Города-государства Древней Руси

Интересны события 1185–1186 г. В 1185 г. смольняне «створили вече» во время похода, который возглавлял князь Давыд. Произошло это под Треполем, где «смолняне же почаша вече деяти, рекуще: мы пошли до Киева, даже бы была рать, билися быхом, нам ли иное рати искати? То не, можем — уже ся есмы изнемогли»{10}. По мнению В. Т. Пашуто, это не собрание «всех горожан и, пожалуй, не всего войска. Это военный совет»{11}. Н. Н. Воронин полагал, что здесь проявили себя бояре-дружинники, которые «вздумали „вече деяти“, когда нужно было, забыв усталость и свои боярские интересы, броситься на помощь переяславцам, избиваемым половцами»{12}. Мы не можем согласиться ни с одним ни с другим исследователем. Речь здесь идет именно о вече. Ведь вече «деяли» смольняне, «вой», т. е. городское и сельское ополчение{13}. Повинуясь решению веча, князь Давыд должен был повернуть обратно.

В следующем 1186 г. «въстань бысть Смоленьске промежи князем Давыдом и смолняны и много голов паде луцыних муж»{14}. По Н. Н. Воронину, «смолняне» — все те же «бояре-дружинники», нанесшие в 1185 г, ущерб «княжескому престижу Давыда»{15}. По его мнению, «в 1186 г., видимо, был новый конфликт с боярами. Его содержание нам неизвестно. Может быть, в 1186 г. Давыд воспользовался условиями того „ряда“,который в 1177 г. в пику ему напомнил Святослав: „оже ся князь извинить, то в волость, а мужь у голову“. За свою вину муж платился головой. Давыдовы „лучшие мужи“, возможно, расплачивались и за недавний трепольский конфликт»{16}. М. Н. Тихомиров, тоже обративший внимание на эти события, затруднился определить причины распри князя с жителями Смоленска. «Неясно также, — писал исследователь, — жертвой чего пали „лучшие мужи“: было ли это результатом их борьбы с князем, или, наоборот, „лучшие люди“ поддерживали князя против восставших смолян»{17}. Противоречивую оценку событиям в Смоленске 1186 г. дает Л. В. Алексеев. Ученый видит в них борьбу с князем богатых горожан («лучших мужей»), которые возглавляли вече. В ходе борьбы гибли «головы этих мужей и мужей князя»{18}. Но в другом разделе своей книги Л. В. Алексеев предлагает иную интерпретацию смоленским событиям 1186 г.: «Дело происходило в конце (мартовского) года, т. е. в феврале, когда запасы истощились. Голодная беднота Смоленска… громила запасы бояр»{19}.

О бедноте, громящей запасы бояр, летопись ничего не сообщает. Однако последние наблюдения Л. В. Алексеева могут способствовать расшифровке смоленской «встани». Автор правомерно связал ее не с происшествиями под Треполем, а с тем, что происходило в это время в Новгороде, где также имели место народные волнения. В Новгороде, как и в Смоленске, люди были недовольны князем. Эти совпадения, по верному замечанию Л. В. Алексеева, не случайны{20}. И вот обнаруживается одна существенная деталь: «Дендрохронология Новгорода, Смоленска, смоленских городов Торопца и Мстиславля показывает, что 1186 г. был неурожайным»{21}. Тут, на наш взгляд, и кроется причина волнений в Смоленске, сопровождавшихся гибелью «лучших мужей» — местных общественных лидеров.

В древних обществах вожди часто наделялись способностью влиять на природу, вызывать урожай или неурожай{22}. В Скандинавии, например, короля, в правление которого был хороший урожай, называли «благополучным для урожая». «Но если случался неурожай, короля могли самого, принести в жертву богам»{23}. Вполне возможно, что Давыду были предъявлены обвинения в беде, постигшей Смоленскую общину в результате недорода. Попутно смольняне расправились со своими лидерами («лучшими мужами»), возложив на них вину за несчастья, переживаемые населением города и его области. Аналогичные случаи наблюдаются и в других древнерусских землях{24}.

В событиях 1186 г. отчетливо видна социально-политическая активность Смоленской городской общины, действующей независимо от князя, располагающей жизнью и смертью своих руководителей.

«Встань» в Смоленске едва ли могла развернуться вне рамок вечевых собраний, где массы горожан определяли свою позицию по отношению к «лучшим мужам» и князю Давыду.

Анализируя летописные известия под 1190 г., Л. В. Алексеев пришел к выводу о крупной роли смоленского веча{25}.

Однажды Олег Святославич, сообщая родичам о своей победе над смоленским князем Давыдом, заметил: «Сказывають ми и Смолняне изыимани, ажь братья их не добре с Давыдом»{26}. Здесь, вероятно, речь идет о политической активности населения Смоленска, прорывавшейся на вечевых сходах{27}.

В 1138 г. смольняне «яша» князя Святослава Ольговича и заключили его под стражу{28}. Эта операция вряд ли была проведена без ведома веча. Думаем, что по решению веча в 1175 г., как мы уже отмечали, Смольняне изгнали Ярополка, а Мстислава возвели на княжение{29}. Стало быть, «смоляне», или жители Смоленска, в том числе и рядовые, распоряжаются княжеским столом по своему усмотрению, и князья вынуждены подчиниться их воле.

Характерны события 1159 г., когда Ростислава Смоленского союзные князья пригласили на киевский стол. Известно, что Ростислав с ответом послал «Ивана Ручечника и Якуна от Смольнян мужа и от Новгородечь»{30}. И. Д. Беляев по этому поводу в свое время писал: «Ростислав принимает киевский стол с согласия смольнян и новгородцев»{31}. От себя добавим:. княжеский стол принимается Ростиславом с участием общин Смоленска и Новгорода, что свидетельствует о существенной их: роли в межкняжеских отношениях.

На вечевую практику смольнян намекает летопись под 1214 г.{32} Вечевые формы политического быта населения Смоленска запечатлены и в договорных грамотах Смоленска с его западными торговыми партнерами{33}.

П. В. Голубовский имел полное основание сказать: «До последних дней самостоятельности существования Смоленска вече является главой земли наравне с князем, если вечу приходится уступить, то только после энергичного с его стороны сопротивления под давлением внешней силы»{34}. Мы принимаем эту мысль ученого с одной лишь поправкой: смоленское вече стояло не наравне с князем, а над князем.

Ярко социально-политическое значение смоленского веча, смоленской городской общины отразилась в грамоте Ростислава Мстиславича, который «приведох епископа Смоленску, здумав с людми своими…»{35}. С санкции веча не только основывается епископия, но и передаются ей земли, зависимые люди и т. д. Указание на вече видел здесь уже П. В. Голубовский{36}. О вече по отношению к данному случаю писал А. А. Зимин{37}. В том же смысле интерпретирует ростиславову грамоту и М. Н. Тихомиров{38}. Иного мнения придерживается Л. В. Алексеев: «„Люди свои“ — явно не вече, а ближайшие советники князя»{39}. Считаем, что исследователь неправ, ибо речь в грамоте идет о вече. Л. В. Алексеев не учел данные так называемой «Похвалы князю Ростиславу», в которой говорится, что Ростислав «прииде первое в град Смоленск на княжение, и виде смолинскую церковь сущую под Переяславлем, и негодова, и здума с бояры своими и с людьми, и постави епископа к церкви святыя Богородицы…»{40}. Тут термин «люди» обозначает именно смоленскую городскую общину.

Красноречива и концовка грамоты Ростислава: «Да сего не посуживаи никто же по моих днех ни князь, ни людие»{41}. Здесь «людие» как потенциальные нарушители Устава поставлены вровень с князем{42}.

Таким образом, социально-политическая мобильность смольнян на протяжении XI–XII вв. постепенно нарастала, шло становление общественно-политической структуры волостной общины, базировавшейся на территориальном принципе. Параллельно с этим шел процесс формирования смоленской волости.

Для реконструкции этого формирования у нас есть уникальный источник — комплекс грамот, связанных с учреждением епископии в Смоленске{43}. Постараемся определить значение этих грамот, прежде всего грамоты, Ростислава для изучения интересующего нас процесса.

Грамота подразделяется на шесть пунктов: 1) благословение; 2) объявление об учреждении епископии с указанием на «повеление» отца князя и совещание «с людьми своими»; 3) перечень пожалований епископии, оканчивающийся заявлением, «что же мога, то же даю»; 4) перечень судебных дел, которые относятся к юрисдикции епископа, и распряжение об отказе в судебных пошлинах и денежных штрафах светским претендентам на них: князю, посаднику, тиуну, иным «от мала до велика»; 5) оговорка о соразмерности количества десятины от даней, определенного в урожайный и мирный год; 6) санкция, включающая запрет нарушения грамоты и заклятье — угрозу страшным судом на том свете за ее нарушение{44}.

Ученых давно уже привлекает список даней, из которых смоленскому епискому пожаловалась десятина. Велик соблазн найти какую-либо закономерность в построении этого списка, а еще больше — связать его с формированием смоленской земли. Л. В. Алексеев пытается подразделить пункты, упомянутые в грамоте на группы, которые, по его мнению, осваивались княжеской данью в разное время. Таким способом он выделяет четыре этапа «феодализации» смоленской земли. Сначала в середине XI в. были внесены в список, по мысли Л. В. Алексеева, первые 12 (Вержавляне Великие — Былев) пунктов, которые расположены в географической последовательности, «начиная с самого крупного дохода и кончая самым меньшим». Следующие наименования (Бортницы — Мирятичи) были, согласно Л. В. Алексееву, приписаны «явно позднее», по мере упорядочения дани или в результате специальных военных экспедиций. После присоединения Мирятичей княжеской данью была охвачена вся основная территория смоленских кривичей, и дальше дань могла распространяться только на некривичские земли. К семнадцатому пункту податного перечня теперь приписываются еще три, расположенные в области Пахры и Нары, где жили вятичи: Добрятино, Доброчков, Бобровницы. Впрочем, в это время дань росла и внутри Смоленского княжества, где возникали новые центры обложения: Дедогостичи, Ження Великая и Солодовничи. Княжеские отряды проникают в земли радимичей, и там на верхней Десне создают податные волости{45}. В области голяди возникли Путтино с подчиненным ему пунктом Беницы. «Последний этап феодализации Смоленской земли» начался, по мысли Л. В. Алексеева, «упорядочением дани на торговых коммуникациях как на Днепре (Копысь), так и в области радимичей (Прупой, Кречут — Пропойск и Кричев), на пути в Новгород (Лучин), в верховьях р. Болва (Блеве), вятической р. Москва. (Искона на притоке этой реки — Исконе)».

Л. В. Алексеев старается проставить «на этой шкале какие-либо твердые временные вехи». Первые 12 пунктов вошли в список даней в 1054 г. Далее произошло присоединение земель голяди. Но случилось это не в 1058 г., как полагал, опираясь на летопись А. Н. Насонов, а в первые десятилетия XII столетия. Поскольку голядь археологически еще не обнаружена, то вывод этот сделан на том основании, что соседнее с голядью вятичское население выросло именно в начале XII в. и в это время привлекло внимание смоленских князей. А раз так, продолжает дальше мысль Л. В. Алексеев, то пункты, перечисленные до пунктов, находящихся в землях вятичей и голяди и после первых 12 пунктов, т. е. Бортницы, Витрин, Жидчичи, Басея, Мирятичи, присоединены после 1054 г., но до начала XII в., или во второй половине XI в.

Следующая временная веха, которую считает возможным выделить Л. В. Алексеев, — 1116 г. Именно в этом году Вячеслав Смоленский занял Копысь, а после этого она впервые упоминается лишь в Уставной грамоте Ростислава.

Есть еще две временные вехи. Во-первых, 1127 г., выделенный чисто логическим путем: если захват Кричева и Пропойска был действительно осуществлен Ростиславом или даже Мстиславом, то произойти это могло скорее всего в 1127 г., когда черниговские Ольговичи были утеснены. Во-вторых, 1134 г., когда была внесена суздале-залесская дань в Смоленский устав{46}.

Мы так подробно остановились на изложении концепции Л. В. Алексеева потому, что она положена в основу принципиально важных выводов о «феодализации» Смоленской земли. Но присмотримся к построениям автора внимательнее.

Прежде всего замечаем, что его схема не выдерживает критики в одном из своих основных звеньев. Имеем в виду этап освоения восточной территории. Локализацию пунктов, расположенных здесь (Добрятино, Доброчков, Бобровницы), Л. В. Алексеев произвел вслед за П. В. Голубовским{47}. Кроме указанных трех, тут локализованы еще Путтин, Беницы и Искона. Однако современные исследователи В. В. Седов и В. А. Кучкин показали искусственность приемов П. В. Голубовского при определении восточной части Смоленской земли{48}. Действительно, Добрятин П. В. Голубовский, а вслед за ним Л. В. Алексеев видят в селе Добрятине, которое стояло на правом берегу р. Пахры. Но село это возникло только во второй половине XIV в. А в первой половине того столетия упоминается вместо с. Добрятино — Добрятинская борть. В. А. Кучкин приходит к справедливому выводу о том, что «поросшие густыми лесами берега р. Пахры начали осваиваться не в XII, а в XIV в.»{49}. В. А. Кучкин отмечает и сомнительность локализации Доброчкова, который идентифицировался с позднейшим селом Добриной на р. Истье, а также Бобровниц, за которые П. В. Голубовский принимал Бобровники XIX в. Боровского уезда{50}.Единственным основанием для локализации Доброчкова и Бобровниц было их совместное упоминание с Добрятиным в Уставной грамоте. Из предложенных локализаций, по мнению В. А. Кучкина, бесспорной может быть признана только одна — Искона, которая лежала, очевидно, по р. Исконе, левому притоку р. Москвы в ее верхнем течении{51}. Но ведь Искона упомянута в грамоте лишь на 32-м месте{52}. Значит, все рассуждения о третьем этапе «феодализации», а также определение времени этого этапа не имеют под собой прочной основы. А следовательно, неправомерно выделение и второго этапа, которое базируется на логическом построении: «после» первого, но «до» третьего.

Неубедительно и выделение дат 1116 и 1127 гг. Так, Л. В. Алексеев уверенно пишет о том, что в 1136 г. еще не было Мстиславля и Ростиславля{53}. Вывод этот делается, видимо, лишь на том основании, что ни тот ни другой не упомянуты в грамоте Ростислава, так как ни собственные раскопки Л. В. Алексеева, ни письменные источники, им же цитируемые, не дают оснований для такого вывода{54}. Л. В. Алексеев в данном случае забывает, что список даней грамоты Ростислава не направлен на то, чтобы отразить все пункты, находившиеся в сфере влияния Смоленска. Здесь перечислены лишь те пункты, доходы от которых получал теперь епископ.

Итак, внимательное рассмотрение пунктов, перечисленных в грамоте Ростислава{55}, не позволяет согласиться с построениями Л. В. Алексеева.

Конечно, Смоленская земля осваивалась не один день. Однако стремиться выделить этапы освоения земли по грамоте Ростислава — это значит предъявлять к источнику завышенные требования.

И все-таки определенная закономерность в размещении пунктов, упоминаемых в документе, есть. Обращает на себя внимание то, что подавляющее количество пунктов, платящих дань, является периферией по отношению к Смоленску и располагается на значительном расстоянии от него. Полагаем, что Уставная грамота отразила процесс освоения городской общиной Смоленска территории земли. Перед нами уникальный источник, довольно подробно рисующий картину складывания города-государства{56}.

Мы коренным образом расходимся с Л. В. Алексеевым в понимании движущих сил формирования территориальных образований, называвшихся в древнерусский период волостями, или землями.

В работе, посвященной Полоцкой земле, Л. В. Алексеев, вслед за А. Н. Насоновым, связывал расширение территории земли с появлением «местного феодального класса, в интересах которого было создать аппарат принуждения, распространяя его действие на значительные территориальные объединения, и бороться за расширение своей областной территории»{57}.

В Смоленской земле главная роль отводится княжеской колонизации. Но уже на полоцком материале мы видели, что у самых истоков формирования волостной системы стоит городская община. С позиции, на которой стоят названные ученые, весьма трудно объяснить заинтересованность всей полоцкой городской общины в судьбах волости. В полной мере это относится и к Смоленской земле: ведь данями, как и другими пожалованиямия, распоряжается городская община Смоленска{58}. В этой связи не вызывает удивления тот факт, что жители Смоленска освобождали себя от некоторых платежей{59}. Действительно, ни в Уставной грамоте, ни в грамоте о погородьи и почестьи Смоленск не упомянут. А. Н. Насонов резонно замечал, что из грамоты Ростислава явствует следующее: «Смоленское „погородие“ собиралось не с самих смолян, а с „области“»{60}.

Итак, учитывая все сказанное, а также нефеодальный характер дани{61}, еще раз подчеркиваем, что в грамоте Ростислава запечатлен процесс складывания волости, города-государства. Грамота рисует нам сложную и интересную картину образования волости. В зависимости от Смоленска находятся поселения разных стадий социального развития. Среди них — города с прилежащими к ним волостями, погосты, которые можно считать предшественниками будущих городов. Обращают на себя внимание пункты с патронимическими названиями. Это, видимо, племенные поселения.

Грамота Ростислава содержит сведения о ближайшей округе Смоленска, о тех землях, которые и легли в основу формирования Смоленской волости.

С согласия смоленского веча Ростислав наделил епископию селами Дросенским и Ясенским, где сидели изгои, сеножатями и озерами. Все эти земли и воды представляли собственность смоленской городской общины и лежали в той смоленской «области», в узком смысле этого слова, которая раньше всего стала тянуть к городу. Весьма красноречивы отдельные фразеологические обороты смоленской уставной грамоты: «…и озеpa Нимикорская и сеножатьми, и уезд княж, и на Сверковых луках сеножати, и уезд княж…»{62} Что следует понимать под выражением «уезд княж»? Нам кажется, что его можно толковать как «въезд княж»{63}.

Если наше толкование верно, то это проливает дополнительный свет как на характер земельных отношений в тот период, так и на структуру земельной собственности в формирующейся Смоленской волости. Здесь мы имеем, по сути дела, древнерусский вариант ager publicus. Князь «въезжает» в сеножати и озера, т. е. только пользуется ими{64}. Свое право въезда он и передает вновь учрежденной епископии. Собственником же угодий является смоленская городская община.

В середине и во второй половине XII в. понятия «Смоленская волость», «Смоленская земля» начинают постоянно фигурировать в летописи{65}. Данный факт, по нашему мнению, указывает на завершение в Смоленске становления города-государства.

Термин «Смоленская земля», помимо территориального смысла, приобретает социальное содержание, обозначая Смоленскую волостную общину, наделенную действенной политической силой, в чем убеждаемся на примере Святослава Всеволодовича, который «имел тяжу» с князьями Рюриком, Давыдом и «Смоленьскою землею»{66}. Л. В. Алексеев по поводу «тяжи» Святослава со Смоленской землей справедливо говорил, что Земля эта «была самостоятельной силой, с которой необходимо было считаться, как и с князем»{67}.

Любопытные изменения происходят и в содержании термина «смолняне», обозначавшего сперва жителей главного города и нередко — волости. Теперь слово «смолняне» отождествляется также с понятием «страны», что подчеркивает суверенный характер смоленской общины, конституировавшейся в город-государство. Так, в 1224 г. накануне битвы с татарами «к острову Варяжскому» прибыла «вся земля Половецкая и Черниговцем приехавшим и Кияном и Смолняном (и) инем странам»{68}.

Источники позволяют проследить дальнейшую историю Смоленской волости. Это отразил интересный документ из смоленского комплекса — так называемая грамота «О погородьи и почестьи»{69}. Здесь видим развивающуюся систему пригородов, на которые из Смоленска как религиозного центра распространяется власть епископа и смоленской городской общины.

Замечаем в источниках и некоторые симптомы процесса, идущего почти параллельно названным, — процесса дробления, разложения города-государства на новые, более мелкие образования.

В грамоте Ростислава в начале списка даней стоят Вержавляне Великие, а их центр Вержавск расположен в конце списка. Видимо, он приписан позднее. Тут мы наблюдаем формирование «микроволости». Вержавляне Великие — девять погостов, которые платят большую дань (1000 гривен). Очевидно, дань сначала выплачивалась прямо в Смоленск. Постепенно Вержавск объединяет погосты (погосты — скорее всего центры общин) вокруг себя, в него начинает «сходиться» дань, образуется союз общин во главе с торгово-ремесленной и земледельческо-землевладельческой общиной главного города. Подобная картина вырисовывается и в «Путтинском куске» грамоты Ростислава{70}.

По такому пути, собственно, шли все погосты, существование которых отразилось в грамоте. Все они начинали стягивать небольшие волости и проявлять тенденции к превращению в города. Другое дело, что далеко не во всех случаях эта тенденция была реализована. Грамота «О погородьи и почестьи» рисует нам возникновение таких центров. К их числу относится Ельня, возникающая на территории одного из малых племен кривичей{71}. Аналогичными же центрами, возникшими среди малых племен радимичей, были Мстиславль и Ростиславль{72}. Однако в отличие от Полоцкой земли, в Смоленской земле не видно активных попыток полного отделения пригородов от главного города. Откололся от «материнской» волости в долитовский период только Торопец. Уже в грамоте Ростислава он обозначен центром значительной округи. Впоследствии Торопец стал самостоятельной волостью, в городе появилась своя княжеская династия. Торопецкая волость часто появляется на страницах летописи{73}.

Естественно, что всем сказанным далеко не исчерпаны возможности смоленского комплекса грамот для реконструкции формирования волостной системы в Смоленской земле. Наша задача скромнее: наметить лишь путь для работы в данном направлении.

В заключение необходимо ответить на весьма сложный вопрос: чем объяснить различие темпов в развитии одного и того же процесса в двух соседних землях — Полоцкой и Смоленской. Вопрос этот тем более интересен, что сейчас есть основания говорить о единстве смоленско-полоцких кривичей. Данные археологии, языкознания, письменные источники не позволяют обнаружить какой-либо этнографический рубеж между Смоленской и Полоцкой землями XI–XIV вв.{74} Естественно, что такое различие в развитии города-государства в Полоцке и Смоленске объясняется рядом причин. Попытаемся выделить ведущую, главную, и здесь важное значение имеют наблюдения Л. В. Алексеева.

Изучение заселенности Полоцкой земли показало, что население тут размещалось гнездами. Насчитывается десять таких скоплений, восемь из которых были кривичскими, а два — дреговичскими, причем семь кривичских скоплений более или менее равновелики, в то время как восьмое (Полоцко-Ушачское) по площади, по количеству памятников превышает их вдвое или даже втрое{75}.

Иным был характер заселенности Смоленской земли, где было всего три крупнейших скопления древнего населения. Л. В. Алексеев отмечает, что характер заселенности Полоцкой и Смоленской земель несомненно зависел от причин как географических, так и от заселенности страны аборигенами. Это, без сомнения, так. Но нужно учитывать еще один фактор. Такой характер заселенности, по нашему мнению, отразил также племенную структуру обитавших на этих территориях кривичей.

Племенной союз полоцких кривичей имел почти полную десятичную структуру и, естественно, что еще в родоплеменной период власть наиболее сильного племени, средоточием которого позднее стал Полоцк, распространилась на другие племена союза.

Не во всем можно согласиться с А. Е. Пресняковым, который утверждал, что «городские волости-земли явились на развалинах племенного быта, не из него выросли, а его разрушали»{76}. Столь резкой дискретности в развитии не было, традиции более раннего периода частично переносились и на городские волости-земли XI столетия. Только этим можно объяснить появление полоцкой волости уже в первой половине XI в.

Не выглядит загадочным и то, что в племенах полоцкого племенного союза раньше, чем где бы то ни было, сформировались свои центры, вокруг которых впоследствии сложились волости, небольшие города-государства. Немало этому способствовали географические условия. Исследование Л. В. Алексеева показало, что заселенные участки были островами в море леса{77}. Еще М. К. Любавский верно подметил, что в литературе часто рассуждают о тех различиях, которые возникали в греческих городах-государствах под влиянием природных условий, имея в виду, что греческие города-государства были разделены горными перевалами, находились в горных долинах. Но ведь лесные массивы и болотные трясины также могли составлять порой непреодолимое препятствие для поддержания отношений{78}.

Иной была структура племенного союза смоленских кривичей. Кривичских скоплений здесь всего два: в одном из них. и возник сам Смоленск, а центром другого стал Торопец, как мы видели, единственный пригород Смоленска, получивший полную самостоятельность. Смоленская волость складывалась гораздо дольше и труднее, чем Полоцкая. В нее вошло много некривичских земель, большую роль в ее росте играл естественный прирост населения.

На протяжении всего долитовского периода Смоленск — мощный урбанический центр, один из крупнейших городов Руси, оставался центром притяжения для всех различных и по-разному вошедших в состав волости поселений, что столь ярко отразилось в грамоте Ростислава Мстиславича.

Смоленск, как и остальные волостные центры Руси, конституировался в город-государство, представлявший собой республику, в основе которой лежало демократическое начало.

В своем историческом развитии Смоленск шел в том же направлении, что Новгород и Полоцк, ничем принципиально от аих не отличаясь.

Итак, на примере северо-западного региона Древней Руси мы попытались проследить за формированием здесь городов-государств. Обратимся теперь к Северо-Восточной Руси.

ГЛАВА VI

ГОРОДА-ГОСУДАРСТВА В СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ XI — начала XIII вв.

1. Город-государство в Ростовской земле

Междуречье Волги и Оки — сложный в этническом плане регион, заселенный восточными славянами относительно поздно. «Славянизация местных финнов здесь продолжалась в XI–XIII вв., а в отдельных местах затянулась до XIV столетия», — отмечает В. В. Седов{1}. Первые же сообщения летописи рисуют нам картину зависимости этой территории от «Русской земли».

Из Новгородской Первой летописи младшего извода, Лаврентьевской и Ипатьевской летописей узнаем, что в Ростове Владимир посадил Ярослава, а после того, как Ярослав был переведен в Новгород, здесь стал княжить Борис{2}. Появление киевских князей на. Северо-Востоке «нельзя расценивать как начало ее политической самостоятельности»{3}. Князья, подобно тому как это было в Новгороде и в других землях, выполняли роль посадников. Свидетельством того, что эта территория, рассматривалась в качестве подвластной, может служить, и ссылка в Ростов новгородского посадника Коснятина{4}. Вполне можно согласиться с мыслью В. А. Кучкина о «ближайшем отношении Ярослава к Ростовской земле»{5}. Не случайно в 1024 г. он снова появился на далеком северо-востоке, на этот раз в Суздале. «Слышав же Ярослав волхвы, приде к Суздалю», — читаем в летописи{6}. Ярослав прибыл сюда отнюдь не для поддержки старой чади, как думают многие историки{7}, а для того, чтобы собрать дань и таким образом пополнить казну. Средства нужны были Ярославу для оплаты алчного варяжского воинства, необходимого в назревавшей межкняжеской борьбе. Следовательно, здесь на северо-востоке жили данники — покоренные и обложенные данью племена{8}. Вполне возможно, что Ярослав упорядочил взимание дани. На это намекает новгородский летописец, свидетельствуя, что Ярослав «устави» землю Суздальскую{9}.

Такого же рода даннические отношения представлены и в летописном сообщении под 1071 г. Тогда на северо-востоке оказался Ян Вышатич, который по поручению киевского князя Святослава собирал дань{10}. Правда, А. А. Шахматов и М. Д. Приселков, а за ними и другие исследователи полагают, что Ян побывал в «Белозерском крае» до вокняжения Святослава в Киеве{11}. Однако некоторые историки датируют эту поездку Яна временем княжения Святослава в поднепровской столице{12}. Для нашего исследования не столь важно, из Чернигова или из Киева распространялась дань на северо-восточные земли, главное — это была зависимость от центра, именуемого «Русской землей». С целью сбора дани ходил, видимо, в междуречье Волги и Оки Владимир Мономах{13}. В 60-е годы право сбора дани с этих земель принадлежало, скорее всего, его отцу — Всеволоду Ярославичу{14}.

В период 1078–1093 гг. Ростовская земля своего князя не имела. По-видимому, она управлялась посадниками киевского князя{15}. Потом в Ростове сидел Мстислав. Можно согласиться с В. А. Кучкиным в том, что до 1107 г, на столе в Ростове сидел Вячеслав{16}. Но никак нельзя поддержать его тезис о том, что «верховными собственниками северо-восточных земель были южнорусские князья»{17}. Проявление этой «верховной собственности» В. А. Кучкин видит в том, что северо-восточные земли должны были оказывать военную помощь «Русской земле»{18}. Она выражалась также в праве южнорусских князей на получение дани и суда над населением Ростовской области. Все это позволило В. А. Кучкину «признать прекарный характер княжения в Ростовской земле сыновей Владимира Святославича, Всеволода Ярославича и Владимира Всеволодовича»{19}. Военная помощь ни в коей мере с верховной собственностью не связана. Не имеет отношения к феодализму и дань, данническая зависимость{20}.

Ранние свидетельства о северо-восточных землях рисуют не только зависимость их от «Русской земли», но и то значение, которое имели в них города{21}. Археологические данные говорят о том, что в конце X — начале XI вв. города Северо-Восточной Руси переживают сложный процесс перестройки, который известен историкам под названием «перенос» города. Процесс этот, о чем мы уже писали{22}, был обусловлен перестройкой общества на новых территориальных началах. На смену городским общинам, базирующимся на родовых отношениях, пришли территориальные городские общины. Рождение нового города соединялось с формированием «областей» вокруг них. Во всяком случае, в сообщениях о «восстаниях» в Суздале и Ярославле встречаемся как с городами, так и с определенной территорией, «тянущей» к ним. Выступления 1024 и 1071 гг. это прежде всего события, связанные с городом, городской жизнью. «Въсташа волсви в Суждали»; Ярослав «приде Суздалю, изъимав волхвы», «встаста два волъхва от Ярославля»{23}. В этих событиях ярко проявили себя лидеры городских общин, будь то «старая чадь»{24} или волхвы{25}.

Летописное сообщение 1024 г. содержит одну любопытную деталь: «Суждаль» в нем назван «страной»{26}. Конечно, термин слишком неопределен и «литературен», чтобы делать какие-либо конкретные выводы, но вполне вероятно, что к этому времени вокруг Суздаля сложилась определенная территория, зависевшая от него. К такому выводу склоняет и то, что древнейшие города в данном регионе, такие, как Ростов, имели кончанскую структуру{27}. Кончанско-сотенная система свидетельствует о тесной связи города с сельской местностью{28}.

Городская община явственно вырисовывается из летописных известий 1071 г., когда волхвы вместе с отрядом в 300 человек пришли к Белоозеру. О волхвах прибывшему в город для сбора дани Яну Вышатичу рассказали «белозерци». К ним же обратился Ян после того, как волхвы скрылись от него в лесу: «Янь же, вшед в град к белозерцем, рече им. „Аще не имате волхву сею, не иду от вас и за лето“. Белозерци же шедше яша я и приведоша я к Яневи»{29}. Сама летописная терминология говорит о том, что оформилась городская община Белоозера, Но что еще важнее, сложилось представление о «Ростовьстеи области»{30}.

А. Н. Насонов попытался установить территорию «Ростовской области» и пришел к выводу, что она «тянулась от устья Нерли клязьменской к устью Которосли, впадающей в Волгу, охватывала Поволжье, от устья Которосли до устья Медведицы, тянулась по Шексне до Белоозера»{31}. Впрочем, становление областной территории еще не закончилось: «фиксированных границ Ростовская земля в то время, по-видимому, не имела»{32}. Важно отметить, что Ростовская волость возникала на полиэтнической основе.

В междуречье Волги и Оки формировались те же социальные силы, что и в других землях. Так позволяет думать летописный рассказ о борьбе Олега Святославича с Мономашичами в 1096 г. Тогда находившийся в Муроме Изяслав Владимирович послал «по вое Суздалю, и Ростову, и по белозерци, и собра вои многы»{33}, т. е. призвал на помощь городские ополчения{34}. Между тем Олег подошел к Мурому и стал понуждать Изяслава уйти в Ростов. Но Изяслав не послушался, «недеяся на множество вои»{35}. Поведение Изяслава свидетельствует о том, что князья в своей борьбе друг с другом черпали силу в народном войске, а не в дружине. Совершенно ясно, что это войско не являлось хаотической толпой, а представляло собой организованное воинство, способное решать серьезные ратные задачи. Однако военное счастье на этот раз отвернулось от Изяслава и его воинов. Они были разбиты «воями» Олега — народным ополчением, сформированным в Смоленске{36}.

Войдя в Муром, Олег «изъима ростовци, и белозерци, и суздалце и покова, и устремися на Суждаль»{37}. Здесь все красноречиво. Враг Олега Изяслав не только повержен, но и убит в сражении. Казалось бы, Олег мог торжествовать победу, но он продолжает борьбу: заключает в оковы ростовцев, белозерцев, суздальцев, а затем идет походом на Суздаль. Олег, следовательно, основного противника видит не только (а может быть, и не столько) в князе. Города, приславшие воинов биться с ним, — вот, кто внушал ему наибольшие опасения. Но обескровленные городские общины не могли оказать должного сопротивления, и потому, когда Олег оказался у стен Суздаля, горожане «дашася ему»{38}. Далее летописец сообщает любопытные детали: «Олег же смирив город, овы изъима, а другыя расточи, и именья их отъя»{39}. Как видим, Олег приводит к миру именно город, т. е. суверенную гражданскую общину. Вместе с тем он продолжает репрессии. Все это призвано для того, чтобы обезопасить себя со стороны суздальцев. Утвердив свое положение в Суздале, князь отправился к Ростову. Жители города «вдашася ему». Здесь, как и в предшествующем эпизоде, выступают две политические силы: князь и городская община.

Утверждение Олега в Суздале и Ростове дало основание летописцу сказать, что князь «перея всю землю Ростовьску»{40}. Отсюда ясно, что в конце XI в. существовало понятие «Ростовская земля». Эта земля включала не только Ростов, но и Суздаль, а также другие города, что явствует, как нам представляется, из летописного известия, по которому Олег «посажа посадникы по городом». Среди городов Ростовской земли выделяются Ростов и Суздаль. Главным из них являлся, конечно, Ростов. Но, вероятно, к исходу XI в. обозначились противоречия между Ростовом и Суздалем, стремление последнего возобладать над Ростовом. Показательна в этой связи фраза, брошенная Мстиславом Олегу: «Иди ис Суждаля Мурому, а в чюжей волости не седи»{41}. Заслуживает внимания и то, что Суздаль назван волостью, под которой надо понимать территориальное целое, куда входит Ростов. Ведь Олег находится в Ростове, а ему предлагают уйти из Суздаля — факт, говорящий о том, что под Суздалем здесь разумеется не город, а земля. Взаимозаменяемость «Ростовская земля» и «Суздаль», видимо, надо понимать как отражение соперничества двух крупнейших городов Северо-Восточной Руси.

Летописный рассказ, повествующий о межкняжеской борьбе на далеком Северо-Востоке, содержит ряд указаний, которые дают возможность понять особенности местной общественной жизни. Перед нами самостоятельные городские общины, обладающие мобильной военной организацией, общины, консолидировавшие вокруг себя большую территорию, именуемую землей, волостью. Земля состоит из главного города и пригородов. Между главным городом и одним из наиболее крупных пригородов завязывается борьба за преобладание. Все это свидетельствует о сравнительно высоком уровне социально-политической жизни местного общества и позволяет усомниться в довольно распространенных в литературе представлениях о его отсталости.

В 1107 г. мы снова встречаемся с общиной Суздаля в условиях военного конфликта: «Приидоша Болгаре ратью на Суждаль и обьступиша град и много зла сътвориша, воююща села и погосты и убивающе многых от крестьян. Сущии же людие в граде не могуще противу их стати, не сущю князю у них»{42}. Обычная для Древней Руси ситуация: община испытывает трудности из-за отсутствия князя, который занимался в древнерусском обществе руководством военными делами{43}. Но, как оказалось, летописец преувеличил беззащитность горожан в отсутствие князя, отдав дань своим прокняжеским настроениям. Суздальцы, «из града изшедше, всех избиша»{44}. В городе, следовательно, была сильная военная организация, которая могла и без князя дать достойный отпор врагу.

Еще более красноречивы в этом смысле события, связанные с битвой «на Ждани горе». Лаврентьевская летопись так повествует об этих событиях: «Тое же зимы бишася Новгородци с Ростовци на Ждани горе и победиша Ростовци Новгородце и побиша множество их и воротишася Ростовци с победою великою»{45}. В таком же ключе рассказывается о битве и в Ипатьевской летописи, где вместо ростовцев названы суздальцы{46}. Несколько иная трактовка этих событий содержится в Московском летописном своде конца XV в. «А тое же зимы иде Всеволод Мъстиславич на Суздаль и на Ростов с Новоградци и Псковичи и Ладожаны и с всею областию Новоградскою. И сретоша их Суждалци и Ростовци на Ждане горе, и бысть им брань крепка зело, и одолеша Ростовци и избиша множество много Новоградец… а Суждалци и Ростовци възвратишася с победою великою»{47}. Запись Московского летописного свода достаточна красноречива: если применительно к «новоградской волости» упомянут князь, как военный лидер, то Ростовци и Суздальцы выступают сами, без князя. Это свидетельствует об огромной силе и самостоятельности Ростовской военной организации, той ростовской тысячи, о которой писал А. Н. Насонов{48}. Тем не менее бескняжье не было типичным для древнерусского волостного быта. Созревшей Ростовской «области» нужен был свой князь. Таким князем становится сын Владимира Мономаха — Юрий Владимирович. «И бысть послан от Володимера Мономаха в Суждальскую землю Георгии, дасть же ему на руце и сына своего Георгия», — так повествует о появлении Юрия на далеком Северо-Востоке Киево-Печерский Патерик{49}. Трудно сказать, что разумел летописец под выражением «Суздальская земля»: то ли синоним земли Ростовской, как это мы только что наблюдали, то ли Суздаль и прилегающую к нему территорию. В последнем случае князь появляется не в Ростове, как этого следовало бы ожидать, а в Суздале — ростовском пригороде.

В. А. Кучкин полагает, что Юрий вокняжился в Суздале, и на этом основании строит далеко идущие выводы: «Происходит явная смена центров области. Несомненно, что решающую роль в этом процессе сыграли „окняжение“ Суздаля, аккумуляция здесь феодальной знати, способствовавшие росту города как средоточию феодального господства над территорией всей земли»{50}. Однако и смена центров области, и «окняжение» Суздаля, и «аккумуляция» в нем феодальной знати, и господство ее над территорией земли — все это постулируется, а не доказывается. Ближе к истине был А. Н. Насонов, который не сомневался, что Ростов оставался главою области, и приводил тому убедительные доказательства{51}, хотя упоминание летописцем Суздальской земли при сохраняющемся еще господстве Ростова достаточно симптоматично. Оно показывает, что господство это заметно пошатнулось, а значение Суздаля возросло{52}. И причины здесь не те, которые указаны В. А. Кучкиным, а консолидация местного общества на базе территориальных отношений, пришедших на смену родовым связям.

Несмотря на заметные успехи в сплочении суздальской общины, до распада волостного единства Ростовской земли было еще далеко. Единство это цементировалось, как и в других периферийных землях, зависимостью от Киева. И Владимир Мономах, сажая в Ростовской волости своего малолетнего сына, видимо, хотел сохранить эту зависимость. Но логика исторического развития была иной, и со смертью Мономаха зависимость Ростовской земли от Южной Руси прекращается{53}.

Более того, Ростовская волость становится для Юрия оплотом его борьбы за Киев. Не сумев утвердиться в Переяславле, чтобы затем достичь желанного киевского стола, Юрий в 40-е годы XII в. меняет тактику, вмешиваясь в столкновения южнорусских князей. Характерно, что в помощь Святославу он посылает «белозерцев»{54}. Значит, в борьбе за Киев Юрий опирается на местные силы в лице волостного ополчения. Одновременно начинаются войны и с северным соседом — новгородским городом-государством. В 1147 г. «иде Гюрги воевать Новгорочкои волости и пришед взя Новый Торг и Мьсту всю взя»{55}. По наблюдению Д. А. Корсакова, «враждебные отношения (между новгородцами и ростовцами. — Авт.)… с течением времени переходят во вражду земли с землей»{56}.

Между тем борьба за Киев продолжалась. Надо четко осознавать, что это была борьба земель, городов-государств, а не лично князей, хотя ссоры князей, их интересы и планы оказывали большое воздействие на ее ход. Обращает на себя внимание то, что основной противник Юрия — Изяслав Мстиславич — опирается на силы Киевской, Новгородской и Смоленской волостей. В стратегических планах Изяслава новгородцы и смольняне должны были «удерживать» Юрия{57}. В 1147 г. Изяслав пригласил для борьбы с Ростовом тех же смольнян и новгородцев. Несколько сложнее было с киянами. У них была стойкая неприязнь к Ольговичам, но на Владимирово племя они не хотели «роукы въздаяти»{58}. Пришлось созывать добровольцев. Походу тогда, однако, помешала измена Ольговичей{59}. Гораздо более успешным был поход в 1148 г. Тогда Изяслав сколотил против Ростовской земли солидную коалицию в составе «Рускых полков» и Смоленских. К ним присоединились и новгородцы, которых Изяслав поднял лаской и щедрыми посулами{60}. В кампании 1148 г. ясно видна определенная направленность военных действий: стремление подорвать силу волости противника. Союзники жгут города и села, «воюют землю»{61}, а население разбегается{62}. Но проходит время, и уже войска Юрия устремляются на «Русскую землю». Тяжкие невзгоды угрожают прежде всего киевской земле, и не случайны слезы и мольбы епископа Ефимия, который просил Изяслава помириться с Юрием и тем избавить землю «от великия беды»{63}. Но у Юрия было твердое намерение: мщение «земли своей»{64}. Военное счастье на этот раз оказалось не на стороне населения «Русской земли»: с поля битвы бежали и поршане, и кияне, и переяславцы{65}, а победа осталась за «воями» северовосточных волостей{66}.

Распри на этом не закончились. Ситуация менялась быстро. Положение Юрия оказалось непрочным, потому что симпатии «киян» были на стороне Изяслава. И вот уже Юрий изгнан из Киева. Лишь при поддержке могучих полков Галицкой земли он вновь появляется на киевском столе{67}. Вскоре обстоятельства вновь изменились, и даже Владимирко Галицкий не смог помочь своему северо-восточному союзнику: Юрий бежал из Киева{68}. Но и утвердившись в Киеве и зная любовь киевлян к себе, Изяслав прекрасно осознавал силу Ростово-Суздальской земли: он просит помощи венгерского короля, «зане же Гюргии есть силен»{69}. Это понимал и престарелый Вячеслав, когда, увещевая Юрия, говорил ему: «Онамо у тобе Ростов Великы и прочии гради»{70}.

Пробыв какое-то время в Городце Остерском, Юрий ушел в Суздаль. А затем этот форпост Ростово-Суздальской земли, расположенный недалеко от Киева, был разорен и сожжен войсками Изяслава{71}, чего Юрий, конечно, стерпеть не мог, «въздохнув от сердца», он «нача скупати воя», т. е. собирать земское ополчение{72}. Изяславу вновь пришлось прибегать к помощи новгородцев и смольнян{73}. Это был не последний поход Юрия с Ростово-Суздальской землей на Киев и «Русскую землю». В 1154 г. «поиде Дюрги с Ростовци, и с Суждалци, и с всими детьми в Русь». Только невиданный «мор в коних» помешал успешному завершению этого похода{74}.

После смерти Изяслава Юрий, наконец, утвердился в Киеве. Если бы не поддержка Ростово-Суздальской земли, вряд ли бы ему это удалось. Об этом свидетельствует одна существенная деталь летописного текста. Когда Юрий умер после попойки у «осменика Петрила», киевляне стали избивать «суждалци по городом и по селом»{75}. В этих суздальцах можно видеть представителей Ростово-Суздальской земли, которые были воплощением власти северо-восточного князя в городах и селах «Русской земли». Приведенное летописное свидетельство представляет интерес и в другом отношении, вскрывая мотивы, побуждавшие суздальцев помогать Юрию в его стремлении овладеть Киевом. Пребывание Долгорукого на киевском княжеском столе открывало возможность для суздальцев получить всякого рода кормления в городах и селах Киевской земли и, таким образом, обогатиться. В этом кроется одна из коренных причин поддержки Юрия общинами Ростово-Суздальской земли в его борьбе за киевское княжение.

Наш обзор показывает, насколько напряженной была борьба между Ростово-Суздальской землей и другими городами-государствами в 40–50-е годы XII столетия. В ходе этой борьбы крепли силы городских общин Северо-Восточной Руси. Да и сам характер борьбы о многом здесь говорит. Она, как мы знаем, стала наступательной — верный знак возросшей активности и силы местного общества.

Рассказывая о борьбе между землями-волостями, летописец рисует нам структуру Ростово-Суздальского города-государства. Так же как и в других землях, это — главные города с зависящими от них пригородами. На главном городе лежала обязанность оборонять пригороды. «Того же лета придоша Болгаре по Волзе к Ярославлю без вести и оступиша градок в лодиях, бе бо мал градок, изнемогли людие в граде гладом и жажею». Из города никто не мог выбраться, чтобы дать весть «ростовцем». Лишь один проворный юноша сумел сыграть роль гонца. «Ростовци же пришедше и победиша Болгары»{76}. Из летописи, данные которой можно подтвердить в наши дни результатами археологических раскопок, мы узнаем об основных пригородах в Ростово-Суздальской земле. Это — Ярославль, Углече поле, Москва и др.{77} Названные города в данный период уже, видимо, сами стягивали значительные волости. Не случайно в 1149 г. новгородцы и «Русь» «пустились» воевать к Ярославлю{78}. О кристаллизации местных волостных центров узнаем и по другим данным. Уже в 1148 г. старший сын Юрия Ростислав бежит к Изяславу Мстиславичу, потому что отец не дал ему волости в Суздальской земле{79}. Под 1151 г. летописец сообщает, что Андрей «иде от отца своего Суждалю, а отцю же встягавшю его много, Андреи же рече: „На том есмы целовали крьст, ако поити ны Суждалю“. И иде в свою волость Володимерю»{80}.

Упоминание летописцем Владимира в качестве волости князя Андрея заслуживает того, чтобы сказать в этой связи несколько слов особо. Как видим, во Владимире возникло княжение — факт подтверждающий достаточно высокую степень организации владимирской общины. Подобное явление мы наблюдали и в других землях{81}. В Северо-Восточной Руси, наряду с Ростовом, главным городом земли, и влиятельным пригородом Суздалем, набирает силу пригород Владимир, начинающий борьбу за самостоятельность. Вокруг Владимира формируется своя волостная территория. Так в рамках Ростовской волости возникают несколько центров, вступающих во взаимную борьбу. Перед нами наметившееся дробление единого ранее города-государства на ряд более мелких городов-государств. Однако процесс этот только обозначился. До распада волости было еще далеко. Ростово-Суздальская земля представляла пока единый и цельный социально-политический организм. Вот почему складывание границ идет здесь не по названным городам-волостям, а по рубежам все той же Ростово-Суздальской земли.

Фиксация границ, наблюдаемая по данным середины века, указывает, с одной стороны, на значительное продвижение консолидации местных социальных сил, а с другой — соседних земель, городов-государств. Неубедительное объяснение этому дает В. А. Кучкин. Он пишет: «Ранее, когда Ростовская земля зависела от Южной Руси, установление твердых границ не имело смысла. Мономах, например, держал Новгород, Смоленск и Ростов своими сыновьями, поэтому четкое размежевание принадлежащих этим центрам земель не было необходимостью для верховной власти»{82}. У автора получается так, будто строителями государственных границ являлись князья, которые кроили Русь, исходя из собственных интересов. Мы не можем принять этот взгляд, ибо, по нашему убеждению, возникновение границ есть отражение внутренних социально-экономических и социально-политических сдвигов, происходящих в той или иной волости.

Установление волостных границ надо рассматривать как проявление возросшей суверенности древнерусских волостей вообще и Ростово-Суздальского города-государства в частности. И конечно же, в основе всех этих перемен лежало усиление местных общин.

В изучаемом регионе с особой наглядностью это проявилось в событиях, последовавших за смертью Юрия Долгорукого. Лаврентьевская летопись сообщает о том, что «Ростовци и Суждалци, здумавше вси, пояша Андрея сына его старейшего и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали, занеже бе любим всеми»{83}. Ипатьевская летопись добавляет еще «Володимирцев» и «Володимир»{84}. Здесь мы присутствуем при решительной ломке прежних отношений населения Северо-Восточной Руси с князьями. Если Юрий Долгорукий был направлен в Ростовскую землю из Киева и в известном смысле был навязан, то теперь ростовци, суздальци и владимирцы избирают князя Андрея, продемонстрировав тем самым свою значительную социально-политическую активность. Таким образом, люди Ростовской земли сами распоряжаются княжеским столом без. какого-либо вмешательства со стороны Киева. С этого момента мы можем говорить о полной независимости Ростовской волости от Киева.

В самой же Ростовской волости складывается своеобразная ситуация равновесия между тремя крупнейшими городами: Ростовом, Суздалем и Владимиром. В этом особенность социально-политического развития Ростовской земли, сравнительно с другими землями Руси.

В. И. Сергеевич считал, что вокняжение Андрея явилось результатом народного вечевого решения{85}. Полемизируя с ним, С. В. Юшков говорил о том, что «на отни столе» Андрея посадили якобы правящие верхи{86}. По мнению Л. В. Черепнина, «Андрей Боголюбский был ставленником суздальского боярства, действовавшего в союзе с городским патрициатом. Ни о каком участии веча в посажении Андрея данных нет. Действовал, по-видимому, городской совет»{87}. С точкой зрения С. В. Юшкова и Л. В. Черепнина мы не можем согласиться. Не вызывает сомнений, что летописная фраза «сдумавше вси» свидетельствует о вечевом собрании{88}. Изучение же вечевой деятельности в Ростово-Суздальской земле ведет к выводу о вече как народном собрании{89}. Поэтому под ростовцами, суздальцами и владимирцами надо понимать нерасчлененную в социальном отношении массу горожан, включавшую и знатных и простых людей. Рассуждать же о каких-то боярах, посадивших Андрея на княжеский стол, едва ли правомерно. Нет оснований говорить и о городском совете, как это делает Л. В. Черепнин. В летописи нет никаких данных, которые могли бы подтвердить существование такого совета. Следовательно, массы городского и, возможно, сельского населения Ростово-Суздальской земли собрались на вече и избрали князем Андрея Юрьевича.

Из более поздней летописной записи узнаем, что вечевое решение 1157 г. было нарушением крестного целования, которое в свое время дали ростовцы, суздальцы и владимирцы Юрию: тогда народ давал обещание признать князьями младших сыновей Долгорукого{90}. Теперь он передумал и избрал на княжеский стол старшего Юрьевича. Все это — примечательные факты. Из них, во-первых, заключаем, что уже и в правление Юрия князь должен был входить в соглашение с вечевыми общинами главных городов Ростово-Суздальской земли. Во-вторых, они показывают самостоятельность этих общин, способных поставить угодного себе князя. В данной ситуации князья выступают больше пассивной стороной, чем активной. Вече — последняя инстанция, где решаются судьбы княжения.

Если же попытаться понять причину, почему выбор пал на Андрея, а не на младших его сородичей, то надо сказать, что Андрей к данному моменту был самым популярным из Юрьевичей. Он снискал себе уважение и любовь необыкновенной храбростью, полным неприятием Киева и привязанностью к Ростовской волости. Как известно, своим местопребыванием Андрей избрал город Владимир, в результате чего «мезинный» город стал княжеской резиденцией. Это был большой успех городской общины Владимира на пути к самостоятельности по отношению к старшим городам Ростову и Суздалю. Уход Андрея во Владимир был обусловлен не столько желанием князя, сколько конкретными обстоятельствами развития волостной жизни в Ростовской земле{91}.

Городские общины Северо-Восточной Руси решают судьбы не только князей, но и церковных иерархов. В 1159 г. «выгнаша Ростовци и Суждалци Леона епископа, зане оумножил бяше церквь грабяи попы»{92}. Изгнание не пошло Леону на пользу: вернувшись, Леон опять повел себя вызывающе, на этот раз в своей проповеднической деятельности. Богословский диспут между Леоном и владыкой Феодором происходил «пред благоверным князем Андреем и предо всеми людми»{93}. Отсюда делаем вывод: люди, т. е. массы городского и сельского люда, контролировали деятельность церкви.

О суверенитете общин главных городов в изучаемых землях свидетельствует и «Суждальскыи сол Илья», которого встречаем в летописи под 1164 г. Подчеркнем еще раз: перед нами не княжеский посол, а суздальский. Следовательно, в рассматриваемое время Ростово-Суздальский город-государство, пользуясь государственным суверенитетом, направлял своих послов в Византию. Вероятно, мы можем говорить о том, что в середине XII в. становление города-государства в Ростово-Суздальской земле состоялось.

Завершение становления города-государства сказалось и на других аспектах политической деятельности Ростово-Суздальской земщины. Не случайно «преемник Юрия Андрей отказался от широких южнорусских планов своего отца»{94}. Теперь внимание земли обращено на расширение даней, на укрепление границ города-государства. С этой целью в 1166 г. сын Андрея Боголюбского Мстислав ходил «за Волок»{95}, а спустя три года здесь произошло столкновение между новгородцами и суздальцами, причем новгородцы победили суздальцев и взяли дань не только на своих, но и на «суждальских смьрдех»{96}. Это сообщение летописи интересно тем, что показывает, как происходило вовлечение в город-государство новых земель, происходившее за счет наложения дани на новые племена и территории. И здесь стремление ростово-суздальской земщины упиралось в противодействие Новгорода, который сам был заинтересован в расширении сферы своего господства.

Борьба между городами-государствами заметно накаляется. В 1169 г. ростово-суздальское войско в союзе с муромскими и рязанскими войсками пришло в Новгородскую землю и «много зла створиша села все взяша и пожгоша и люди по селом исекоша». Новгородцам пришлось затвориться в городе. Это была настоящая «пагуба» Новгороду и его волости{97}.

Отражением политики освоения новых территорий были и походы на болгар, которые начинаются именно при Андрее Юрьевиче. Большой поход был предпринят на Болгарию. Главную роль в походе сыграли «пешцы», т. е. пешее ополчение города-государства{98}. Постепенно формируется ростовско-болгарское пограничье.

Все это конечно не значит, что Ростово-Суздальская земля отказалась от борьбы за Киев. В 1159 г. осажденный «во Въсчижи» Святослав Владимирович весьма обрадовался, когда услышал «идуща Изяслав Андреевича с силою Ростовьскою…»{99}. Но то была политика уже другого рода. Как подметил А. Е. Пресняков, это был переход к политике сходной с галицкой, политике ослабления Киевщины{100}. Апофеозом ее стал поход ростовцев, суздальцев, владимирцев с князем Мстиславом и другими князьями на Киев. Киев был взят, «чего не было никогдаже», и разграблен северо-восточным воинством{101}.

Ростово-Суздальская земля усиливается настолько, что в 1172 г. Андрей посылает в Киев княжить Романа Ростиславича, и «прияша его с честью Кыяне»{102}. «С честью» принимают и новгородцы «детя» Андрея Юрия{103}.

Так развивался город-государство в Северо-Восточной Руси в период княжения Андрея Юрьевича, прозванного «Боголюбским».

В связи с его смертью, неожиданной и трагичной для современного наблюдателя, летописец помещает в своей хронике рассказ, внимательный анализ которого позволяет нам приблизиться к пониманию внутренней социально-политической жизни Ростовской земли. Особый интерес представляет рассказ летописца о событиях, последовавших за убийством князя Андрея: «Горожане же Боголюбьци разграбиша дом княжь и делатели, иже бяху пришли к делу, золото и серебро, порты и паволокы, имение, ему же не бе числа и много зла створися в волости его: посадников и тивунов домы пограбиша, а самех и деские его и мечникы избиша, а домы их пограбиша, не ведуще глаголемаго: „идеже закон, ту и обид много“. Грабители же и ись сел приходяче грябяху. Тако же и Володимери, оли же поча ходити Микулиця со святою Богородицею в ризах по городу, тожь почаша не грабити»{104}.

Как явствует из летописного рассказа, смерть князя послужила сигналом к грабежам. С подобными грабежами мы уже не раз встречались в других землях Древней Руси и видели, что это не акты простого разбоя, а своеобразный способ перераспределения богатств на коллективных началах. Что касается грабежей в Боголюбове и во Владимире, то они продолжались несколько дней и носили легальный характер. К ним оказалось причастно и население окрестных сел. Помимо княжеского имущества, разграблению подверглось также имущество его чиновников: посадников, тиунов, детских и мечников. Летописец истолковывает убийство княжеских людей обидами, творимыми власть предержащими. Конечно, тут на лицо элементы социального протеста. Вместе с тем грабеж имущества людей из княжеского окружения нельзя понять, не учитывая древних традиций, о которых мы только что говорили. Хотелось бы также обратить внимание на одну чрезвычайно яркую деталь: представители княжеской власти беспомощны перед лицом народа, который расправляется с ними с необычайной легкостью. О чем это говорит? Прежде всего о том, что княжеский аппарат власти был еще довольно слаб. Сила же была на стороне народа.

Заслуживает внимания участие в грабежах сельского люда. Тем самым летописец дает понять, что между городскими и сельскими жителями не было особого различия, что горожане и селяне составляли единое целое.

Со смертью Андрея Боголюбского снова встал вопрос о княжении, и опять решают его не князья, а города, между которыми развернулась ожесточенная борьба. С. М. Соловьев рассматривал эту борьбу как проявление вражды старых вечевых городов с новыми княжескими городами{105}. В. О. Ключевский придал ей социальный ракурс: «Все общество Суздальской земли разделилось в борьбе горизонтально, а не вертикально: на одной стороне стали обе местные аристократии, старшая дружина и верхний слой неслужилого населения старших городов, на другой — их низшее население вместе с пригородами»{106}. В новейшей историографии существо вопроса сводится к проискам боярства{107} или корпораций феодалов{108}.

О чем, однако, говорится в летописи? Как только стало известно о смерти князя, «Ростовци, и Суждалци, и Переяславци и вся дружина от мала и до велика и съехашася к Володимерю»{109}. Собравшиеся условились звать на княжение Мстислава и Ярополка Ростиславичей. Как понять это сообщение? Указывает ли оно на созыв веча? Летопись не содержит упоминаний о вече. Но по некоторым косвенным данным полагаем, что во Владимире в 1175 г. состоялось именно вечевое собрание, а не совещание бояр или делегатов от высших сословий, как считают А. Н. Насонов, В. Т. Пашуто, С. В. Юшков{110}. Сам предмет обсуждения — замещение княжеского стола — склоняет к мысли о вече. Вопрос о том, кто будет новым князем, затрагивал всю волость, почему ко Владимиру и съехались представители наиболее крупных городов Северо-Восточной Руси: Ростова, Суздаля, Переяславля. Мы ошибемся, если примем их за бояр и верхи посада. Участники владимирской встречи были социально разнородны. Они принадлежали к различным слоям свободного населения, о чем говорит летописец, когда замечает, что во Владимир приехали «Ростовци и Суждальцы, и Переяславци, и вся дружина от мала до велика». Фразу «от мала до велика» нельзя воспринимать буквально, в смысле возрастном. Ее необходимо понимать в ключе общественном, т. е. как свидетельство о смешанном социальном составе объединившегося во Владимире люда, среди которого были и простые и знатные «мужи». А коль это так, можно предположить, что владимирский съезд 1175 г. являлся вечевым собранием общеволостного масштаба. Мы имеем редчайшее показание летописи о созыве веча, где сошлись представители всей земли-волости.

Необходимо заметить, что вече состоялось не в Ростове или Суздале, а во Владимире. Роль Владимира, следовательно, еще более возросла, а положение его за годы княжения Андрея Боголюбского еще более упрочилось. Конечно, нельзя считать Владимир центром, а тем более главным городом земли. Но таковыми, вероятно, нет оснований полагать Ростов и Суздаль. Перед нами тройственный союз городов Северо-Восточной Руси, реально занимающих примерно равное положение в этом союзе, несмотря на апломб Ростова и Суздаля, вспоминающих о былом своем приоритете. Все это дает нам возможность рассматривать город-государство Северо-Восточной Руси как федерацию трех городов-волостей. Наш вывод, разумеется, условен, ибо жизнь была полна коллизий и противоречий.