Помоги проекту - поделись книгой:
«Наша» магия так и осталась в том, нерасчлененном, времени, в «давным-давно» и «жили-были». Гораздо драматичней выглядит ситуация, при которой оба времени сталкиваются, высекая искры сюжета.
Эльфы Толкина, например, безусловно, магические существа — недаром они выпадают из истории Средиземья, как только иссякает сила предметов, поддерживающих «магическое поле» (иначе говоря — подкармливающих мифологическое время). Способность эльфов к ясновидению тоже оттуда, из «замкнутого», «закольцованного» времени. Да и сам Толкин очень определенно говорит о «мгновениях, вечно длящихся в неизменности Лориена».
Но, по Толкину, в мифологическом времени существуют не только эльфы. Саурон, темный властелин, тоже обитает в мифологическом времени, мало того, стремится загнать туда все Средиземье. Ведь основа его власти — магия, а магия способна существовать только в мифологическом времени. С разрушением магии Средиземье неизбежно встанет на путь исторического прогресса. Саурону в таком времени места не будет, но и эльфам тоже. Они, впрочем, как силы положительные, предпочитают просто покинуть Средиземье.
Историческое время представляют народы Запада, принадлежащие к разным социальным формациям, из которых самые «продвинутые», как ни странно, хоббиты. Неудивительно, что у Толкина именно они служат одновременно двигателем сюжета и залогом исторического пути развития, который в конце концов выберет Средиземье. В Шире уже есть полиция, губернатор, выборные должности и даже музей… Путешествие на Восток для хоббитов — еще и путешествие в прошлое, поскольку они, последовательно сталкиваясь со все более и более древними историческими формами, в конце концов попадают в сказку, вернее, в миф — сначала к эльфам, а потом к Саурону.
Саурон и эльфы — две стороны мифологического времени, светлая и темная. Светлая связана с нашими надеждами на «добрую» магию, мечтой о Золотом веке и жизни в гармонии с природой. Потенциальное бессмертие эльфов тоже является прерогативой светлой стороны мифа — где нет движения времени, там, в принципе, нет и смерти. Саурон — темная сторона мифа, торжество смерти в мире, где нет жизни (обратная сторона бессмертия).
В нашей, настоящей, земной истории обе стороны мифологического времени были спаяны так прочно, что отличить «хорошее» от «плохого» не представлялось возможным — весьма вероятно, что таких понятий на определенном отрезке истории человечества не было и вовсе. Возможно, их заменяли понятия «подобающее» и «неподобающее» («должное» и «недолжное»), то есть традиция заменяла этику.
Разумеется, существование в историческом времени отнюдь не является залогом благоденствия человечества. Толкиновский Саруман, чтобы отомстить хоббитам — убийцам мифа, наглядно продемонстрировал им возможности исторического прогресса…
Ведь что он, в сущности, сделал? Форсировал ход событий, устроив в Шире промышленную революцию, экологическую катастрофу и фашистскую диктатуру!
Тем не менее вся интрига фэнтези, начиная с «Дочери короля Эльфландии» лорда Дансени, где «безвременье Эльфландии», как волна, накатывает на пределы «ведомых нам полей», закручивается вокруг столкновения мифологического и исторического времени, заканчиваясь победой времени исторического. В принципе, это понятно — победи время мифологическое, рассказывать было бы, в общем-то, не о чем. Сюжет бы либо шел по кругу, либо распался на бессвязные элементы (как и само существование).
Кстати, если искать примеры описания мифа внутри мифа, то именно такое, циклическое, время без прорыва во время историческое попытался воспроизвести в своих сагах об Элрике и Коруме Серебряной Руке Майкл Муркок. События там предопределены изначально, и герой, даже сопротивляясь им, раз за разом, во всевозможных своих воплощениях приводит свою судьбу все к тому же неизбежному финалу, а далекое прошлое оборачивается столь же отдаленным будущим.
В контексте же конфликта времён мы наблюдаем не только противостояние исторического времени мифологическому — мы наблюдаем еще и противостояние Героя и Врага. Враг — это тот, кто «сталкивает» мир в мифологическое время, герой — тот, кто этому противится, всегда успешно, но всегда с огромными потерями. Например, в говардовском «Сердце Аримана» воскрешенная мумия жреца Ксальтотуна, обретя могущество, пытается восстановить «поверх» существующей реальности зловещее магическое государство Ахерон. Противостоит же Ксальтотуну абсолютно нечувствительный к магии Конан-Варвар, на тот момент — король Аквилонии. В повести Урсулы Ле Гуин «На последнем берегу», входящей в цикл о Магах Земноморья, в такое магическое безвременье сталкивает окружающую действительность Хоб-Паук — маг, получивший возможность воскрешать мертвых и тем самым зацикливший время, впустивший «не жизнь» в реальный мир. Соответственно, и реальный мир лишается присущих ему преимуществ: из него уходит радость, творчество, искусство, умение ценить жизнь.
Противостоит зловещему Хобу-Пауку, умеющему возвращаться и возвращать с «той стороны», опять же Единый король — Ясень-Лебаннен, появившийся как раз в тот момент, когда в нем возникает нужда. А если мы еще вспомним Арагорна-короля, чья миссия заключается именно в том, чтобы противостоять «обрушению» Средиземья в безвременье, то получим некоего универсального героя, этакого «короля былого и грядущего», вечного Артура.
Кстати, Артур, будучи трагическим прототипом всех этих персонажей, гибнет от одной только попытки своих недругов вернуть Камелот в доисторическое, мифологическое время. Ведь именно так можно рассматривать намерение Мордреда, его сына и наследника, жениться на Гвиневере, ныне здравствующей царице, наместнице «богини-матери». То есть стать «временным царем», замкнув цикл умирающего и воскресающего бога. По Мэллори, эта попытка, даже не состоявшаяся, приводит к падению Камелота и воцарению Темных веков. В позднейшей интерпретации Марион Брэдли («Туманы Аваллона») конфликт между историческим и мифологическим временем приводит к тому, что Камелот просто погружается в миф, исчезая из реальной действительности.
К этой схеме так или иначе приходится прибегать всем авторам, в том числе и далеким от «классической» фэнтези, если они хотят проверить своих героев на прочность в условиях глобального конфликта. Например, в цикле Сапковского о Ведьмаке, где многие эпизоды в пародийной, заниженной форме отыгрывают старые мифологемы, присутствует та же схема, правда, шиворот-навыворот: чтобы возродить Золотой век, где торжествует магия, грозный властелин зловещего Нильфгаарда добивается руки своей собственной дочери Цириллы. Отказ же его от этого намерения приводит к восстановлению исторического времени со всеми его неотъемлемыми атрибутами, в том числе и погрому слободы краснолюдов, защищая которых и погибает Геральт — посредник между двумя временами.
В принципе, фэнтези ничего нового не измыслила: в большинстве «аутентичных» мифов дело обстоит именно так; появление культурного героя «выталкивает» мир из безвременья в историческое время. С той только разницей, что герой этот, как правило, принадлежит «властной верхушке» — пантеону богов (Прометей — хрестоматийный пример). Кстати, попытка смоделировать этот сюжет на толкиновском материале предпринята в знаменитой «Черной книге Арды» Натальи Васильевой и Натальи Некрасовой, где функцию Прометея-Люцифера выполняет Мелькор. Муки, которые при этом в наказание претерпевает Герой (а нечего одновременно на двух стульях сидеть!), также входят в условия игры. Кстати, в античной мифологии таким героем наряду с Прометеем до какой-то степени является и Геракл — что вполне наглядно продемонстрировали реконструкции мифа у Лайоша Мештерхази («Загадка Прометея») и Генри Лайона Олди («Герой должен быть один»). Последние, кстати, достаточно просто и элегантно разрешили и вопрос вечной двойственности Героя — одновременно наследника и оппонента Высших сил, сделав из одного человека двух, нерасторжимую пару близнецов, в жилах только одного из которых течет божественный ихор.
Действительно, Герой, противостоящий Богам или Магам, не должен быть простым смертным, пускай даже очень сильным простым смертным. Он и сам обязан обладать магическими способностями — и, одновременно, не обладать ими, поскольку таковы условия игры. Иногда фантазия автора порождает фигуры достаточно сложные — такие, как два взаимодополняющих Геракла у Олди; титана Прометея, разменявшего свое бессмертие ради неблагодарного человечества, у Мештерхази, ведьмака Геральта, мутанта и изгоя, у Сапковского.
Чаще всего, впрочем, авторы разрешают это противоречие, просто давая своему герою в спутники и соратники очень сильного, но белого мага, который, выполнив свою миссию, удаляется от дел (часто в то же мифологическое безвременье — Мерлин под полый холм, Гэндальф — на Заокраинный Запад). Абсолютно нечувствительному к магии Конану в его битве против зловещего Ксальтотуна помогает ведьма-друидка, легуиновскому Лебаннену — верховный маг Средиземья Гед.
Возвращение в безвременье для человечества означает конец истории, отсутствие прогресса, личной свободы и прочие неприятные вещи. Тем не менее тоска по такому безвременью, воплощенная в мифах о Золотом веке, где люди были красивыми, сильными, вечно юными, где трава была зеленее и еду не надо было добывать в поте лица своего — универсальное явление.
Да, пребывание в историческом времени — естественное состояние человека современной, европейской культуры и цивилизации (Восток, как всегда, дело тонкое). Но практически любой психически здоровый человек испытывает глубокую атавистическую потребность хотя бы немного, но пожить в мифологическом времени. Своей популярностью фэнтези, видимо, и обязана этой потребности. Дело в том, что стремительное развитие технологий — то, что мы называем научно-технической революцией — практически полностью вытеснило рудименты мифологического, циклического времени если не из обихода (религиозные и сезонные праздники и есть такие рудименты), то, во всяком случае, из системы связей окружающего реального мира.
Читая фэнтези, человек не просто
Надо сказать, что у современного человека есть еще, по крайней мере, одна возможность очутиться в мифологическом времени — поучаствовать в ролевой или компьютерной игре. Дело даже не в том, что здесь программист или бухгалтер может стать эльфом или рыцарем с Заокраинного Запада. Дело в том, что любую игру, в принципе, можно переиграть, повторить, причем повторить с «плавающим», неопределенным финалом — кольцо отдать Саруману или Саурону, Эовин выдать замуж за Арагорна и т. п. А потом, в другом месте и в другое время, сыграть еще раз. То есть погрузиться в цикл, в котором одни и те же события раз за разом повторяются, но с известной степенью неопределенности. Недаром фэнтези обрела такую популярность в эпоху компьютерных игр и наоборот. А уж что говорить об играх ролевых! Да, играются и сюжеты на тему космических опер (по Буджолд, например), но по сравнению с играми на темы фэнтези — от Толкина до Сапковского — или ее квазиисторических аналогов это же капля в море!
Кстати, столь презираемые мексиканские телесериалы — вообще мыльные оперы — тоже ведь обрели свою фантастическую популярность вовсе не из-за клинической тупости смотрящих их домохозяек. Просто там раз за разом воспроизводятся те же мифологические схемы, архетипы, которые сопровождали человечество на всех этапах его истории — чудесное спасение, подмена, утрата и обретение, появление волшебного помощника. Тот, кто читал пропповскую «Морфологию волшебной сказки», отлично может сам вычленить все недостающие элементы.
И еще. Время — историческое время — на самом деле не столь уж прямолинейно. Мы-то с вами знаем, что оно движется по спирали. Но это уже, как говорили классики, совсем другая история.
ПРОЗА
Святослав Логинов
Лес господина графа
Ван Гариц долго всматривался в недобро синеющую даль, и воины за его спиной молча ждали. Лес уходил к горизонту, темно-однообразный, словно шкура спящего зверя. На ближних холмах можно было рассмотреть вершины отдельных, особенно больших елей, а вдалеке лес сливался в сплошную грозовую тучу, беспросветную даже в этот солнечный день. Дымный волок, поднимавшийся у самой грани земли, казался обрывком этой тучи.
— Это и есть Огнёво? — спросил ван Гариц, указав рукоятью плети на дым.
Ван Мурьен тронул лошадь, приблизился, встав рядом с Гарицем, долго смотрел из-под руки на дымные клочья.
— Нет, ваша светлость, — наконец сказал он. — Огнёво должно быть правее и гораздо дальше. Его отсюда не увидать. А это не иначе лагерь углежогов. Они всегда углища возле болот устраивают, где торфа много.
— Вы хотите сказать, дядюшка, — ледяным тоном произнес ван Гариц, — что там кто-то жжет мой лес?
— Именно это я и сказал, — безо всякого выражения подтвердил ван Мурьен. — Огнёвские углежоги поставляют уголь во все кузницы королевства. Вашим мастерам в том числе.
— Похва-ально… — протянул ван Гариц. — Когда мастеровые работают, это очень похвально. А вот когда они жгут мой лес и не платят при этом налогов… это уже нехорошо. И после этого вы, дядюшка, отговаривали меня от поездки сюда?
Ван Мурьен пожал плечами.
— Я и сейчас не изменил своей точки зрения. Огнёвские мужики никогда не платили налогов. Взять свое можно только силой, а после этого несколько лет кузницы будут простаивать. К тому же путешествовать через огнёвские чащи опасно. Это не охотничьи боры, оттуда можно и не вернуться, такие случаи бывали.
— Вы меня пугаете, дядюшка?
— Я предостерегаю.
— Что ж, спасибо на добром слове. Мы будем идти через лес очень осторожно.
Гариц коснулся шпорами конских боков и начал спускаться с холма. Отряд в молчании следовал сзади. Султаны над лесом стояли словно тревожные сигнальные дымы.
Лес встретил путешественников угрюмо. Мрачные ельники перемежались зарослями черной ольхи, гнилыми буреломами, кочкарниками, поросшими дурманным болиголовом, старыми гарями, где не успеешь оглянуться, как конь сломает ногу. Двигались медленно и, как обещал ван Гариц, очень осторожно. На ночевки останавливались рано, тщательно обустраивая лагерь и выставляя караулы, словно отряд шел по вражеским землям. Так, впрочем, и было, только врагами оказались не люди, которых и следа в лесу не слыхать было, а сам лес, мрачный и недоброжелательный. Старые ели басовито гудели даже при полном безветрии, казалось, лесные великаны поют отходную наглецам, осмелившимся разрушить извечное безлюдье. Лес пугал медвежьим следом, едкой вонью кабаньего стада, визгом рыси и ночным уханьем совы. Вечером небо над редкими полянами расчерчивали летучие мыши, о которых рассказывали, что они могут залезть в ухо коню и за ночь выгрызть мозг. Солдаты ругались вполголоса и мазали конские уши еловой смолой.
Однажды на осклизлой глине тропы, ведущей к водопойному ручью, путники обнаружили след, по всему схожий с медвежьим, но размерами впятеро больший. Судя по лапе, зверь должен был равняться с вершинами деревьев и проламывать при ходьбе просеку. Однако ничего подобного не было, только цепочка следов, размашистых, шире лосиного шага. Среди солдат пошли разговоры об урсохе — баснословном звере, оставляющем великанские следы, хотя сам он не больше росомахи. Встречи с урсохом не пережил еще ни один охотник, так что никто не мог сказать, откуда взялось подробное описание хищника и его повадок.
Вместе с тем въявь отряд не видал покуда ни единой живой твари, если не считать непуганых птиц, которые взрывались прямо из-под ног, подставляя себя под арбалетный выстрел. И хотя ван Гариц категорически запретил задерживаться ради охоты, но глухарей и тетерок попадалось такое изобилие, что вечерами не только Гариц с Мурьеном, но и все солдаты лакомились боровой дичью.
На четвертый день встретилось первое серьезное препятствие. Пробившись сквозь заросшую непролазной черемухой низину, отряд наконец вышел в кондовый сосновый бор, сухой и светлый. Казалось, здесь можно скакать быстро, словно по наезженной дороге, но не успели солдаты сесть на коней, как чуткую лесную тишину прорезал вопль, не схожий ни со звериным ревом, ни с криком человека. Звук звонкий, злой, дрожащий, как перетянутая струна. Все замерли, не понимая, чего ждать, лишь вахмистр Павий, старший среди солдат, побывавший во всяких переделках и слыхавший обо всем на свете, успел подать команду:
— Назад! — рявкнул он. — Отходим, живо!
В бою и походе командует тот, кто первым разобрался в обстановке, но едва вокруг отряда сомкнулись осточертевшие кусты черемухи, ван Гариц повернулся к старому служаке и спросил резко:
— Так в чем, собственно, дело? От кого мы бежали?
— Вы же слыхали, — хмуро ответил вахмистр. — Хозяин это лесной. Злится на нас. Еще минута — костей бы не собрали.
— Какой еще хозяин? Здесь хозяин я!
— Лесной хозяин… — Павий замялся и совсем тихо произнес запретное имя: — Лешак…
— Леший?! — молодой граф даже забыл разгневаться. — И из-за такой ерунды ты заставил нас бежать? Вперед!
Ван Гариц выдрался из густого подлеска и пришпорил коня. Солдаты последовали за ним, но неохотно, очевидно, в их душах страх перед лесным хозяином жил так же прочно, как и повиновение хозяину истинному, и они, наслушавшись вечерних сказок, совершенно не желали лезть наобум, особенно если старшой скомандовал ретираду. А даже если и не было бы никаких леденящих криков, но когда командующий протрубил атаку, а вахмистр в сомнении качает головой, всякому ясно, что никто чудеса храбрости являть не станет.
Обычно нерешительность в атаке ни к чему хорошему не приводит, но именно сейчас она спасла жизни некоторым из солдат. Крик невидимого лешака вновь ударил по ушам, и, не выдержав этого стона, высоченная мачтовая сосна расщепилась вдоль ствола, рухнув на то самое место, где должен был очутиться отряд, исполни он приказание, как то следует в бою.
На этот раз команду к отходу дал сам молодой Гариц: слишком уж явным было неравенство в силах; мечом против падающего ствола не оборонишься. Отошли недалеко, но все в тот же мокрый, цеплючий лес.
— Что теперь делать? — ван Гариц спрашивал так, словно обвинял.
И хотя вопрос был, скорее, обращен к Павию, но ответил ван Мурьен, до той поры не вмешивавшийся в течение дел.
— Обходить. Вы же видите, ваша светлость, здесь нам не прорваться. Во всяком случае, без потерь мы не пройдем.
— Что же получается, — проскрипел молодой граф, — лесной бесенок, которого с легкостью должен гонять любой церковный служка, может диктовать свою волю мне?
— В своей норе и хомяк хозяин, — рискнул вставить слово вахмистр.
— Почему мы не взяли с собой священника? — повернулся Гариц к Мурьену. — Вы же бывали здесь, дядюшка, почему вы не предупредили меня о таких вещах?
— Прежде всего, — скучным голосом произнес ван Мурьен, — священник нам не поможет. Леший у себя дома, изгонять его некуда, так что экзорцизмы силы иметь не будут. К тому же…
— Достаточно, — прервал граф. — Какие еще могут быть варианты, кроме как обходить этот бор или прорываться, угробив половину отряда?
— Лес можно сжечь, — с готовностью предложил ван Мурьен, — но тогда весь наш поход теряет смысл, к тому же мы рискуем сгореть сами. Пламя лешак не погасит, а вот направить пал в нашу сторону, пожалуй, сможет. Говорят, были такие случаи.
— Дальше, — потребовал ван Гариц.
— Еще мы можем вернуться домой, — ехидно предложил дядюшка.
— Хорошо, — сдался ван Гариц, — мы потеряем еще день и обойдем бор стороной. Но он что, так навсегда и останется в лапах этой твари? Мне это странно, в моих собственных владениях есть место, где я не смею появиться!
— В этих местах, ваша светлость, — произнес Павий, — человек раз в сто лет появляется, вот лешак и распоясался. Вот кабы там, где горку давеча проходили, деревенька стояла, мужики бы кусты с низины повывели, устроили покос, народ бы в лес потянулся, за рыжиками и брусникою. Глядишь, лет за пять девки с лукошками лешака приручат, лес станет мирным, и будет ваша светлость сюда на охоту ездить.
— Лет за пять… — по голосу графа было совершенно не понять, какие чувства его обуревают. — Народец с лукошками в лес потянется, за брусникой… С топором он потянется, сосны рубить для амбаров! Красную дичь браконьерить!
Возражать никто не пытался, лишь вахмистр, выбившийся некогда из ополченцев и имевший по деревням прорву сермяжной родни, вздохнул и отвернулся, всем видом говоря, что молчать-то он молчит, но мнение свое имеет. Браконьеры — беда знакомая, их можно переловить да перевешать, а так лес пропадает, ни сам не ам, ни нам не дам.
— Значит так, — подвел итог ван Гариц, — дядюшка, отметьте в вашем дневнике, что на холмах возле речки, где мы проходили вчера, я велел поставить деревню. Ну, там, переселенцы… и все, как обычно.
— И назвать ее Новоогнёво, — посоветовал дядюшка.
— Деревню назвать Броди, — Гариц сделал вид, что не понял насмешки. — И чтобы брод жители содержали в порядке, а то сейчас там… — Граф поморщился, вспомнив недавнюю переправу. — Теперь переходим к делам насущным. Бор будем обходить. Ваши предложения, благородный ван Мурьен?
За последний год ван Мурьен успел хорошо изучить нрав сиятельного племянника, поэтому он тут же оставил сарказм, расстелил на коленях потрепанную карту и принялся говорить, водя пальцем по области, представляющей собой едва ли не сплошное белое пятно:
— Насколько можно судить, мы сейчас находимся где-то здесь. Предполагалось, что мы пройдем по сухим местам и выйдем к Огнёву с северо-востока. К сожалению, дорога, на которую мы рассчитывали, оказалась перекрыта. Единственная возможность пройти к Огнёву незамеченными — отсюда дать правее, по самому краю топей, выйдя к Огнёву с севера.
— Лавры Галамба-путешественника не дают вам покоя, дядюшка, — перебил ван Гариц. — Последовав вашему замечательному плану, мы будем добираться к этой несчастной деревне больше двух недель. А если нам встретится еще один оборзевший лешак, то рискуем и вовсе никуда не прийти. Почему вы решили, что бор надо обходить справа? Вон на вашей карте обозначена тропа, и она проходит западнее тех мест, которыми предлагаете пробираться вы. Или я неправильно понимаю карту? Это тропа?
— Тропа, ваша сиятельство, — хмуро согласился ван Мурьен, — но по ней нам идти нельзя. Наверняка у лесовиков там стоят дозоры.
— Это уже совсем интересно. Вы всерьез думаете, что крестьяне захотят напасть на наш отряд?
— Они не будут нападать, но непременно предупредят своих, так что в деревне мы не отыщем ни единой живой души. На лесных розжигах у них поставлены балаганы, там можно скрываться неопределенно долго, и отыскать лесовиков там — дело вполне безнадежное.
— Все-таки я чего-то не понимаю, — совершенно спокойно произнес граф. — У нас воинский поход или я еду по собственной земле в одну из собственных своих деревень? В мирное, заметьте, время. Почему мы должны принимать особые меры, заботиться, чтобы нас не обнаружили наши же подданные?
Вахмистр кашлянул, привлекая к себе внимание, а когда рыцари повернулись в его сторону, произнес:
— Батюшка вашей светлости уже ходил на Огнёво семнадцать лет назад. Тогда наш отряд заметили, и деревня оказалась пуста. Мы неделю прочесывали лес, а потом сожгли избы и ушли ни с чем. Ни податей, ни налогов, ни рекрутов. А поставки угля прекратились надолго и восстановились лишь несколько лет назад, да и то, кузнецы покупают огнёвский уголь тайно, боятся, что он будет реквизирован за недоимки углежогов.
— Вы, дядюшка, тоже участвовали в том славном походе?
— В том походе командовал мой любезный братец, — смиренно произнес ван Мурьен, — а я, как и сейчас, вел дневник.
— Понятно. То есть решение принимать мне, а вы будете в вашем секретном дневнике смаковать мои ошибки и изливать по их поводу желчь. Что ж, это ваше право. Главное, не забывайте хорошенько шифровать записи, чтобы любознательным потомкам было над чем поломать голову. А я буду принимать решение. Кстати, Павий, а как бы вы поступили, если бы вам было поручено командовать отрядом?
На лице вахмистра явно читалось, что будь его воля, он бы близко не подошел к проклятому лесу, но на четко заданный вопрос и ответ последовал четкий.
— Кормить комаров в топях нам не с руки. Сами увязнем и коней погубим. Сосняк надо обходить с запада, но на тропу не выходить ни в коем разе. Дедушка ваш ходил на Огнёво, тогда тропа была прямая, так они на рысях прошли и сумели взять лесовиков врасплох. Только вместо того, чтобы недоимки выколачивать, старый граф велел избы жечь. Крутой характер был у его светлости. Ну, сами и погорели, едва половина народу живыми вернулась. Меня там не было, я еще мальцом был в ту пору, но болтали разное. Главное, говорили, что ни один человек от железа не погиб, а только в пожаре. От изб лес занялся, и такое началось, что не приведи случай увидать. Потому и этот бор жечь нельзя, а то ног не унесем.
— Дальше, — потребовал граф.
— С тех пор у лесовиков на тропе завалы. Когда повозки с углем идут, то завалы разбирают, дело простое, на полчаса работы. Но с наскоку теперь Огнёво не взять, приходится тайно. Вот я и говорю, отсюда свернуть на левую руку и идти вдоль тропы. Места там сухие, и лешак не балует. Если с опаской идти, то никто не заметит. Главное, не шуметь, костров не жечь и на тропе, чтобы ни единого следа.
— Разумно, — согласился граф.
— Вы уверены, что там не окажется ловушек? — спросил ван Мурьен. — Капканы, волчьи ямы и прочие сюрпризы…
— Это дело знакомое, — осмелился возразить Павий, видящий, что дядюшка у графа не в чести. — Остережемся.
— Так и поступим, — подвел итог граф.
Отряд, ведя в поводу коней, двинулся в обход бора. Злорадный хохот лешака долго провожал их.
На второй день места стали поудобнее, снова пошел кондовый лес, но никакой нечисти в нем не замечалось, а на седых от лишайника стволах несколько раз встречались затесы, свидетельствующие, что люди здесь хоть и не часто, но появляются. Судя по карте, тропа тянулась совсем рядом, верстах в трех и даже при наличии засек по ней можно было доскакать к Огнёву за неполный день. Сознание этого бесило ван Гарица, всякий раз когда приходилось спешиваться перед мелколесьем, на щеках графа играли желваки. Павий, вспоминая крутой нрав предыдущих владык, лишь качал головой и проклинал сухую погоду. Не нужно быть пророком, чтобы догадаться: гореть Огнёву ярким пламенем. А там и негасимый лесной пал обрушится на поджигателей. Случай, или и впрямь огнёвцы владеют такой ворожбой, но всякий раз находники, пытавшиеся подпалить деревню, оказывались под ветром, и далеко не все из них возвращались домой из похода против сиволапых.
Ловушка встретилась к вечеру, когда вахмистр уже присматривал место для ночевки. Ловушка была не на человека, а на боровую птицу: простые силки с волосяной петлей. Граф долго рассматривал нехитрое приспособление, затем спросил скрипуче:
— А ежели соболь в такую влетит?
— Летом не влетит, — успокоил Павий, — летом дороги много, он стороной обежит. А зимой, по глубокому снегу, так за милую душу. Хотя такое обычно на горностаев ладят, горностай мышковать по одному путику ходит, там его и перенимают. Ну и соболь случается, ежели за горностаем погонится.
Поделиться книгой: