, в начале седьмого класса, и Ваське доверился. Девятого сентября, после уроков, он в себе обнаружил вспыхнувшую любовь к Кате, понял, что запал навеки, и немедленно другу признался, вон, даже дату запомнил. А этот… Но Васька утверждает, что ни в кого пока особо сильно не влюблен… С чего бы ему врать? Другу? Эх, если бы у него был компьютер и «волокно», то есть — скоростное подключение к Интернету… Из всего класса, он, наверное, последний, у кого дома нет Сети! Все за это над ним прикалываются. Вот с Сетью гораздо проще было бы находить возможности и темы для внешкольного общения с Катей, которую почему-то не устраивает, чтобы ее так звали, ей больше нравится Рина. В этом смысле все женщины одинаковы: звали бы Риной — немедленно захотелось бы в Кати. Маму зовут Марина — и тоже предпочитает быть Риной. А по Лёну — Катя, Екатерина, гораздо красивее звучит, нежнее. Лён разведал, что ее сетевой никнейм, самопрозвище — Тигренок. Эх!.. Или хотя бы даже древнее сиволапое модемное, да хоть на сорок килобит… Вполне хватит, чтобы чатиться… И тогда бы они друг другу признались… Ну, он первый, как это и положено мужчине… А вдруг ей Васька больше нравится… вдобавок, безответно?.. Нет, только не это! В Интернете многое проще, если речь идет об отношениях и признаниях: красней, не красней, трусь не трусь — никто не увидит. Всегда все можно в шутку обернуть… Наведут чатовый мостик между сердцами и дело пойдет, в онлайфе и в оффлайне. А там и волокно подоспеет, предки реально обещали. Безлимитка, двадцать пять мегабит, для Петроградки, с ее дряхлыми коммуникациями, и это очень даже неплохо… Если, конечно, он не лоханется и не притащит тройку в четверти… А если образуется трояк — ждать ему Сети и компа до самого Нового Учебного Года, сиречь до сентября! И тут уж хоть назгулом кричи: родители от своего слова почти никогда не отступаются, особенно из воспитательных соображений. Тимке с Машкой хорошо, им почти по барабану Интернет и шуттеры, аськи с блогами, тем более, что Машка ежедневно у подруг чатится, они там всем змеюшником развлекаются, парням головы морочат, а ему, Лёну… Он скажет: «Рина, Тигренок… lol… Черный Викинг — это я… Угадай… lol…» Нет, тут уже смайлик с подмигом уместнее… «Как ты сразу догадалась???» Ряд смайликов. «Да, это я, Лён! Приветус! Пойдешь в воскресенье в Троицкий сад?.. Там очередной флешмоб и демонстрация за введение в русский алфавит тридцать четвертой буквы: «рыхлое г»!.. Смайлик с вытаращенными глазами… Lol.. ок, Тигренок, до встречи в полдень!..»

Жаркие Ленькины мечты сменялись томительными страхами, в свою очередь уступая место ревности и надеждам, Лён и не заметил как заснул.

Да, Леонид Валерьевич Меншиков и Мария Валерьевна Меншикова — дизиготные близнецы, в силу этого генетически предопределенного обстоятельства, они похожи лицами, но сходство это не столь яркое, как, например, у сестер Вырусовых из одиннадцатого А, ну и, конечно же, с поправкой на пол: к четырнадцати годам Ленька окончательно обогнал сестру в росте и силе. Обогнать-то обогнал, но воспользоваться этим счастливым обстоятельством в ежедневных конфликтах уже не мог: нехорошо и неправильно — бить девочек, даже самых вредных, даже если она в доску своя, из самых близких родственниц. А как мечталось, казалось бы, еще совсем недавно, три или четыре года назад: не больно, не всерьез, но накостылять слегка, чтобы не подсматривала, не насмешничала, чтобы родителям не жаловалась… Теперь они с Машкой живут в разных комнатах, но зато более или менее дружно. Всего их в восьмидесятидевятиметровой трехкомнатной квартире — пятеро жильцов: отец с матерью, они с Машкой и их старший брат, Тимофей, Тимка. Валерий Петрович Меншиков и Марина Леонидовна Меншикова, урожденная Рындина, захватили, на правах родителей, лучшую комнату, хотя и без балкона, оправдываясь тем, что она «не солнечная», с окнами на север… Им-то хорошо вдвоем в одной комнате, они родители; Машке еще лучше, поскольку она одна в своих одиннадцати метрах расположилась, а им с Тимкой на двоих — пятнадцать квадратных метров, два окна, балкон, на который выходить небезопасно, оба окна выходят на юг, на современное строение в духе поздней новорусской, по выражению мамы, архитектуры, с гордым именем «Цезарь», прикольный такой домишко. Родители однажды обсуждали его, сравнивая с тем, в котором живет семья Меншиковых, а Лён случайно подслушал. И теперь он в теме: их квартира угнездилась в «модерне» от Гингера и фон Вилькена, в бывшем доходном доме, выстроенном ровно столетие назад на инвестиции дремучих лесопромышленников Колобовых. Не такие уж они и дремучие, как папа возразил маме, если сумели отгрохать на свои нетрудовые столь изящный домик. Пятнадцать просторнее одиннадцати и два в окна светлее, чем при одном, тем не менее — увы — они в этой комнате вдвоем, и Тимка старший. Вот и крутись, как хочешь. Тимке этой осенью в армию, потому что в июле ему стукнет восемнадцать, в вуз он не поступил, не захотел поступать, и «откашивать» от так называемой почетной обязанности почему-то не пожелал. Тимка вообще ничего не боится, даже армии. Если он служить уйдет, комната останется за ним одним, за Ленькой, и это здорово… конечно… Однако, в глубине души Ленька понимает, что немедленно пожертвовал бы и комнатой и пока еще не сбывшейся мечтой о компьютере, лишь бы Тимка никуда не пропадал так надолго, особенно в солдаты… Но Тимка упрям и своеволен, всегда сам решает, что ему делать и слушается только отца. Зато — по-настоящему слушается, не как хитромудрые Ленька с Машкой, которые всегда готовы обвести взрослых вокруг пальца, стоит лишь им бдительность ослабить… Да только предки почти никогда ее не теряют, даром, что тоже взрослые… С бабушкой — там да, там гораздо проще, бабушка у них доверчивая и очень добрая.

— Температура? Дай-ка лоб? Воспаление левой передней пятки у тебя, лодырь. Подъем, все уже за стол садятся.

— Все?

— Да: и папа, и Манечка, и Тим, все только тебя и ждем.

Ленька слышит, как в ванной фыркает и завывает Тимка под холодным душем, но маму бесполезно уличать в мелких неточностях… Нет, надо будет что-то такое продумать получше, чем температура, в которую зловредные взрослые так не любят верить… Скажем, потерял дар речи и не сможет полноценно работать на уроках… целую неделю. Или слух потерял. Нет, тогда к врачу потащат.

— Похоже, придется папу позвать.

— Да встаю я, встаю! Злобствуют над безответным ребенком! Ой, за что!?

Тут и Машка немедленно встряла, успела в чужой комнате без спросу нарисоваться:

— Мама, а можно я тоже его за уши дерну? Чтобы знал, что такое распорядок дня и чтобы читал книжки в положенное время в положенном месте. Туалетный читатель.

— Ах ты… ты… Ну, все, Манька… Я терпел, видят боги, терпел… — Но мать перехватила Ленькин гнев в свои теплые добрые руки, одна из которых, кстати говоря, только что отвешивала нежный, но подзатыльник, и…

— Если умоешься хорошо и быстро… Быстро и хорошо, я сказала…

— Тогда что? — Ленька навострил уши: это прозвучал особенный голос мамы, голос, который обещает… А мама никогда не обманывает.

— Тогда посмотрим. Беги же скорее, Тима уже вышел.

Ленька всегда восхищался старшим братом: и за то, что он большой, резкий и сильный, и за его бесстрашие, и за способность добровольно стоять под струями ледяной воды…

— Как вода?

— Ништяк вода. Приобщайся братишка, полезная штука! — Тимка хлопнул младшего брата мокрым полотенцем по шее, но это совсем другое дело, чем когда сестрица с подколодными подзатыльниками лезет. Да, он тоже начнет обливаться холодной водой… с завтрашнего дня… А пока и тепленькой умоется. Что же такое мама для него приготовила? Ленька попытался было угадать, а потом остановил себя: а ну как сообразит — и тогда не получится сюрприза? И стоит ли сам сюрприз того, чтобы из-за него лучшие люди вселенной голову ломали?

Сюрприз того стоил: рюкзак!

Но сначала все они позавтракали в классическом для их семьи стиле: отец молчит, весь в своих мыслях, Тимка с него пример берет, а мама и Машка стараются, щебечут за пятерых, как будто нет на свете более важных дел, чем прическа у главной героини нового сериала. Оказывается, есть еще более судьбоносные! Оказывается, федеральный питерский ТВ-канал попытался ввести в обиход закадровый плач, по типу закадрового смеха… Новатора выгнали с телевидения взашей и он теперь жалуется на произвол российских властей и спецслужб в Европейский совет по правам человека… Кошмар, Лён вынужден все это выслушивать. Да еще Машка в его сторону косится и фыркает, показывает, что уж она-то знает про сюрпризы и секреты, уж для кого для кого, а для нее — нет ничего неизвестного…

Отец на днях получил очередную премию за очередное рацпредложение, и мама тотчас пристроила ее на детские семейные нужды: Тиме пиджак, Маше косметичку, а ему, Леньке…

— Опа! Вау! Вот это в тему! Это мне, мам? Точно мне?

— Точно, точно тебе. Лёнечкин будет с ним в овощной магазин за картошкой ходить, да, мамик? На рынок?

— Не выдумывай, пожалуйста. Этот рюкзак для школы. Машенция, ты, лучше чем брата дразнить, обрежь аккуратно ниточки от этикетки.

— Еще чего! Пусть сам обрезает! Руки-ноги есть, зачатки интеллекта присутствуют — вот, пусть развивает осмысленными поступками.

— Обрежь, Маша, это ведь женское дело. И мама правильно говорит: ты сегодня с утра слишком много дразнишься. Ты мне вот что лучше скажи: как у тебя со швейными курсами, крошка?