Помоги проекту - поделись книгой:
— Я подожду.
— Аргус…
Она наклонилась и положила руку ему на холку. Тяжелая голова ткнулась ей в ладонь.
— Он признал меня, — сказала она удивленно.
— Да, — я прислушивался, но вокруг было тихо. — Надо же!
— И мне кажется… мне кажется… Он как бы где-то рядом. Я не знаю, как сказать…
Я покосился на аргуса. Он дышал ровнее и больше не припадал на лапы. И там, где всегда, десять лет подряд на краю сознания я ощущал его присутствие, сейчас была странная пустота.
Никогда не слышал, чтобы аргус поменял симбионта. Связка между человеком и аргусом считается неразрывной. До смерти. Это как сиамские близнецы. Умирает один — умирает другой. Впрочем, аргусы, в отличие от собак, живут долго.
— Очень хорошо, — сказал я, — значит, ты можешь взять его с собой. А он видит силовые поля. Он выведет тебя к трассе. Там ретрансляторы буквально на каждом шагу. Ты вызовешь помощь и вернешься. Я подожду.
Она кивнула. Неуверенно взглянула на меня и поднялась. Аргус поднялся следом. И прижался к ее ноге. Она обернулась, уходя. Он — нет.
В общем-то я подложил ей свинью.
Она поймет это, когда обнаружит, что от аргуса ей не избавиться никогда. И когда почувствует косые взгляды, и никто не будет приглашать ее на вечеринки, и ни один мужчина больше никогда не рискнет обнять ее, поскольку то, что будет чувствовать она, будет чувствовать и аргус… А людям это неприятно.
С другой стороны… Эта история наверняка вызовет скандал. Журналисты просто вцепятся в нее — на спокойной Земле так мало новостей. И общество, мучимое комплексом вины, будет к ней особенно внимательно.
И, конечно, она будет получать мою пенсию.
Она ведь моя жена.
А потом, сказал я себе, аргус заберет ее в какое-нибудь удивительное место, куда, оказывается, уходят все они — вот почему никогда не собираются вместе ныряльщики и их поводыри… Нет, это уже из области бреда. Наверняка у меня сейчас температура под сорок. И эта пустота, расползающаяся внутри… скоро она станет еще больше и пожрет меня.
Но какое-то время у меня еще есть.
Он легко ушел, подумал я, мне казалось, он привязан ко мне, как я к нему, но она была права: это чужое существо, нельзя угадать, что он чувствует на самом деле. Не было никакой привязанности, никакого доверия, ничего не было — только нерасторжимая связь, которую он все-таки сумел разорвать, уйдя по нити моей любви.
Но к трассе он ее выведет, это точно.
Сквозь шум крови в ушах, я услышал треск сороки.
Сорока, бессменный часовой леса, на своем птичьем языке кричала: «Сюда идут! Сюда идут!»
Я понимал этот язык, как раньше понимал бессловесный язык аргуса.
Я переполз за сиреневый валун в пятнах лишайников, вынул из кармана крошечный, почти игрушечный пистолет и снял его с предохранителя.
— Ближе, прошу вас, — сказал я замершему лесу. — Еще ближе…
Эдвард М. Лернер
По правилам
Если провести математический анализ того, как распределяются по времени важнейшие жизненные решения (вы не подумайте, я не очень-то интересуюсь квантовыми исследованиями), то окажется, что они группируются вокруг тех дней рождения, которые кратны пяти. Услышь папа эту гипотезу, он, и глазом не моргнув, спросил бы, говорю я про интегральные множества или какие-либо другие. По-моему, уже ясно, что у меня было за детство… А завел я о них речь, потому что все началось в мой двадцать пятый день рождения. Четверть века — не шутка. Что тут праздновать, если такой кусок жизни уже позади? Но мои друзья считали иначе.
В нашем университете (даже на факультете социологии) уже мексиканская кухня воспринимается как коспомолитизм. И я достаточно часто распространялся о местном этноцентризме, а потому обрадовался и был тронут, когда друзья устроили мне японский праздник. Все мы тогда были нищими аспирантами, поэтому «праздник» означал попойку у кого-нибудь на квартире. Но забавно, что в тот единственный раз, когда они решились на что-то помимо стейка из местной коровы, друзья выбрали именно то, чего я терпеть не могу. Впрочем, с суши проблем не возникло, потому что ребята запаслись уймой бутылок саке, чтобы запивать сырых угря, тунца и кальмара (не говоря уже о каких-то неопределенных комьях, происхождения которых я не опознал и решил не вдаваться в тонкости).
И если бы я пытался заглушить вкус сырой рыбы не рисовым пойлом, а соусом васаби, все обернулось бы иначе.
Чтобы побаловать именинника, каждый гость пришел со своей снедью, и меня вынудили перепробовать все. По утверждению хозяйки квартиры, японский этикет требует выпивать каждую порцию саке залпом, а ведь в буфете у нее стояли не изящные фарфоровые чашечки, а стаканы для сока. После третьего калифорнийского ролла я перестал понимать, что ем, а еще через час этой гастрономической экскурсии возносил прочувствованные хвалы разнообразию. Никто не пытался пить наравне с именинником, но все основательно набрались.
Воспоследовавшее показалось тогда замечательной идеей: «истинной социологией на очень… ик… мультикультурном уровне». Помню, как плюхнулся перед компьютером, вызвав взрывы хохота, едва не промахнувшись мимо стула. Помню ржание над моей орфографией и бурные перепалки по поводу выбора слов. Под торжественный звон дешевых стаканов я, кажется, нажал клавишу «отправить». Но вот предмет и тема нашего шедевра канули в алкогольный туман.
Проект, из-за которого мы ломали копья вчера вечером, оставил по себе лишь смутный осадок на утро, когда я проснулся с головной болью и суконным языком. Я помнил, как силился растворить в желудке сырую рыбу, заливая ее неразбавленным виски, но помимо этого ясно всплывала лишь печально точная карикатура на торте со свечками: голова молодого Вуди Аллена, сидящая на моем длинном и тощем теле. В моей памяти мелькнуло имя Икабот Крейн — оставалось только надеяться, что вслух я его не произнес.
Очевидно, кто-то отвел меня домой, раздел и уложил. Окна моей спальни выходят на запад: лившийся в щель между занавесками солнечный свет подсказывал, что уже сильно за полдень. Если наказание соответствует преступлению, то вчера я повеселился на славу. Я как раз обсуждал с самим собой, стоит ли попытаться встать, когда в черепе у меня завибрировал «би-и-ип» — как из мультика про «Роудраннера». Пришли письма по электронной почте.
По дороге в туалет я проковылял мимо компа. Заголовок последнего письма шоком встряхнул память. Ответ на вчерашнее.
— Только не это, Господи! Пожалуйста, — прокряхтел я.
«Пожалуйста» не всегда оказывается волшебным словом. Судя по всему, «Журнал независимой социологии» не получил заказанную статью, поэтому в ближайшем ежеквартальнике у них образовалась дыра. Разумеется, редакция не может обещать публикацию, но благосклонно отнесется к вовремя присланному тексту в духе моего вчерашнего предложения.
Я прокрутил письма, чтобы узнать, что же такое предложил в пьяном угаре. А когда нашел, мой желудок попытался выбраться наружу.
Отец бережет слова, как продуктовый рацион в блокаду, и это скряжничество выражается и в емкости формулировок, и в экономии лексики. Что до первого, приведу лишь один пример: выражение «транспортное средство» я выучил раньше, чем слова «машина», «самолет» и «ложка». Ну не странно ли? А относительно последнего, сестра не без причины зовет отца Профессор Загадок.
Когда я был ребенком и после, уже студентом, такая скаредность меня раздражала, но, как я понял задним числом, она же помогала развивать абстрактное мышление. Собственную расточительность (и любые навыки общения, какие у меня есть) я перенял у мамы.
— Брайан. Правило Первое, — скупо ронял отец, не отрывая глаз от газеты. И мне полагалось переводить для непросвещенных друзей: «Если это перевернет весь дом, не делай». Правило Первое прекрасно подходит для мальчишек, поскольку не оставляет для них никаких дыр и лазеек.
Правилом Вторым на вчерашней вечеринке совершенно пренебрегли. «Перед тем как делать, хорошенько подумай». Правило Второе вступило в силу задолго до того, как я достиг питейного возраста, поэтому отец так и не вывел из него очевидного следствия: избегай важных решений, когда пьян и думать не способен. (Скорее всего, он бы укоротил формулировку. «Не пей и думай» — вполне в его духе.)
Идея, пришедшая в мою пьяную голову, была поистине мульти-культурной, иными словами, я рассматривал культуры, которые и человеческими-то не были. Уж не знаю как, но с дурной головы я умудрился предложить социологический анализ поведения энлэошников (прошу прощения за ярлык). В интернете предостаточно чатов, где собираются подобные личности, а потому провести исследование не составит труда. Проблема заключалась не в недостатке исходных данных, а в вероятных последствиях подобной публикации. От одной только мысли о том, как воспримут ее коллеги, мне стало нехорошо. Да, действительно, существует несколько социологических изданий об НЛО и уфологах. Мой научный руководитель еще не получил место на факультете, а моей главной заботой было не выставить себя на посмешище, чтобы не лишиться и без того мизерной стипендии.
Взяв предложение назад, я лишь привлеку к себе еще большее внимание. Планом Б (как только улеглась паника) стало старое доброе очковтирательство. Я пришлю статью, которая, номинально соответствуя моему краткому (по счастью) тезису (насколько же у них не хватает материалов!), будет по большей части не на тему. Я решил использовать энлэошников не из-за их убеждений, а, скорее, как подопытных, на примере которых можно изучать распространение идей. Настроение у меня несколько улучшилось, когда перед (туманным) мысленным взором возникала статья: солидная, высокопарная, безусловно академичная, безнадежно скучная — и невероятно далекая от сенсации, подразумеваемой в пьяном тезисе. Если повезет, ее зарубят. Даже если не повезет, я сваяю такое, чего никто не заметит и не запомнит.
Моя специальность и страсть — анализ дискурса, область на стыке литературоведения, истории и традиционной социологии (папа как-то высказался по поводу задавленных на том перекрестке собак и кошек, но я отказываюсь в это вдаваться). Поклонники маленьких зеленых человечков ничем не хуже любой другой экспериментальной группы, чтобы попробовать изучить распространение и трансформацию языковых средств. Иными словами, я могу вывести тенденции и модели метафор, тем и фигур речи, а после построить гипотезу о социальных силах, вызывающих эти фантазии и создаваемых ими. Или можно вообще удариться в механическое перечисление речевых моделей (правду сказать, это уже совсем безопасная штука). Тем самым моя статья окажется во вполне традиционном и бесспорном мейнстриме социологии: категоризация тем в рамках текстуальных образцов.
За несколько вечеров анонимного сидения в чатах таких тем набралось достаточно. Оказалось, что сейчас в моде не маленькие зеленые, а худые серые человечки; их гуманоидную внешность объясняли эволюционной конвергенцией. Затем традиционный заговор молчания вокруг инопланетян: правительство все затушевывает — как правило, руками людей в черном. (Интересно, почему, говоря «люди» и «человечки», обычно подразумевают мужчин. Сексизм среди уфологов — вполне достойная тема для следующей статьи. Эту мысль я сурово отмел, чтобы не отвлекаться по мелочам.) Далее летающие тарелки: транспортные средства в форме диска — если «косишь» под объективность. А еще какой-то плотный свет (ну не оксюморон ли?). И всеми любимые, хотя и трудно объяснимые похищения инопланетянами. К более мелким относились проблемы осмеяния, логичные доводы, что убедительных свидетельств недостаточно. Затем шли обсуждения вспышек светозарной энергии и споры между сторонниками существ, рожденных в тарелках, межпространственных сущностей и путешественников во времени.
Гораздо труднее оказалось обрабатывать не эту очевидную ерунду, а редкие и разрозненные крупицы логики.
О родителях я вспомнил, услышав их поздравления на автоответчике, и не замедлил позвонить в офис отцу.
В разновидностях физики я, честно говоря, не разбираюсь. Бог знает, имеет ли тема папиной работы какое-то отношение к моей проблеме, но вдруг занимающий меня вопрос как-то связан с еще более невразумительными феноменами, какие он коллекционирует в свободное время? После обмена любезностями я взял себя в руки и откашлялся:
— Слушай, пап, ты знаешь что-нибудь про формулу Дрейка?
— Формула Дрейка, — повторил отец. Уже на первых двух словах в его тоне возникли педантичные нотки. — Это модель ориентировочного подсчета технологических цивилизаций в нашей Галактике. Задаешь приблизительное число звезд с их планетами, высчитываешь, на скольких из этих планет способна зародиться жизнь, и так далее. Числа по большей части берутся с потолка, поэтому в плане распространенности разумных инопланетян формула «доказывает» любой нужный результат.
Завсегдатаи чатов, показавшиеся мне наиболее внятными, давали (не могу сказать с какой долей обоснованности) числа, предрекавшие вероятность межзвездного контакта.
— А про парадокс Ферми?
— Да кто вы такой и что сделали с моим сыном?
Я подавил легкое раздражение. У папы были все основания удивляться моим вопросам.
— Так знаешь?
— Да.
Конец каждой фразы знаменовало ясно различимое постукивание карандаша о стол. Отца, наверное, выводила из себя невозможность нарисовать мне картинку. В детстве я довольно быстро взломал код «карандаша и бумаги». Это означало: сейчас на меня вывалят информации столько, что мне хватит до конца жизни, так что в данный момент мне нечего и надеяться ее переварить. А еще плюсом «карандаша и бумаги» в глазах Профессора Загадок являлось то, что «картинка стоит тысячи слов».
Но наконец папа сформулировал кратко:
— Галактика слишком уж велика, поэтому трудно поверить, что Земля в ней единственная технологически развитая планета. Теперь предположим, что есть и другие. Освоившие космос инопланетяне неминуемо колонизировали бы соседние солнечные системы. Со временем эти поселения достаточно оперились бы, чтобы повторить весь цикл. На сей раз берешь с потолка другие числа для обозначения скорости звездолетов и того, как быстро колонии перерастут свои новые дома. Не имеет значения, какие числа брать. За несколько миллионов лет — доля секунды, с точки зрения космологии — любые инопланетяне заполонят всю Галактику. Так, говоря словами Ферми, где же они?
— В Кливленде?
— Я хорошо тебя знаю, — хмыкнул папа. — К чему эти вопросы, Брайан?
Мой ответ, хотя и не полный, был достаточно правдив: исследование в области словоупотребления и распространения терминов в ряде чатов. Честно говоря, я уже нашел в Сети определение терминов, за разъяснением которых обратился к отцу. Я не знал только одного: считать ли сайты, где я на них наткнулся, просто прибежищем сумасшедших или все же нет? Тайной целью моего звонка было понять, как относится к ним серьезная наука. С одной стороны, термины отцу знакомы, с другой, его ответы прямо-таки сочились сарказмом.
— Ну и что ты думаешь, папа?
— О том, где инопланетяне? Где НЛО?
— Ага.
— Недостаточно информации. — Снова долгая пауза. — А ты?
— Я изучаю энлэошников, папа, а не НЛО.
Слушая страстное обличение исследований, существование предмета которых не доказано, я испытал большее удовлетворение. Надо же, какую замечательную лазейку я нашел! Но если бы меня прижали к стенке и спросили, во что верю лично я, ума не приложу, что бы я сказал в тот момент.
Заголовок был самым общим, какой я только сумел выдумать, приняв за рабочий план скуку смертную: выполнить обязательства по статье, которая, если и будет когда-нибудь опубликована, канет без следа в бермудский треугольник нецитируемых научных работ. В целом пережевывание уже известного — и ни грана новизны. Я волынил… опять.
Оставалось только надеяться, что текст получится достаточно выспренним, корявым и невыразительным, чтобы отвратить читателя или, еще лучше, исключить публикацию статьи. Я сделал для этого все, что мог.
В моей захламленной квартирке я тоже (пока статья не появится в печати) был анонимным. Как интерпретировали бы мои слова и подбор метафор мои собственные собратья по анализу дискурса? Как только статья будет отослана, моя анонимность сменится… Чем? Дурной славой, надо думать.
Но это уже перестало быть самой большой моей проблемой. Плевать на неполиткорректность — я начал сознавать, что в ходе исследования сам слился с его объектом.
Келли О'Брайен на мой день рождения пригласил общий знакомый. Обычно мы обменивались хмыканьем при случайной встрече — как правило, по дороге к мусорным бакам в подвале нашего общежития. С попойки все неуловимо изменилось, но я не мог понять, в чем дело. Я бы предположил, что она просто потешается надо мной. Не мне ее винить, в тот вечер я до чертиков напился. Келли тоже была аспиранткой, но по компьютерным технологиям; вот вам еще одна причина, почему разговор у нас не клеился.
После того, как я несколько вечеров кряду собирал материал для статьи, ее веселье стало еще более явным.
— Как поживают МВГи? — спросила она однажды, когда мы столкнулись на стоянке.
Одета она была, как всегда, в линялые джинсы, фланелевую рубаху не по росту и выглядела до чертиков уверенной в себе.
Вздохнув, я уже собрался вкратце изложить, как далеко продвинулся, когда она прервала меня на полуфразе:
— Меня совесть заела.
— Ты о чем?
— Тебя разыграли, Брайан, а я им помогла. — Заявку на статью не ты придумал. Твои приятели, — она назвала пару-тройку имен, — тебя подначили. А я поставила программку, перехватывающую исходящую почту.
— Но ответ-то пришел из журнала.
На лице у нее боролись самодовольная радость и сочувствие. Победило первое.
— Его послали твои друзья. Я подделала обратный адрес.
Описание того, как она взломала и перенастроила систему электронной почты, я пропустил мимо ушей, ведь голова у меня шла кругом. Похоже, последнее время не одна Келли веселилась от души.
— И когда мне собираются открыть глаза?
— Не знаю, — пожала плечами она. — Все думали, что, когда ты увидишь ответ, то сначала ударишься в панику, а потом сам догадаешься, что это не всерьез. А сейчас все потешаются, с каким упорством ты собираешь материал.
Это меня не удивило. В каком-то смысле я даже восхитился розыгрышем. Учитывая мои частые разглагольствования по поводу их якобы провинциализма, мои сопли (даже в трезвом состоянии) вокруг знаменательной даты в четверть века и изрядную дозу саке, их выходку можно было приравнять к иронии судьбы.
И пока мое подсознание обрабатывало эту информацию, сознание сосредоточилось на удивительном озарении: я не собираюсь бросать работу над новым проектом.
Гамбит в разговоре: «Ловко вы меня подкололи, ребята» — вызывал гомерический хохот у каждого из моих друзей. После третьего такого взрыва мне уже стало не по себе от собственной легковерности. А при перечитывании пьяной заявки и почти столь же дурацкого ответного послания стало только хуже. И как это я целую неделю верил в подобный бред?
Но стоило и похвалить себя: нелепый экстаз ученого, заставивший меня начать поиски еще с похмелья и вопреки всему приведший в чаты по НЛО, дал свои плоды, ведь в них действительно просматривались любопытные тенденции. Насколько я определил, сумбур и какофония в диалогах оказались более или менее осмысленными, стоило разнести их по категориям, исходя из точки зрения участников. На одном краю моего спектра скопились истинно верующие, кому не казались невероятными никакие утверждения о пришельцах или правительственном заговоре молчания. На противоположном собрались разоблачители, кого не убеждали решительно никакие свидетельства и груды «достоверных фактов, подтверждающих…». В середине оказались скептики, которые ничего не принимали на веру, но, сомневаясь в существовании НЛО или инопланетян, утверждали, что готовы выслушать любое мнение.
Исповедь Келли взломала метафорический лед, и из случайных знакомых мы понемногу становились настоящими друзьями, но наши все более долгие разговоры постоянно напоминали мне о моей собственной наивности. Когда она показала, как взломала мой почтовый ящик и поделилась еще парочкой своих хакерских подвигов, мне в голову пришла ужасная мысль. А откуда я знаю, что розыгрышу конец? Я понятия не имел, не были ли мои набеги в чаты и рысканье по интернету подстроены. Вдруг у моих друзей столько свободного времени, что они по-прежнему дергают меня за электронные ниточки? Вдруг какой-нибудь мастак вроде Келли сумеет проследить мой лог до университетского аккаунта и… опять вмешаться?
Похоже, я становился безумен, подобно истинно верующим, которых изучал. Я зачастил в муниципальные библиотеки, в интернет выходил с их компьютеров, чтобы заглянуть в чаты, где так много времени проводил раньше. Слава богу, мои анонимные вылазки показали, что как будто ничего не изменилось.
В прошлый раз я просмотрел посты всего за несколько дней, но чем больше читал сейчас, тем лучше улавливал общие модели дискурса. Я покопался в архивах уфологических чатов, чтобы расширить подборку материалов. Общим тут было влияние скептиков. Эти люди спокойно, но убедительно развенчивали заявления о тесных контактах, о похищениях и даже, споря из-за параметров формулы Дрейка, вообще о правдоподобности инопланетных гостей. Под напором их бесстрастной логики сообщество любого быстро растущего чата вскоре достигало своего пика, за которым наступал спад. Поскольку все тут появлялись под никами, я не мог определить, то ли истинно верующих убеждали их аргументы, то ли они просто переходили туда, где встречали больше сочувствия.
Поделиться книгой: