Помоги проекту - поделись книгой:
Открыв ларец, Тарпаш вытащил тонкое ожерелье из оправленных в золото рубинов, которым обвил шею Принцессы. Кедригерну он протянул черную шкатулку, молвив при этом:
— Так как Нам известно, что вы не любите носить никаких украшений, Мы вознаградим вас самым простым способом.
Волшебник улыбнулся, услышав позвякивание монет и ощутив тяжесть золота.
— И Мы приглашаем вас быть почетными гостями на свадьбе Нашего сына, — закончил Тарпаш, сияя улыбкой.
— С глубокой благодарностью принимаем приглашение, Ваше Величество, — проворковала Принцесса, прежде чем Кедригерн успел придумать причину, по которой они вынуждены отклонить приглашение и незамедлительно вернуться домой, к горе Безмолвного Грома.
— Благодарим вас за честь, — и Кедригерн низко поклонился, тихо вздохнув.
Свадьба Белсирины и Миддри была великолепна. Превосходная кухня, изысканное гостеприимство, роскошный пир. Когда волшебники отправились домой после десятидневного пребывания в замке, даже Принцесса вынуждена была сознаться, что ее желание побыть в обществе удовлетворено. Кедригерн настолько жаждал спокойствия, тишины и одиночества, что произнес едва ли два слова за первые полдня путешествия. Только когда они остановились у ручья отдохнуть и немного перекусить, он слегка расслабился.
— Как чудесно наконец-то отправиться домой, — сказал волшебник, растянувшись на прохладной траве.
— Последние две недели были богаты событиями, — мечтательно произнесла Принцесса.
— Ужасно. Все эти люди, шум… ни минуты в одиночестве… постоянно что-то происходит, — он вздрогнул, вспомнив о свадьбе.
— Прекрасно, — вздохнула Принцесса.
— Видения ада, — пробормотал волшебник.
Полежав на траве в тишине, Кедригерн оперся на локти, посмотрел на небо и как бы безо всякой связи с предыдущим заметил:
— Лучше всего было то, что я разрешил задачу без магии.
Принцесса тут же села.
— А как же обратное заклинание камня?
— Ну, это уже вдобавок. Самого важного я достиг путем размышлений, — сказал Кедригерн, со значением поглаживая лоб.
— Разве люди обращаются к волшебнику не за магией? Разве не за это они платят?
Кедригерн сердито ответил:
— Они платят мне за то, что я
— А волшебники занимаются магией, — заявила Принцесса, как будто это объясняло все.
— По необходимости, — уточнил Кедригерн.
Принцесса придвинулась ближе и похлопала его по руке. Он молчал, и она поцеловала его.
— Не расстраивайся. Это были очень впечатляющие размышления. Не думаю, что есть еще волшебник, который способен обходиться без магии.
Кедригерн смягчился, ему захотелось откликнуться на ее изящный жест. Взяв Принцессу за руку, он сказал:
— Ты обошлась истинно по-королевски с Яльдой. Я знаю, что она трудная женщина, но…
— Трудная? Я знавала троллей, у которых манеры были получше! Да еще ее голос… — Принцесса тряхнула головой и состроила гримасу.
— Тем больше тебе чести, что ты была хороша с ней.
— Я думала о Белсирине. Какая милая девушка. Мне не хотелось испортить ей свадьбу.
— Ты была щедра к Белсирине. Какой чудесный кулон ты ей подарила.
— Что ж, мы были почетными гостями. От нас и ожидали чего-то такого.
— Правда? Я не разбираюсь в таких материях.
— Я знаю, — сказала Принцесса кротко.
— Все это кажется настолько лишним. Эти безделушки и пустячки. Вроде ожерелья, которое подарил тебе Тарпаш. Конечно, это прекрасная вещь, тонкой работы, но когда ты будешь носить ее?
— Дорого то, что он об этом подумал. А пустякам, как ты выразился, можно найти практическое применение, — сказала Принцесса с лукавой, понимающей улыбкой.
Он взглянул на нее с сомнением.
— Какое?
— Неужели ты думаешь, что я подарила этой милой девочке просто побрякушку? Конечно, я заколдовала кулон.
— Но дорогая…
— Ничего такого, просто чтобы она могла быть стойкой в спорах. — Принцесса встала и легко и весело покружилась на траве. — Это как раз то, в чем Белсирина нуждается. И то, чего Яльда заслуживает.
Перевела с английского Валентина КУЛАГИНА-ЯРЦЕВА
© John Morressy. Fair-Weather Fiend. 1991. Публикуется с разрешения автора.
Святослав Логинов
Гибель замка Рэндол
Нет ничего живее несвоевременной смерти. Петух с отрубленной головой носится по двору, хлопая крыльями, как при жизни не доводилось, и разве что вместо громогласного кукареканья рвутся из пересеченной шеи кровавые брызги. Выделывая невиданные коленца, пляшет удавленник в петле. И даже к умирающему от тяжкой, все соки вытянувшей болезни за день до кончины возвращается юношеская живость. Среди орудий несвоевременной смерти живее всех — огонь. Огонь родился под центральной лестницей, чье дубовое великолепие скрывало каморку, полную самого дрянного барахла, стащенного нерадивыми слугами. Пыль, тряпки, рассохшаяся мебель, вытащенная из людской и не донесенная до свалки, ветошь, рухлядь, сор… все это занялось разом, словно маслом плеснули, запылало, заиграли языки пламени, лестницу заволокло дымом, отрезавшим обитателям замка путь к выходу.
— Пожар! Горим!.. — нет этого крика. Пусты залы, длинные переходы, комнаты челяди. Никто не пытается спастись, никто не пытается бороться с пожаром. Темные окна одно за другим освещаются одичалым, вырвавшимся на свободу огнем, и через минуту за недавно темными проемами уже не переходы и не парадные залы, а воющая стихия. И лйшь в одном окне на третьем этаже умирающего дома мерцает тихий, прирученный огонек — ночник или лампадка. Но вот там замелькали всполошенные тени, и наконец ударил отчаянный крик погибающих. Кричали в два голоса: один чуть постарше, второй совсем детский, тонкий дискант. Кричали долго, обычно дым заставляет умолкнуть раньше. А потом свет ночника потерялся в грандиозной иллюминации, и слышались лишь хруст, треск рушащихся балок и снова хруст, с которым пирующая смерть пережевывала добычу.
Замок был охвачен огнем от основания до самой крыши, только одна башня, нелепо прислоненная к правому крылу здания, древняя, выстроенная в те времена, когда замок был еще не дворцовой усадьбой, а крепостью, мрачно возвышалась над рушащимися стенами. Огонь обходил ее стороной, да и чему было гореть среди голого камня? И когда с грохотом обвалились крыша и стены верхних этажей, башня осталась неколебимой.
Человек, наблюдавший за бедствием с дальнего холма, отвел взгляд, прикрыл ладонью глаза, чтобы привыкли к окружающей тьме, немного спустился в сторону ложбины, где ожидал стреноженный конь, и начал разжигать свой, мирный огонь. Отобрал среди заранее набранного хвороста сучья потоньше, сложил их костром, повесил котелок с водой.
Потом, не доставая огнива, провел над ветками ладонью, и костер запылал разом, ярко и празднично. Человек, сидящий у костра, понимал толк в огне и, наблюдая за пожаром, видел, как бессмысленно его тушить и бесполезно пытаться спасти хоть кого-нибудь.
— У тебя есть право первой ночи?
— Согласно каноническому своду — есть, но в нашей стране такое не принято, и я не чувствую себя вправе пользоваться им.
— Так и не пользуйся, отдай его мне.
— Кто тебе мешает? Иди в деревню — деревенские девки покладисты, — уговаривай, подкупай, соблазняй… Но не называй при этом мое имя. Право первой ночи — дикий, варварский обычай, я рад, что он отошел в прошлое даже в тех странах, где прежде процветал.
— Как видишь, не вполне отошел.
— Мне очень жаль, если это так.
— Не думал я, что хозяин Рэндол-замка столь негостеприимен…
И без того мрачное лицо лорда потемнело еще больше.
— Я думаю, у тебя нет причин для недовольства. Ты просил в свое распоряжение башню — ты ее получил. Ты живешь в замке уже полгода, занимаешься чем хочешь и распоряжаешься как хозяин. Я ни разу не упрекнул тебя, хотя твоим требованиям нет конца. Но сейчас я говорю: «Нет!».
— Не упрекнул? А кто секунду назад ставил мне в вину, что я посмел ютиться в старой полуразваленной башне? Не беспокойся, я скоро уйду, и ты получишь свою драгоценную башню целой и невредимой. Но сначала ты прикажешь, чтобы невесту привели ко мне. В конце концов, я не желаю жить монахом.
— Я господин своим крестьянам, но не тиран. Такого приказа я не отдам. А что касается тебя, то я хлебосольный хозяин, а не слуга. И без того в округе говорят, что ты околдовал меня и скоро потребуешь себе в башню мою жену.
— А что… — лицо волшебника искривилось в усмешке. — Это неплохая мысль. Пожалуй, я откажусь от деревенской дурочки. Леди Рэндол, прелестная Беатрис, вполне заменит ее.
— Ты уйдешь не скоро, а прямо сейчас! — гневно перебил колдуна лорд. — Забирай свое барахло и уходи! К вечеру тебя не должно быть в моем доме.
— Спасибо, добрый хозяин, — поклонился колдун, пряча усмешку. — Ты уже сегодня получишь свою башню вместе со всеми своими дарами. И не беспокойся, я больше не собираюсь сюда возвращаться.
К вечеру заезжий маг и впрямь покинул замок. Уезжал он налегке, так же, как и приехал, не взяв ничего из весьма дорогих вещей, что были ему поднесены добровольно и что он самым бессовестным образом вытребовал у лорда Рэндола.
— Я боюсь этого человека, — шепнула леди Рэндол мужу, когда незваный гость скрылся наконец за холмами. — Не к добру он приехал, не к добру и уезжает.
— Он уже уехал, — успокоил жену Рэндол. — И я надеюсь, что он и впрямь больше не вернется.
— Мне кажется, что он уехал не по-настоящему, что на самом деле он затаился в башне и смотрит оттуда.
— Я сегодня же проверю башню, а завтра с утра прикажу вынести все, что там найдется, и сжечь. Саму башню отремонтируем… или нет, лучше всего ее снести напрочь. Так будет спокойнее.
— Ты замечательно придумал. Только туда мы пойдем вместе. Я боюсь оставаться одна и боюсь отпускать тебя одного.
— Хорошо, пойдем вместе. В башне нет ничего страшного, я еще в детстве облазал ее всю, до последнего уголка. Это просто поветшавшее укрепление, которое давно потеряло всякий смысл. Его давно пора разрушить.
Казалось бы, после этих слов лорд с супругой должны направиться к обреченному строению, но они, не сговариваясь, вошли в дом и поднялись на третий этаж, где в левом крыле находилась детская. Люди, прожившие в согласии много лет, умеют понимать друг друга без слов.
Помещений во дворце было более чем достаточно — и парадных, и жилых; комнатушек челяди и покоев, пустующих в ожидании знатных гостей. Но оба сына лорда Рэндола жили в одной не слишком большой комнате. Когда-то чета Рэндолов решила, что будет хорошо, если братья станут жить вдвоем, и так действительно было хорошо.
Обычно перед сном дети спускались во взрослые комнаты и желали родителям покойной ночи, но случалось и наоборот, так что никто не удивился поступку господ. Дети, испросив разрешения поиграть еще немного, немедленно вернулись к выстроенной на полу крепости, которую они азартно штурмовали. Старшему сыну шел уже тринадцатый год, и ему пора было приобретать мужские привычки, но Рэндолы не спешили разъединять братьев. Когда мальчики вместе, один учится быть старшим, второй учится быть большим.
Полюбовавшись на играющих детей, лорд и леди также неспешно направились в столовую, где ждал поздний ужин. В округе было уже тихо, деревня ложится спать рано и встает засветло, одни лишь знатные господа ложатся заполночь и встают, когда на полях вовсю кипит работа. Часы, стоящие в столовой, пробили одиннадцать, когда чета Рэндолов собралась осматривать брошенное колдуном помещение. Внутри башни было совсем темно, и Рэндол взял масляный фонарь, висевший на крюке возле парадного входа. Дубовая дверь башни была распахнута, за ней темнела узкая, круто загибающаяся лестница. Чтобы попасть в помещения первого этажа, нужно было по винтовой лестнице подняться наверх, а затем уже спуститься в обширный зал, в стенах которого слабо светлели узкие бойницы. Когда-то такое устройство затрудняло штурмующим возможность взять башню. Но последние двести лет оно затрудняло владельцам замка возможность хоть как-то использовать обветшалую твердыню. До недавнего времени башня стояла пустой, а полгода назад в ней обосновался явившийся неведомо откуда колдун, тот самый, что, проклиная хозяев за негостеприимство, убрался восвояси час назад.
Рэндол с женой поднялись на второй этаж. Зал встретил их пыльной, нежилой пустотой. Не было даже мебели, втащенной на веревках через специально прорубленное широкое окно. На третьем и четвертом этажах — те же пыль и запустение. Казалось, здесь вовек никто не жил. Лишь когда по трухлявой лесенке, где легче переломать ноги, чем просто спуститься, они проникли в цокольный этаж, перед ними открылось жилище чародея. Старая массивная мебель, рассохшаяся и неудобная, — маг специально просил такую, говоря, что не может работать среди комфорта; жесткая постель с колючими шерстяными одеялами, а из редкостей, вытребованных у хозяев, — скелет виверны в углу и коллекция палаческого инструмента. Все остальные дары исчезли бесследно.
— Как он это сюда затащил? — шепотом спросила леди Рэндол.
— Точно так же, как забрал с собой все остальное. Магам доступно многое, в том числе и алчность.
На круглом столе, придавленная камнем, лежала бумага. Лорд подошел, глянул на каллиграфически выписанные буквы.
— Что там? — спросила жена.
— Ерунда! — ответил Рэндол и, скомкав записку, бросил ее на пол. — Как всегда наш гость злобствует.
Леди Рэндол подошла к одной из амбразур, приподнявшись на приступок, устроенный для лучников, выглянула наружу.
— Дым! — воскликнула она тревожно. — Вильгельм, в доме пожар!
Подбегать к бойнице и смотреть Рэндол не стал. Едва не сломав лестницу, он взлетел на второй этаж, в три оборота прокрутился во двор. В сгущающихся сумерках стлался тяжелый, жирный дым, выползавший из дверей. Разноголосый крик несся из здания. Слуг в замке было много, казалось, вопит самый дом. От конюшен бежали с ведрами, кто-то вышиб окно на втором этаже, но вся эта деятельность казалась ничтожной на фоне разрастающегося пожара.
Рэндол метнулся к дверям, но там его встретил такой плотный дым, что стало ясно — добежать к боковому крылу не удастся.
Окошечко швейцарской осветилось отблесками огня: пожар, доселе обозначавший себя лишь дымом, вырвался на волю.
В дверь не войти, до окон не достать; все-таки усадьба строилась не как деревенский дом, а как замок. Правильной осады ему не выдержать, но и так просто в дом не ворваться.
Минута потеряна, пока Рэндол выводил из конюшни первую попавшуюся лошадь, и уже с ее спины умудрился достать окно, вцепиться в раму и, изрезавшись осколками стекла, ввалиться в геральдический зал. Портреты предков с угрюмым спокойствием смотрели со стен. В истории рода Рэндолов случалось немало пожаров — не привыкать…
Задержав дыхание, он пробежал галерею, уже заполненную дымом. В боковом флигеле дыма было меньше, что вселяло надежду. К тому же Рэндол слышал крики детей и няньки. Значит, живы…
Огонь выметнулся навстречу, успев неведомыми путями пройти сквозь десяток стен. Рэндол не замедлил бега, лишь голову пригнул, сберегая глаза. Крик доносился отчетливо, словно не на третьем этаже кричали, а под самым ухом.
Разумеется, это не мог быть обычный пожар, от случайности или злонамеренного поджога. Тут явно не обошлось без волшбы недавнего гостя. Но об этом Рэндол не думал. Когда все решают секунды — не до размышлений. В детскую он ворвался, опередив пламя совсем ненамного. Няньки в комнате не было, а сыновья жались в углу, не у окна даже, а там, где стояли кровати, как будто набитый шерстью тюфяк (Рэндол не признавал перин) может защитить от огня.
Ударом локтя Рэндол вышиб раму — мелкие стекла с неслышным звоном посыпались вниз — выглянул во двор. Высоко… третий этаж, больше пятнадцати ярдов. Один он бы спрыгнул, но с детьми на руках…
Почуяв приток свежего воздуха, в галерее загудел огонь. Решаться нужно немедленно.
Рэндол сорвал с окна портьеру, быстро, словно не живого ребенка, а вещь вертел, завернул в нее младшего сына, придерживая левой рукой, вскинул на плечо, другой ухватил ладонь старшего из мальчиков.
— Бежим! Вдохни воздуха и постарайся не дышать!
Бледный Робин послушно кивнул. Он уже взял себя в руки и рядом с отцом не боялся даже огня.
Рэндол набрал в грудь чадного воздуха и рванулся в коридор, где вовсю хозяйничало пламя. Робин бежал, что есть мочи, понукать его не приходилось.
На малой лестнице, соединявшей этажи левого крыла, огня видно не было, зато снизу, словно из печной трубы, тянуло горячим дымом, летели искры и хлопья сажи. Робин, который, конечно, не мог не дышать так долго, закашлялся и упал, едва не вырвав ладонь из отцовской руки. Перси, закутанный в портьеру, давно уже заходился хрипящим кашлем. Рэндол приостановился на мгновение, подхватил потерявшего сознание Робина, зажал его под мышкой и нелепой побежкой припустил дальше. На нижнем этаже ввалился в первую попавшуюся дверь, захлопнул ее, затравленно огляделся. Это оказалась буфетная. Чудовищно нелепо на фоне общей гибели гляделись резные шкафы и буфеты, расставленное под стеклом фамильное серебро и драгоценный китайский фарфор.
Смертельно хотелось вдохнуть воздуха, но угар был и здесь, а вышибить окно не удавалось: окна буфетной были забраны стальными решетками.
Поделиться книгой: