Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Чекмарев
Гремя огнем…
Эпизоды четырех войн и одной революции
Пролог
Полусвет Петербурга метался по лучшим игорным залам столицы. Прошел слух, что приехал известный своими широкими разгулами и большой игрой, купчина из Тобольска Кузьма Силаков. Большой Кузьма, как звали его завсегдатаи игорных домов Петербурга и Москвы, войдя в запал ставил на кон самородки и что самое ценное для партнеров, почти всегда при этом проигрывал. Пару лет назад в ресторане Савой один шулер застрелило другого, за право играть с Большим Кузьмой, и сейчас в феврале 1899 года большие и маленькие жучки готовились к большому кушу в Игорном заведении Пальмира, ибо именно тут выступал сегодня Кузьма Силаков. Игра была большая, всю ночь, шампанское, ассигнации и самородки лились рекой, уже после рассвета, купец два раза срывал банк, но на третий раз пришла пиковая дама…
Кузьма пришел в себя в роскошном вестибюле. Он сидел на диванчике, перед ним на маленьком столике стояла дюжина шампанского, миска с красной икрой и атласный цилиндр наполненный устрицами, которыми купчина, предварительно их вскрывая, кидался в швейцара, который в льстивом полупоклоне оцепенел шагах в десяти от купца. Судя по виду (вернее отсутствию оного), когда то нарядной вишневого цвета, густо позументированной шинели, действо продолжалось уже достаточно давно. Купец очень удачно попал очередной устрицей в лоб швейцару, содрогнувшемуся от подобострастия, и меланхолично стал ковыряться большой палехской ложкой, в миске с икрой.
Невзрачную фигуру в сером сюртуке, синих очках и немецком котелке с наушниками, Кузьма сразу и не заметил. Человечек откашлялся, привлекая к себе внимание и вежливо поклонившись, сказал вкрадчиво обволакивая Силакова своим говорком:
— Простить меня пожласта битте. Ви есть русиш купец из Сибир? Я есть к вам иметь шнель одно дело. Я есть коллекционирен старый рюски украшений. Мне очень есть нужен старинный рус медный есть крест. Я видеть этот раритет на вас ест и очень хотеть он в свой коллекционирен. Я платить один тысяча золотой червонец сразу есть. Мой наме Доктор Фукс. Вот мой визитный карта –
Кузьма хотел схватить немчуру за глотку и вмазать мордой об стол, но руки против воли расстегнули ворот рубахи и рвя тесемку вытащили на свет, старинный медный крест. На улице средь солнечного февральского дня ударил гром и когда купец пришел в себя, немца в синих очках как будто и не было, крест тоже исчез, а на столе мерцала куча червонных. Купчина махнул рукой, рассовал золото по карманам сюртука и поддевки, и направился в сторону игорной залы. В этот день он больше не проигрывал, но радости ему это не доставляло. Душу жгла только одна мысль, как он появится домой без креста.
Провожали Ваську Силакова, не по обычаю тихо. За обильным столом собрались только свои. Меню было традиционным Сибирским и традиционно же обильным: Шаньги, спускные пирожки, грузди, рыжики, соленые дыни и огурцы, капустка, поросенок посыпанный рубленными куриными яйцами, окорок, запеченный с яйцами и сахаром пшенник, дичина с лимонами и многое другое, а из спиртного только домашние наливки. В конце застолья мать увела Василия в свою комнату и сказала ему следующее…
— Сынок. Больно мне тебе это говорить, но ты должен знать, что беспутный отец твой, отдал нашу реликвию в чужие нечистые руки. Он уже поплатился за это безвременной кончиной, но пятно на нашей семье осталось. Крест, подаренный твоему предку самим Ермаком Тимофеевичем, должен вернуться к нашему роду. И восстановить честь семьи и вернуть нашу родовую реликвию, суждено тебе Василий. Слуга Лукавого не знал, что без цепочки крест не имеет силы, а папаша наш, упокой его душу, в поездках на тесемке крест носил. Вот тебе сынок бумажка, где имя того поганого Немчина, много она золота нам стоила, но уж надо было так. Знаю я, что ты с ним встретишься на Войне и еще одного человека ты встретишь, младого воина Владимира и ты спасешь его в бою, и воин сей будет спасать тебя когда вернешь ты нашу реликвию — И добавила про себя — боюсь не увидимся мы больше сынок —.
Она перекрестила сына, а в голове огненными буквами светилась фраза из родового пророчества — «И спасет младший из Рода реликвию, но падет от осколка своего меча»
Портупей-юнкер идет на войну
Владимир Глебовский поступил в Константиновское артиллерийское училище* в 1916 году. Параллельно с артсистемами, там изучали броневики «Остин-Путиловец"* и «Гарфорд» *. Училище располагалось на Забалканском проспекте Петербурга, то есть почти рядом с домом Владимира, который дослужившись до портупей-юнкера*, часто мог бывать дома, но после того как матушка уехала с выздоравливающим после ранения генералом Глебовским в Крым, дома стало делать нечего. Вообще Владимир Львович Глебовский был весьма интересной личностью. Будучи секретным сотрудником Русской Контрразведки, он боролся с казнокрадами, позднее работая под прикрытием, курировал связи Григория Распутина* и не без помощи высоких друзей бывшего конокрада, был отправлен на фронт, где в пику недругам быстро стал генералом. Ну а портупей-юнкеру Глебовскому, который был третьим по успеваемости, светили погоны подпоручика, а не прапорщика как всем выпускникам ускоренного курса, но… после февраля пришел октябрь, с ним пришел гегемон и все пошло прахом. Константиновцы не участвовали в боях во время Октябрьского переворота и портупей-юнкер уехал на фронт, сопровождать последний эшелон с броневиками, в качестве командира машины, но на подходе к фронту в эшелоне бронеотряда появились агитаторы. На мотрисе, вооруженной двумя пулеметами, прибыли следующие «буревестники» красной бури: Товарищ Алексей — чахоточный студент в потрепанной тужурке Казанского университета; Уполномоченный Совета Шариков — подозрительного вида мастеровой, больше похожий на доблестного представителя Василеостровской шпаны; Исаак Межеричер — Комиссар Петроградского Совдепа, в своих малиновых гусарских чакчирах*, с черными волосами до плеч, желтом кепи с огромной красной звездой, нежно-лимонной замшевой блузе, саблей в драгоценных ножнах усыпанных каболарами и большим полицейским Смит-Вессоном*, похожий на Ринальдо Ринальдини; Ну и естественно иже с ними — черноглазая Жанна д Арк*, (которую для разнообразия звали Рахиль) — миловидная пассионария в черной кожаной куртке, черной же длинной юбке и красной пролетарской косынке. Коробка с маузером* дополняла ансамбль. Митинг, выборы солдатских советов (подкрепленные несколькими ящиками казенки привезенные агитаторами), все это переросло в общую пьянку. Офицеры благоразумно не вмешивались. Владимир сидел на платформе с броневиком и читал томик Шекспира на немецком, его весьма забавляло то, как переводчик пытался передать немецким строевым глаголом, пыл и коварство италийской драмы. Айне Ромео марширен нах Джульетта, это было забавно. Внезапно внизу раздался какой-то шум. Владимир осторожно выглянул из за края платформы, картина была неприглядная, но очень статичная. Комиссар Межеричер пытался задрать товарищу Рахили юбку, но так как одна его рука была занята бутылью с самогоном, процесс несколько тормозился. Красная в обоих смыслах дива, в свою очередь пыталась вытащить из кобуры свой революционный маузер, вобщем все были при деле. Немного подумав, Владимир взял карабин и с размаха впечатал приклад в голову комиссара и протянув руку растрепанной Рахили, вежливо произнес:
— Поднимайтесь сюда сударыня, я представляю вам тут убежище. –
Прежде чем уединиться со спасенной революционной пейзанкой в броневике, портупей-юнкер вылил в глотку поверженному сопернику хорошую дозу самогона из трофейной тары и оттащил его подальше в сторону. До самой темноты, Петроградская пассионария рассказывала свою историю…
В семье богатого Киевского торговца тканями, родилась девочка. Родители в ней души не чаяли. С раннего детства с ней занимались лучшие учителя. Иностранные языки, Музыка, Философия, Литература, Экономика. За гигантские взятки, любящий папа устроил свою дочь на Высшие Женский Курсы города Киева, аж на Юридический факультет, где ранее училась поэтесса Ахматова*. А там студенческая фронда, умные разговоры, кружок Бунда* и первое партийное задание. Надо было во время митинга попасть в полицию, а по выходе оттуда заявить об зверском изнасиловании. В результате шумиха в прессе и дальнейшее нагнетание революционной ситуации и конечно же, ускорение начала самой пролетарской революции. Но после освобождения из казематов, во время встречи на конспиративной квартире, главный партайгеноссе Миша, стесняясь, потея и отводя глаза, заявил что экспертизу должен сделать независимый доктор, а он педант, законник и вообще черносотенец* и следы множественного группового насилия должны быть соответственно множественны и натуральны, ну а кокаин будет как обезболивающее… Когда Рахиль очнулась, в грязной и мятой постели и вспомнила что и как делали с ней соратники (с невинностью она рассталась минимум в двух местах), все остальное она делала автоматически. Помывшись холодной водой, кое как одевшись, она взяла у спящего Миши его «Браунинг» M * (купленный кстати, на ее же деньги) и хладнокровно расстреляла остальных двух соратников по партии, активно участвовавших в операции и спящих тут же, после чего всадила проснувшемуся Мише пулю в висок и вложила ему в руку еще теплый пистолет. Так родилась пламенная революционерка без страха и упрека. Насмотревшись на зверства пьяной матросни в Петрограде, Рахиль как проснулась, а после того как на нее пал взгляд Суккуб* Русской революции товарища Коллонтай*, Рахиль возненавидела все вокруг и только командировка на фронт спасла ее от не адекватных действий. Постепенно разговор совершенно случайно прервался поцелуем, потом еще и еще одним и революционерка пала в объятия коварного классового врага… Вобщем ночь в броневике была бурной, но романтичной. Короче, если Джульетта марширен нах Ромео, то деваться уже некуда…
Ночью Владимира разбудил фельдфебель Силаков, который после ранения служил в училище помощником офицера-инструктора и с которым юнкер почти сдружился.
— Господин Командир. Вставайте. Беда. Агитаторы и Совет пошли офицеров резать. Тикать надо –
Вскинувшаяся было Рахиль, прикрыла наготу шинелью Владимира и возмущенно заявила
— Но у них же не было кворума! — Владимир соболезнующее посмотрел на боевую подругу и сказал
— Какие есть предложения по нашему кворуму и кстати, кто охраняет вашу мотрису мадемуазель –
Охрана мотрисы была полностью пропитана духом пролетарской солидарности. Двое были абсолютно бездыханны, а третий вспомнив, что хотел откосить от фронта через самострел, пытался попасть себе в ногу из пулеметного ружья Мадсена*, на свое счастье без вставленного магазина, который лежал рядом. Фельдфебель энергично приложил караульного об буфер и занялся пулеметом, Владимир залез на место водителя и стал заводить двигатель. Рахиль начала привычно подниматься по лесенке в пассажирский салон, но вдруг будто споткнулась и стала оседать на землю, цепляясь слабеющими руками за металлические поручни…
Шариков, уже минут пятнадцать следивший за ними, передернул затвор карабина и скривившись в зловещей ухмылке, стал целиться в силуэт юнкера прорисовывающийся в кабине, но закашлял Мадсен в руках Силакова и голова Уполномоченного Совета разнеслась как гнилой арбуз. Со всех сторон защелкали выстрелы и мотриса рванулась на Запад, дорога к счастью была свободной и горючего хватило до расположения полка, увы уже переставшего быть боевой частью.
А Межеричер Исаак Семенович, выжил и сделал карьеру своей мечты, стал председателем «тройки» и потом его вроде даже свои и не шлепнули.
Западный фронт 23 февраля
Заскрипела дверь блиндажа и вежливо кашлянув, в проеме появилась громоздкая фигура в нагольном полушубке. Такой был только у фельдфебеля Силакова.
— Дозвольте доложить Вашбродь — пробасил фельдфебель — на батарее трехдюймовок*, замки только на одной орудии, остальных нетути –
Ротмистр Соломатин виртуозно выматерился. Подполковник Романовский, укоризненно блеснул пенсне и сказал стоявшему у оружейной пирамиды юноше в шинели Константиновского училища.
— Портупей-юнкер. Объявите построение –
— Слушаюсь господин Полковник — ответил, щелкнув каблуками Портупей-юнкер Владимир Глебовский и вышел из блиндажа, сопровождаемый фельдфебелем.
Сорок три нижних чина, двадцать пять унтеров, семь офицеров (включая портупей-юнкера) и двое вольноопределяющихся. Это все что осталось от Восемнадцатого полка, бывшего недавно прекрасной боевой частью и вдребезги разложившегося из за Керенского борделя и Социалистической пропаганды. Главный удар по полку, был нанесен позапрошлой ночью, когда по приказу уполномоченного ВРК товарища Гольдблума, прибывшего неделю назад из Петрограда, были арестованы и расстреляны, как контрреволюционный элемент, почти все офицеры полка. Те, кого успел предупредить Фельдфебель Силаков, собрались на КП, и заняли круговую оборону. Несколько пулеметов и большой запас боеприпасов позволяли успешно держать оборону, но когда революционные массы узнали, что на КП хранится дивизионная казна, то стимул наживы, в купе с товарищем Гольдблумом стали гнали солдатиков во все новые атаки. Ротмистр Соломатин, с надеждой сказал Владимиру:
— Надеюсь у подполковника все получится –
Подполковник Романовский с полувзводом Георгиевских кавалеров пошел на захват батареи. По оперативным данным, все батарейцы героически полегли в неравной борьбе с двумя бочонками спирта, и пока они не протрезвели, батарею надо было нейтрализовать. Внезапно среди порядков дезертиров грохнул разрыв артиллерийского снаряда, потом еще один. И из за холма, выдвинулся угловатый силуэт Гарфорда. Броневик развернулся так, что бы дать возможность стрелять и пулеметчикам и артиллеристам и очень удачно накрыл следующим снарядом НП штаба бунтовщиков. От Уполномоченного ВРК осталась только кожаная фуражка. Ну и в довершение ситуации, с фланга грянуло ура. Это ударили в штыки кавалеры подполковника Романовского. Броневик лихо затормозил у КП и из командирской дверцы вылез, старший однокашник Владимира из предыдущего выпуска Константиновского училища, поручик Балакин. Когда в броне-дивизионе, где он служил вспыхнул бунт, командир дивизии не придумал ничего лучшего, кроме как кинуть на усмирение бунтовщиков, роту ударниц только что прибывшую на фронт. Солдаты частично разогнали русских валькирий, а частично взяли в плен для собственных нужд. Поручик Балакин и еще два офицера, захватили Гарфорд и освободили пленниц. В коротком, но жестоком бою, друзья поручика погибли и Александр Балакин, посадив в броневик трех бывших курсисток, отступил (с боем естественно). На прощание Александр расстрелял из кормового орудия склад боеприпасов, чем парализовал у революционных масс волю к преследованию.
После небольшого анабазиса, одинокий броневик въехал в расположение восемнадцатого полка в тот самый момент, когда дезертиры и агитаторы собирались расправиться с теми, кто остался верен присяге. Удар Гарфорда в тыл революционерам и последующая атака отряда Подполковника Романовского, как известно окончательно расстроили порядки бунтовщиков и заставили их рассеяться.
И вот теперь после самороспуска полка, между Германцами и Россией осталась только горстка воинов, но каждый из них стоил десяти.
Окинув внимательным взглядом, короткую шеренгу людей в серых шинелях и светлых башлыках, подполковник скомандовав стоять смирно, произнес энергичную речь…
— Господа солдаты, унтер-офицеры и офицеры. На нашу землю пришла беда. Орды тевтонов, пользуясь ядом измены и предательства, распространяемым их платными агентами, развалившими Армию, топчут Россию. Я верю, что Великая Россия возродится, как Феникс из пепла, но для этого надо бороться. Нас мало, но мы не можем так просто уйти и я предлагаю дать Германцам бой. Пусть враги знают, что у России есть еще Евпатии Коловраты* и Муции Сцеволы*. Я не могу вам приказывать, мне нужны только добровольцы. Те кто хочет принять бой вместе со мной шаг вперед. Арш! — Строй дрогнул и сделал шаг вперед… Полковник прослезился и прошептал
— Тут будут наши Фермопилы, мои Спартанцы, а я буду вашим царем Леонидом *-
Все таки подполковник Романовский, после контузии часто впадал в романтизм, но впрочем, хорошо воевать ему, это не мешало.
Оберст Венцель, достал серебряную охотничью фляжку в кожаном чехле, открутил крышку-стаканчик, аккуратно наполнил коньяком и с удовольствием выпил. Все было хорошо в этой Компании, кроме февральских морозов. Без коньяка было бы никак. Хорошо еще Генштаб, разрешил старшим офицерам носить на шинелях меховые воротники. После Октябрьского переворота в Петрограде, Русская армия таяла как сахар в кружке с кипятком. Как доносила разведка, особенно этому способствовали агитаторы-социалисты, а позднее комиссары из Центра. Склады с оружием и боеприпасами захватывались не тронутыми, только продовольствие и амуницию, «освобожденные солдаты Новой России» растаскивали подчистую. На днях разъезду Баварских драгун, сдался штаб русской дивизии в полном составе и такие случаи не были единичными. Русский генерал, не смотря в глаза пленившему его гауптману, сказал на прекрасном немецком, что лучше к германцам в плен, чем на штыки собственным солдатам. В стороне от железных дорог, вообще не осталось никаких войск. И Бранденбургский полк шел по разбитому шоссе уже сто километров, не встречая никакого сопротивления. Оберст прекрасно понимал, что находясь а авангарде и не высылая вперед разведку, он нарушает Полевой Устав Ландвера. Но во первых, Русской Армии больше не было, а во вторых этот пройдоха интендант — гауптман Фукс, получил информацию, что где то впереди тащится обоз штаба корпуса, где присутствует немалая казна в империалах. Оберст был из обедневших баронов и будущего для себя не видел никакого. Генералов ему никогда не стать, богатой невесты не найти, так что приходится вертеться самому. А трофеи взятые в бою, это не мародерство, а военная необходимость.
Первым увидел Германцев портупей-юнкер Глебовский. Покрутив ручку полевого Эриксона, он срывающимся голосом доложил подполковнику о приближении пехоты противника, идущего ротными колоннами общей численностью до полка, без артиллерии и с пулеметами на повозках. Подполковник приказал дождаться первого орудийного выстрела и начать корректировку.
Подполковник опустил бинокль и сказал фельдфебелю Силакову:
— Смотри братец, там в голове колонны, едет на лошади фигура в шинели с меховым воротником, похоже на командира части. Уж ты будь добр, накрой его со второго снаряда, а с первого накрой вон ту пулеметную повозку. Вот тебе телефонный аппарат, Владимир будет корректировать. А когда разгромишь авангард, сразу переноси огонь на остальные пулеметные повозки –
— Есть — Козырнул фельдфебель и побежал к первому орудию, замаскированной батареи трехдюймовок. За ним, разматывая провод, поспешил вольноопределяющийся с Эриксоном. За час до боя, вернулся старший канонир Лыско и показал где закопаны замки от трех орудий и теперь батарея была полностью готова к бою. Фельдфебель Силаков, виртуознейшим образом стрелял из 76,2-мм пушки образца 1902 года. А при стрельбе из знакомых орудий, ему даже не было нужды пользоваться прицелом.
Первый снаряд поднял на воздух повозку с двумя МГ. Слегка оглушенный взрывом Оберст Венцель, услышал тем не менее свист второго снаряда. Последней его мыслью было то, что устав писали не глупые люди и нельзя наступать без артиллерии и разведки, и тем более нельзя командиру полка, находиться в авангарде наступающей части. По рассыпающееся колонне, помимо артиллерийской батареи, вели огонь несколько «Максимов» * и «Кольтов» *. и два тяжелых «Гочкиса» *. Уцелевшие германцы отступили за дорогу и стали окапываться. А фельдфебеля Силакова, словно какая то сила потянула к шоссе. Он по пластунски пополз к кювету, увидел там скорченную фигуру кайзеровского офицера и сразу понял кто это такой и немец, каким то таинственным образом, сразу понял что от него надо страшному русскому унтеру. Не успел Василий поднять револьвер, как немец заискивающе улыбаясь протянул ему руку со старинным медным крестом. Фельдфебель, взял левой рукой родовую реликвию, не сводя с Фукса ствола нагана*, и как оказалось не зря. Гауптман — интендант, попытался выхватить из-за пазухи Люгер*, но три тупые цилиндрические пули отбросили его назад.
Немцы будучи опытными и умелыми солдатами, быстро поняли что силы не равны и перегруппировались, а уцелевшие офицеры быстро навели порядок. Рассредоточившись вдоль шоссе и проведя одну неудачную атаку, германцы стали постепенно охватывать русские позиции с флангов, но в ожидании своей артиллерии не перли на рожон. После двухчасовой передышки, германцы провели еще одну атаку, но канониры Силакова и расчеты «Гочкисов» прижали Бранденбургцев к земле ураганным огнем, а когда броневик поручика Балакина, сыграл роль засадного полка Боброка*, немцы были вынуждены отступить. Потом была еще одна атака и когда стали кончаться боеприпасы, подполковник Романовский, приказал взорвать орудия и начать отход. Канониры ведя огонь остатками снарядов, дали этим возможность отойти остальным, а потом взорвали орудия и сами отступили под прикрытием пулеметного огня. Оторванный взрывом кусок орудийной станины, сшиб Ваську Силакова с ног. Тяжело раненый фельдфебель умер на руках у Владимира. Перед смертью, он попросил передать его матери в Тобольске небольшой сверток, это был зашитый сапожной дратвой кожаный кисет. Пути героев этого боя потом разошлись, разметала их Гражданская, но 23 февраля 1918 года они запомнили на всегда. Хотя двое из них встретились еще раз.
Полыхает Гражданская война…
Прошли долгие месяцы Гражданской и ее вихри занесли Владимира в Омск. Он попал в отдельный бронеотряд и мотался от Сибири до Урала на БеПо и бронеплощадках, удалось повоевать даже на легендарном Орлике*, на котором получил контузию, во время попытки партизанами взорвать путь перед бронепоездом. Неумелые в саперном деле таежники, умудрились взорвать себя вместо рельс, когда к ним приблизился десант с БеПо, во главе с Портупей-юнкером Глебовским. Владимир умудрился пролежать в госпитале все то время, когда как писал Красный Пиит Демьян Бедный* (он же в девичестве Ефим Алексеевич Придворов) в радостно-верноподданническом ерническом стишке –
Плюнув временно на военные приключения, бывший юнкер решил подлечиться и отдохнуть в надежном убежище (которым оказалась таежная заимка, где скрывалась семья погибшего командира «Орлика») и потом всеми правдами и неправдами, попасть наконец в Тобольск, что бы выполнить последнюю волю Фельдфебеля Силакова
Февраль 1921 в Сибири не был удачным для Советской власти. Вся Сибирь пылала восстаниями. Владимир Глебовский, в замусоленном картузе, обрезанной шинели и с солдатским «сидором», тайком подобрался к окраине Тобольска и увидя на солдатах заставы бело-зеленые шевроны и кокарды, уже не таясь подошел к ним и попросил отвести себя в штаб. Его споро обыскали и отвели в Кремль, где находился штаб повстанцев. В большом помещении, явно бывшем присутствии, никого не было, кроме человека в офицерском кителе без знаков различия и роскошных белых бурках*.
— Господин полковник — доложил бравый конвоир. Вот задержали на заставе. Говорит что юнкер и сам к нам шел. Командир повернулся к задержанному, и Владимир почувствовал как слабеют его ноги, перед ним был подполковник Романовский, собственной персоной.
После обмена воспоминаниями, под жареную курицу с картошкой, домашние соления, немного самогона и крепкий чай, полковник сразу перешел к делу.
— Вот что юнкер — сказал он — Тебя я знаю, так что будешь адъютантом штаба, это нечто вроде поручика, но чины тут не сильно в чести. Я начальник Тобольского гарнизона, подчиняемся мы повстанческому штабу Долганева. Сил у Красных мало, но я думаю это не надолго. Так что день тебе на освоение и вот еще что… Ты я помню из Константиновского и там вы вроде броневики изучали… –
— Так точно господин полковник –
— Отлично. Тут у нас броневичок завалялся. Есть два пулеметчика и француз-механик, это будет твой комендантский взвод. Так что принимай хозяйство, а то скоро бронесилы нам ох как пригодятся… Кстати, а как у вас с оружием поручик –
— Был маленький «Штайр» 1909 года * да караульные отобрали –
— «Штайр «, это дамская пукалка. Короче так портупей-юнкер. За бой в восемнадцатом, тебе положен Владимир, а то и Георгий, но тут у нас с крестами напряженка, так что владей. –
Полковник подошел к сейфу и вынул оттуда никелированный револьвер устрашающего вида.
— «Мервин-Хулберт"*, самого Великого князя. Бьет как пушка. Калибр 11 миллиметров, да и им самим драться можно. — Владимир покраснев от радости, благоговейно принял легендарное оружие.
С самого утра, справившись у коменданта штаба из местных, Владимир отправился к Евлампии Ивановне Силаковой, матушке погибшего фельдфебеля. Мощный, по Сибирски крепко срубленный дом с маленькими оконцами и пристроенным лабазом, встретил Глебовского настороженной тишиной. Где то через пол часа стука в ворота и переговоров, он попал внутрь. Два огромных лохматых пса взятых на цепь и зацыканных дворником, всеравно порыкивали на Владимира, пока он шел к крыльцу и поднимался по лестнице в дом.
Евлампия Ивановна оказалась еще крепкой женщиной, лет сорока пяти на вид. Посмотрев на Владимира, она как то ослабела и молча села на лавку у стены.
— Садись сударь — устало сказала она показав на мощный старинный стул. Юнкер осторожно сел и вытащив из кармана, завернутый в чистую тряпицу сверток, положил его на большой, покрытый сероватой скатертью стол.
— Евлампия Ивановна. Ваш сын умер буквально у меня на руках и просил передать вам вот это, простите что только сейчас, но сами понимаете… война –
Женщина развернула сверток и взвесила в руке кисет. Потом встала, взяла из комода большие ножницы и распорола дратву сшивающую кисет, встряхнула его перевернув горловиной к столу и на скатерть выкатились несколько разноцветных камушков. Юнкер обалдело уставился на кучку каболаров.
— Так ты что сударь. Не знал что сюда вез? –
— Ну догадывался что, что-то ценное –
— И что не разу не хотелось заглянуть? –
— Так это же не мое. Чужое в смысле –
Женщина грустно улыбнулась и достала из кисета кусок бумаги и подала его Владимиру, а сама стала вспарывать ножницами подкладку кисета.
А Глебовский развернув записку, прочитал следующие слова — «Тот кто доставит этот кисет, пусть даже и пустым по адресу: Тобольск, Нижний город, дом вдовы Евлампии Ивановны Силаковой, что возле Крестовоздвиженского храма, получит золотом столько же сколько стоят эти камни.»
А Евлампия Ивановна, тем временем достала из за подкладки кисета старинный по виду медный крестик, благоговейно поцеловала его и сказала:
— Это святыня нашего рода. Когда то, она попала к злым людям и теперь она вернулась и наш Род снова получил свою силу, но ценой ее возвращения должна была стать смерть моего сына. Ты честный человек сударь и я сделаю тебе подарок. Я поделюсь с тобой нашей родовой Тайной и Силой. Протяни ко мне свою левую руку ладонью вверх и закрой глаза –
Владимир протянул руку и почувствовал, как на ладонь ему положили что то маленькое и теплое. Теплота потекла от руки по всему телу и когда тепло достигло мозга, мир будто взорвался, пучком переплетенных протуберанцев и юнкер потерял сознание. Очнулся Владимир только у ворот Кремля. Очумело озираясь он стал ощупывать себя. Оружие и документы на месте, но был какой то провал в памяти и тут он вспомнил все. И в голове зазвучали слова Колдуньи:
— Теперь, когда тебе будет грозить опасность, время потечет вспять и ты сможешь повторить свои действия что бы спастись, но отведено тебе всего пять попыток. Такой тебе подарок, за то что помог вернуть нашему Роду его силу –
Третий месяц шли бои. Силы Красных все пребывали и опять отступление и опять прикрывать отход своих. Броневик Владимира и неполная рота из гарнизона, прикрывали эвакуацию семей повстанцев. На Иртыше поставили под погрузку пару пароходов и несколько барж с буксирами, и держаться надо было до темноты.
Только что отремонтированный броневик «Остин», был замаскирован в большом сарае и изображал пулеметное гнездо на чердаке. Пехота, окопавшаяся на окраине, отбила уже третью атаку красных и бойцы ЧОН* залегли от греха подальше и редко постреливая, ждали теперь обещанную командованием конницу и артиллерию.
Комбриг Глебовский был в бешенстве. Железнодорожные пути были разрушены и его конникам пришлось верст тридцать с гаком, тащится по бездорожью, батарея посланная из Тюмени, безнадежно где то отстала и теперь комиссар ЧОНовцев, приказывал идти в конном строю на позиции, окопавшейся среди окраинных домиков пехоты белых. В военном понимании это был полный бред, но размахивающий маузером комиссар Калтидис, коверкая слова, грозил пожаловаться лично Троцкому и что бы совсем накалить обстановку, послал своих бойцов в атаку. Комбриг Георгий Глебовский, уже собирался отдать команду, как вдруг из стоящего на отшибе сарая ударил пулемет, часть ЧОНовцев героически залегла и открыла по сараю плотный огонь, остальная масса продолжала наступление, но стена сарая упала вперед и оттуда, как откормленный цепной кобель с ленивой бодростью выполз угловатый зеленый силуэт броневика, и поводя двумя башенными пулеметами, ударили во фланг атакующим. Атака захлебнулась, а Глебовский послав комиссара средним гусарским загибом сказал, что пока не подойдет артиллерия, он на броневики своих людей не поведет. Знал бы он, что в броневике рассекал его родной племянник и что через шестнадцать лет, конфликт с комиссаром ЧОНовцев ему жестоко аукнется и опять сведет его с племяшом.
Под утро, волоча простреленную ногу, Владимир Глебовский подошел к знакомому дому возле Крестовоздвиженского храма. Открыли ему на этот раз быстро и сразу провели в дом и собаки на этот раз молчали. Споро промыв и перевязав ему рану, хозяйка сказала…
— Ну опять тебе свезло сударь. Тут принесли раненого Алешку, племянника моей скотницы, так она сама померла от тифа в Тюмени два года назад, а племянничек ее два часа назад преставился. Документы от него остались справные, так что теперь ты есть крестьянский сын Алексей Ежиков, доброволец Тюменского отряда ЧОН, из которого один ты и выжил.
Воен-инженер Ежиков
Закончилась Гражданская война. Бывшего ЧОНовца, раненого белобандитами с радостью взяли на завод в Новосибирске, приняли в комсомол и послали по комсомольской же путевке учиться на РАБФАК, где он остался преподавать. Очень повезло бывшем портупей-юнкеру с внешностью, отнюдь не дворянской. Через поколение, в их роду появлялись мужчины с грубыми лицами центурионов и по плебейски крупными кистями рук и у новоиспеченного комсомольца, был именно этот вариант игры генов. Старший преподаватель Ежиков, пользовался у рабфаковцев заслуженным уважением и в первую очередь за здоровый рабоче-крестьянский юмор. Алексей, знакомый благодаря классическому образованию с греческой мифологией, римской историей и жизнью известных персон того времени, строил на этой базе анекдоты или истории из жизни, раскрашивал их для наиболее одаренных слушателей фронтовым матерком, без которого они просто не могли понять фабулы, и к месту и вовремя выдавал их преподавателям и студентам. Надо сказать, что истории из жизни древних эллинов и римских патрициев, не всегда адекватно действовали на неокрепшие умы. Комсорг потока, услышав историю про кентавров, глубоко задумался на несколько часов а потом воскликнул прямо в аудитории:
— «Это в какую же жопу, надо барать лошадь, что бы получился кентавр?!»
Надо ли говорить, что на всю оставшуюся жизнь, к несчастному функционеру прилипли сразу две клички — «Кентавр» и увы «Лошадиная жопа». Ну а истории про жительниц острова Лесбос, вызвали более чем бурный интерес у женской части коллектива, и не без пользы для Ежикова. О женщины, кто вас поймет… В рабфаковские дни был еще один забавный случай, перед студентами выступал драматург Bсеволод Иванов, рассказывая о своей пьесе «Бронепоезд 14–69», и Алексей с изумлением узнал родной БЕПО «Орлик» и тот самый эпизод с самовзрывом партизан. Каких только совпадений не бывает в жизни.
В 1930 году Алексея Ежикова перевели на ХПЗ им. Коминтерна, где он целиком посвятил себя танкам. В 1937 году Алексея, как специалиста по проектированию, монтажу и установке вооружения, временно командировали на завод N48 где в группе, под руководством Н.Ф. Цыганова, он участвовал в разработке танка с улучшенной броневой защитой на базе БТ-7*. Изготовленная в конце года машина, получила название БТ-СВ-2 (СВ — «Сталин» — «Ворошилов»)*, но в серию танк не пошел, а в связи с арестом в начале 1938 года Н.Ф. Цыганова, все работы по этой машине были прекращены. Арест руководителя группы, как не странно сыграл положительную роль в карьере Ежикова. Следствие отметило, что Алексей неоднократно конфликтовал с Цыгановым по поводу ряда конструктивных моментов новой машины, а так как работа группы была признана чуть ли не вредительской, единственным незапятнанным оказался честный комсомолец Ежиков, хотя он ни на кого не стучал. После возвращения на завод N183 (бывший ХПЗ) он возглавил сектор, а потом и отдел в КБ артиллерийских танков. Был постепенный, но уверенный карьерный рост (знание иностранных языков, которыми кадет-барчук-пролетарий «обучился» на рабфаке весьма в этом помогали). Парторг на всех мероприятиях, именно на его примере хвалил мудрость комсомольского руководства, которое знало кого посылать на рабфак, а кого на партучебу.
— Вот Ежиков, прекрасный инженер, а по первоисточникам туповат будет, партучеба это тебе не цифирки считать и карандашиком чертить — Говорил, поглаживая наголо выбритую голову, старый буденовец, а ныне Парторг ОКБ Варфоломей Кавун. Пользуясь простотой Красного кентавра, Алексей как то очень удачно, нейтрализовал благожелательные потуги Кавуна по рекомендации себя в ВКПб. В разговоре один на один, Ежиков произнес целую речь…
— Товарищ Кавун — проникновенно говорил он — Коммунист в моем понимании это Человек с Большой Буквы. Герой! Сталинец! Большевик! И опять же знающий Большевистскую науку, не по наслышке. Вот как вы например товарищ парторг. Вы только основоположника товарища Карла Маркса сколько наизусть знаете. Тут вы правы, это не цифирки! Это наука! А ведь и в инженерном деле вы разбираетесь как технический профессор, ведь партия не поставит на такую должность незнающего человека. Я же догадался, что когда вы молчите на совещаниях, вы же все понимаете. Глаза вас выдают. Лукавые как у Ильича на портрете. На а когда вы говорите о товарище Сталине, так хочется в атаку идти. И пока я не дорасту до ваших высот Варфоломей Иванович, то быть в партии не имею права, ибо не готов. Вот поучится у вас как стать настоящим большевиком, за счастье почту –
Кавун сидел багровый и счастливый. Он действительно повторял все время цитату из Маркса, звучавшую в первоисточнике — «На плоской равнине всякая кочка кажется холмом», очень этим гордясь, но постоянно так ее перевирал, что хрюкали в кулак все окружающие сотрудники, ну типа — «На поле любая пролетарская кочка, больше любой кучки». Ну а в технике был вообще ни бум-бум, что его весьма расстраивало. Как говорил ехидный Мишка Зибелевич, наш Арбуз гаечный ключ от штангеля не отличит, если конечно кожей не обшить. (Кавун обожал носить кавалерийские галифе, густо прошитые в паху кожей.) И сейчас парторг был готов расцеловать Ежикова.
— Ну ты, это… Алеша… Заходи когда захочешь. Мы старые большевики, всегда поможем молодой смене. И знай, что как говорил товарищ Маркс, на пролетарском поле науки, без труда хрен чего вырастет выше подсолнуха –
Кавун был еще славен и идеологически выдержанными рассказами, о своем тяжелом батрацком детстве в услужении у кулака. По словам Кавуна, в доме у него был только один друг — бык Кучма. По неоднократным (доставшим всех) рассказам Арбуза, бык этот был умнейшим и жизнерадостным существом, помимо дружбы с подпаском еще и охранявшим дом. Как проворчал Мишка — Ну прямо как собака, только поменьше в холке будет и почти не лает –
Принимай нас, Суоми — красавица
Вечером 26 ноября было объявлено, что в 15 часов 45 минут у села Майнила, находящегося у самой границы, орудийными выстрелами с финской стороны было убито четверо и ранено девять красноармейцев, а через два месяца Алексей был отправлен в командировку, для испытаний в боевой обстановке экспериментального БТ с 76мм. * орудием, а самая боевая обстановка была на тот момент на Финском фронте. Уже после выполнения задания, замечая взгляды сослуживцев направленные на новенький орден «Красной Звезды», воен-инженер Ежиков по неволе, как сквозь пелену вспоминал тот факт, что в одни и те же атаки он ходил минимум по два раза и судя по всему не меньше двух раз погибал. Дар от Тобольской колдуньи работал, но неизвестно на сколько его хватит. У кота девять жизней, а сколько их у танкиста?
На Финской тогда конечно было не то что тяжело, а очень тяжело. Мороз, бардак, финские снайперы, которых мало кто видел но много кто боялся, жестко и грамотно воюющие финны. И что больше всего бесило воен-инженера, так абсолютная бездарность командования РККА. Отсутствие зимних вещей и элементарных полевых кухонь, это еще можно было пережить, но атаки пехоты на финские укрепления, это превосходило любое разумение. А тут еще Мехлис зверствовал и расстреливал налево и направо. Кстати орден «Красной звезды» Алексей получил благодаря Мехлису, а было это так…
У узкого моста, сгрудились передовые части дивизии Имени Горького. Артиллерия безнадежно отстала, авиации не способствовала погода, из танков на ходу и в наличии. был только экспериментальный БТ-7А Ежикова. А из леса за мостом, долбила сдвоенная пулеметная точка. Судя по всему «Максим» и плюс к нему МГ-18 Дрейзе*, а может и трофейный ДШК*. Пулеметы, строча в два ствола перекрывали мост, обрывистые берега не давали возможность форсировать реку широким фронтом и тут, что бы было еще веселей, приехал начальник Главного политуправления РККА и зам. наркома обороны СССР товарищ Мехлис. Первым делом он сместил и приказал расстрелять командира полка, а потом приказал Ежикову подавить огневую точку противника, причем с трех снарядов.
— Но смотрите воен-инженер — Сказал Мехлис брезгливо — Докажите что и беспартийная интеллигенция верна делу ВКПб — А тощий грузин с четырьмя шпалами в петлицах добавил
— Не виполнышь прыказ дорогой, прогуляешься в гости к саперам –
Алексей сел за орудие, Мишку Зибелевича посадил за рычаги и приказал выдвигаться на огневую позицию. Подвывая перегруженным двигателем (все таки башня 76мм. была тяжеловата для стандартной БТшки, вдобавок в танк было загружено полтора БК экспериментальных бронебойно-фугасных снарядов). — Остановка — Скомандовал Ежиков и стал высматривать в панораму прицела финский ДОТ. В это время пехота пошла в очередную бессмысленную атаку и Алексей засек пулеметы по вспышкам и выпустил первый снаряд. Взрыв поднял снег и землю левее дота, еще выстрел… на этот раз правее. Дождавшись, когда заряжающий дошлет третий снаряд, Алексей сделал поправку и нажал рычаг спуска, но пушка промолчала, снаряд дал осечку и что самое страшное застрял в казеннике. И тут недалеко от дота полыхнул орудийный выстрел и левый ленивец разлетелся в дребезги, механик-водитель открыл люк и сполз назад, пуля снайпера попала прямо в лоб. Оставшиеся в живых танкисты успели покинуть подбитую машину до второго выстрела, попавшего аккурат под башню и полыхнув взрывом боезапаса, БТшка прекратила свое существование. Через двадцать минут Алексей и Мишка без ремней и шлемов стояли перед Мехлисом и его свитой. Мехлис угрюмо посмотрел на них и сказал.
— Товарищ Сталин был как всегда прав, когда говорил что среди технической интеллигенции много временных попутчиков и просто предателей. Расстрелять.-
А еще через пол часа конвой провел Алексея и Мишку на поляну, где их поставили у сделанной с помощью толовых шашек траншеи, на половину заполненной трупами солдат и командиров РККА. Тут то Алексей и понял, что означала угроза помощника Мехлиса о прогулке к «саперам». Офицер НКВД скомандовал расстрельному взводу огонь, и два танкиста окропили снег кровью.
Алексей очнулся в танке. И снова в панораме вражеский дот. Навел орудие так как целился в прошлый раз, и судя по взрыву положил снаряд прямо в амбразуру. Заорав Мишке — заряжай другим снарядом, этот отложи! — он по зрительной памяти перевел ствол на орудийную позицию финнов и с уверенностью дернул за рычаг и увидя как в огненном фонтане взрыва опрокинулась финская пушка, не отказал себе в удовольствии добавить по артиллерийской позиции еще один снаряд.
Мехлис не улыбаясь, протянул Алексею коробочку с орденом. — Не ожидал от Вас от интеллигентов. Но заслужил — Произнес он и козырнув удалился со своей свитой Главного Инквизитора. Орден этот, предназначался кстати расстрелянному командиру полка. Полк за полком, вся дивизия благополучно переправилась через безымянную речушку и с песней пошла в прорыв. Еще какое-то время, доносились обрывки куплетов…
Поделиться книгой: