Викинги. Между Скандинавией и Русью

Наиболее показательным в изобразительных источниках является сочетание военных атрибутов (шлемы, щиты) с эмблемами, показывающими право на власть (ранг), благородство происхождения, земельную собственность, и конкретными властными регалиями разных степеней (короны, скипетры, штандарты, троны).

Самое методически существенное для сравнения феодальных и дружинных государств — определение отличия рыцарства от дружины. «Соединение особого образа жизни и профессионализма с этической миссией и социальной программой»145 — вот рыцарь «в идеале». Основная социально-психологическая и организационная особенность рыцарства, например, — юридически лимитированная верность конкретному по титулу сюзерену (посту), закрепленная личной присягой и ритуалом определенному человеку, представителю рода, этим постом и титулом наследственно владеющим с санкции вышестоящего сюзерена. Это также взаимные обязательства сюзерена и вассала и экономическая самостоятельность последнего. В военном аспекте даже в эпоху расцвета (XII–XIII вв.) рыцарство также не могло полностью обходиться без пехоты, особенно лучников и арбалетчиков, ибо «шевалье» были слишком высокоспециализированы (в отличие от самураев, русских дружинников и поместной конницы раджепутов, византийских каваллариев). Легкую пехоту при них составляли либо крестьяне-ополченцы (Испания, Англия, Скандинавия), либо иностранные наемники (генуэзские арбалетчики во Франции) и ландскнехты — «слуги» (Германия)146. В случае необходимости тяжелую пехоту составляли спешенные рыцари, действовавшие при этом достаточно неуклюже.

Сравним некоторые виды «элитных формирований» в организационно-правовом и социально-экономическом аспектах.

Наемники были верны (в рамках контракта) прежде всего посту, а дружинники и рабская («родовая») гвардия — личности, которой «юридически» принадлежали. В этого типа контингентах корпоративный дух был еще более развит, чем у рыцарей. Дружина все же ближе стоит к «рыцарскому корпусу», так как правитель одновременно является и ее членом, хотя и «первым среди равных». Наемники образуют либо готовые отряды, преданные прежде всего предводителю из своих (генуэзские арбалетчики, кондотьеры, греческие гоплиты — у персов, варяжские отряды на Руси), либо, если набираются индивидуально (швейцарцы и шотландцы во Франции, варяжская гвардия в Византии), то, как правило, подчиняются также наемнику, а затем уже правителю. Еще одна специфика наемников — они не имели никакого отношения к функциям управления, за исключением (иногда) полицейских обязанностей. Это отличает их и от рыцарства, и от дружины, являвшихся не только военными, но (и прежде всего) — административными инструментами. Последнее может относиться и к максимально «демократическим», типа рабской гвардии, и к аристократическим, конным прежде всего, контингентам войск. Последние вообще в одном лице совмещали и лучшую военную силу, и господствующий класс, и политическую власть, и часть аппарата управления (особенно раджпуты в Индии). В этом случае правитель выступал как марионетка, заложник реально властвующих аристократических родов, все же нуждавшихся в нем как символе для народа и в силу соперничества отдельных родов. Рабская гвардия — главный военный инструмент перехода от раннего государства некоторых форм (возникших на базе равноправных союзов племен либо земледельческих протогородов-государств) к зрелой чиновничье-бюрократической государственности. Иногда она и непосредственно приходит к власти, устанавливая военно-корпоративную диктатуру (мамлюки). Совмещением «рабского» и «родственного» принципов явилась «гвардия» «короля» Дагомеи, составлявшая часть его фиктивного рода (в него зачислялись рабы-военнопленные) и «расширенный» гарем. Без «элитных» подразделений обошелся Чака, превратив весь «свой» народ («политических зулусов») в размещенное по «полкам» и краалям войско, дрожащее перед «королем», заинтересованное в ограблении иных народов, престиже, славе, упоении победы: каждый «полк» гордился символами этих побед, своей атрибутикой, «формой» (шкура леопарда и т. д.), даже цветом щитов. Другое дело, что ничто не мешало части «полковых командиров» отделиться и образовать свое «государство» (что и происходило при поражениях зулусских правителей). Развитие Зулусского «государства» было искусственно прервано англичанами, но типологически схожий на синхростадиальном этапе политогенез свази привел, при действии аналогичных военных инструментов и механизмов, не к феодально-иерархической, а к чиновничье-бюрократической (правда, ранней фазы) форме государственности. В Свазиленде воины этих «цветных полков» были превращены в государственных крепостных, как и смерды на Руси147.

Внешне запутанная, склонная к дезинтеграции «рыцарская система» была все же довольно устойчива в силу возможностей воспроизводства и автономного существования некоторое время отдельных ее ячеек, спаянных не только правовыми отношениями, но и кодексом рыцарской чести и долга, далеко не всегда являвшихся пустым звуком. Даже в дружинах, чаще всего являвшихся предшественниками рыцарства, «честь» не котировалась. Ее заменяла выгода, совместная с вождем-правителем заинтересованность в эксплуатации и грабеже, стремление не столько к славе (хотя ценились и «престижные» награды), сколько к обогащению. О том, какое значение имеет концентрация богатств в руках предводителя дружин, князя, конунга, имеется несколько свидетельств. У скандинавов «серебро и золото, спрятанное в земле, навсегда оставались в распоряжении владельца и его рода, воплощая в себе их удачу и счастье, личное и семейное благополучие». «Один повелел, чтобы каждый воин, павший в битве, являлся к нему в Вальхаллу вместе с богатством, которое находилось при нем на погребальном костре или было спрятано в земле»148. Отсюда — «безумная жажда богатств и подарков и безумное расточительство». Однако дар обязательно предполагает либо отдаривание, либо «автоматически ставит в зависимость». В связи с этим предводители дружин, самостоятельные государи или те, кто претендовал на это положение, «предпочитали захватить или купить, но не получать в дар». Подобная система отношений в дружине восходит к потлачу как одному из типов механизмов первоначальной институционализации власти, а именно плутократических. Более же ранние (племенные) дружины чаще возникали в результате действия возрастных и родовых механизмов становления властвования. Даже там, где «дружинного государства» в чистом виде не было — в Дунайской Болгарии, — на раннем этапе сохранялась подобная «этика» в отношениях государя и его воинов. «Хан Тервель, как сказано в словаре Суды, „положил, перевернув, свой щит…“ и „поставил на него“ свой кнут… и сыпал деньги, пока они не скроют и щит, и кнут. Он поставил свое копье на землю и до верха его и в большом количестве навалили шелковые одежды. Наполнив сундуки золотыми и серебряными монетами, он раздавал их воинам, разбрасывая правой рукой золото, а левой — серебро»149. Речь шла пока о языческих государях и представлениях. Но вот известная цитата Повести временных лет о взаимоотношениях христианина Владимира Святославовича и его христианской дружины (событие датировано 996 годом). Дружина сказала князю: «Зазорно нам есть деревянными ложками, а не серебряными. И, услышав это, Владимир повелел выковать серебряные ложки, говоря, что серебром и золотом я не добуду себе дружины, а с помощью дружины получу и то, и другое»150. В этом эпизоде (при всей его возможной «эпичности» или литературности (пиры Соломона)) наглядно отразилось отличие дружинной психологии от наемнической: для первых важно было не богатство само по себе, а как показатель положения, чести, оказываемой князем дружине. Вождь (князь, конунг, даже король) зависел от дружины и должен был доказывать свое реальное превосходство и щедрость, сюзерен же, каков бы он ни был, был дан Богом и королем.

Дружина в Европе — продукт переходного от вождеств к раннему государству периода и инструмент формирования последнего, рыцарство же — феодально-иерархической государственности. Для первого («варварского») периода характерно относительное развитие товарного хозяйства и стремление к обогащению как следствие, для второй — натурализация хозяйства и ее последствия — стремление к социальному престижу, титулам и стоящими за ними земельными владениями.

Другой слой — промежуточный между византийскими пограничными военными поселениями «акритами» и рыцарями — появился и при специфических механизмах другого переходного периода (от ранней государственности к феодально-иерархической). Это — слой военных поселенцев мазовецко-прусского пограничья, занимавшихся крестьянским трудом. Тем не менее эти поселенцы считались «шляхтой» и пользовались рыцарскими правами — иметь герб, не платить налогов, вести войны между собой, участвовать в управлении (как при созывах рыцарского «веча — высшего судебного и земельного органа для своего сословия, так и в составе княжеских органов власти»)151. В этом примере наглядно выступает на первый план не военная и социально-экономическая, а морально-психологическая и политико-правовая природа рыцарства152. Аристократический «гонор» наиболее явно проступал как раз у весьма «демократических» по реальному положению слоев населения, что в этом сближает их с неимущими самураями-ронинами (правда, для последних нищенство и наемничество были все же почетнее труда земледельцев). Возможно, здесь сыграло свою роль «недемократическое» происхождение польской «большой дружины» — основного источника рыцарства («можновладства») и четкое осознание последним этого факта.

В России же только при зарождении чиновничье-бюрократических тенденций развития практически вернулись к «рыцарскому» опыту Византии: помещики-прониары («воинники» по Пересветову) и переход от стратиотского ополчения к полунаемникам — стрельцы, пушкари, городовые казаки пограничья (типа акритов). Кстати, и «вольное» казачество Запорожья и Дона также представляет собой еще один из образцов военно-политической организации корпоративно-орденского облика, в чем-то в то же время напоминая федератов Рима и Византии. Впрочем, казаки имели предшественников и в отечественной истории. Это были, однако, не традиционно считаемые за главных их «предков» бродники, не имевшие, судя по всему, политической организации и четкой системы отношений с Русью. Более напоминают казачьи «войска» с их стройной системой, регалиями войсковых чинов разного ранга, единым корпоративным духом и территорией, не бродников, а районы расселения «своих поганых». Последние, кстати, в отличие от Рима и Византии, но, как и казаки, использовались не только для обороны границ, но для решения внутренних конфликтов (осада Чернигова в 1138 г. Ярополком Владимировичем, сражения под Карачевом (1147) и Белгородом (1159). Участвовали иногда, впрочем, во внутренних войнах и бродники (Лиственская битва 1216 г.). Даже не касаясь военных поселений античности, европейского и азиатского Средневековья, современного Израиля и т. д., можно отметить мимитас (особо доверенные племена, переселяемые инками на завоеванные территории, где они наделялись землей и пользовались привилегиями)153, итоналли — земли, изъятые у местных, чаще пограничных племен, для содержания ацтекских гарнизонов. Характерно выполнение военными поселенцами функций контроля за местным населением: воины-крестьяне являлись представителями центральной власти. По своим поздним военно-полицейским функциям казачество напоминает особые привилегированные группы кочевников на службе восточных государств. Отличие — в источниках существования и экономических льготах (кочевники не только не платили налогов, как и казаки, но и получали часть налогов с земледельческих общин, пропорционально распределяя его внутри племени)154.

Основной же ударной силой и одним из главных институтов управления Киевской Руси, безусловно, являлась дружина.

Дружины существовали не только в «дружинных государствах». При этом мы имеем в виду не временные племенные дружины, а постоянные отряды воинов-профессионалов при правителях прото- и «ранних» государств, не наемников, но и не рыцарей-землевладельцев на ленном праве. К «комитатам» (как он называет дружину) Ф. Кардини относит «франкских trustis, лангобардских gesinde, англосаксонских theod, русскую „дружину“, так же, как и „готских saiones, antrustio или gasindes“». Однако в зоне романо-германского синтеза всеобщее вооружение народа в условиях завоевания как пути государствообразования и господства германцев над местным населением сохраняется вплоть до падения этих государств155, либо (у франков) — до замены народного ополчения феодально-рыцарским. Те небольшие дружины, что существовали, содержались не в силу предоставления части дани или налога с определенной территории (градского округа), как в Центральной и Восточной, частично Северной Европе, а путем земельных пожалований. Данный способ обеспечения «военной аристократии» был экономичнее для казны, но делал ее более независимой от короля и практически «лишал» «дружинного» статуса. И, наконец, но не в последнюю очередь: «дружина» в странах синтеза никогда не выполняла исключительно фискально-административные функции, так как для этого мог использоваться римский аппарат управления, сохранившийся на местах, органы родо-племенного самоуправления германцев, опирающиеся на вооруженную силу народа, а несколько позднее, с ослаблением или исчезновением тех и других, — двор короля и его должностных лиц — графов и церковную организацию.

«Главным фактором возникновения „варварских королевств“ (Западной Европы. Е.Ш.) являлось „образование стратифицированного общества путем завоевания“»156. В этом аспекте данная линия государствообразования более напоминает двухуровневую Болгарию и некоторые корпоративно-эксплуататорские государства, но не более близкие этнотерриториально Чехию, Польшу, Скандинавию и даже Германию.

А. Р. Корсунский считает присущими западноевропейским дружинам эпохи «варварских королевств» следующие специфические черты: 1) наделение дружинников землей; 2) охрана их жизни и достоинства повышенным вергельдом; 3) легальное существование дружин частных лиц.

Один из элементов (третий) более всего восходит к Доминату Рима (вооруженные клиенты, букцеллярии), частично — германской эпохе варварства (дружины хевдингов157, отряды знатных эделингов). Другой — вырастает из германского обычного права. Третий (но не первый по списку) — явление абсолютно новое.

В классических «дружинных государствах» первый и третий элементы отсутствуют, второй не является обязательным и ведущим158. Фактически же здесь дружинники, равно как и их предводители, являлись для простых людей лицами вообще неприкосновенными, и их убийство каралось смертью, так как в центральноевропейской модели ранней государственности судебная власть очень рано стала исключительной регалией верховных правителей159 и назначенных ими лиц из числа дружинников или управителей имений князя. Главный водораздел здесь проходил между дружиной («внутри» которой был князь) и остальным обществом, иногда с промежуточным слоем. В странах же романо-германского синтеза таких водоразделов и вертикальных (социально-политических), и горизонтальных (этнических и даже религиозных) существовало несколько, и они образовывали сложную сетку. Регулировать отношения в таком сложном, разноукладном обществе возможно было только с параллельным применением норм римского и обычного германского права, дополняемым корректирующими их с изменившимися реалиями эдиктами королей.

Но главное принципиальное отличие положения дружины в «дружинных государствах» преимущественно Центральной Европы от ее статуса в «варварских королевствах» зоны романо-германского синтеза все же не в этом. В первой форме государственности дружина практически исчерпывает весь не только экономически господствующий, но и политически правящий слой общества, когда родовая знать уже уничтожена, а земле-владельческая еще не народилась (или не создана искусственно).

Приложение V

А. С. Щавелев160. ИМЯ ЧЕРНИГОВСКОГО КНЯЗЯ, ПОГРЕБЕННОГО В ЧЕРНОЙ МОГИЛЕ

Уникальное погребение раннего Средневековья Черная Могила совершено около города Чернигова и традиционно датируется 60-ми годами X века (как по датировкам вещей из комплекса, так и по младшей византийской монете, мало бывшей в обращении, половине милисиария Константина VII и Романа II (945–959 гг.). Рекордные по масштабам Восточной Европы размеры погребальной насыпи (высота кургана достигает 11 метров, длина по окружности — 125, диаметр основания — свыше 40, на ее сооружение по общим подсчетам было потрачено 1500 человеко-дней работы), а также редкий по своему богатству, художественный выразительности и научной информативности инвентарь погребения делают данный археологический памятник, пожалуй, одним из ключевых источников для интерпретации исторического процесса раннего Средневековья.

В историографии161 неоднократно высказывались различные догадки об имени черниговского правителя, похороненного в Черной Могиле, предлагались и самые разные интерпретации его социального статуса. Первый исследователь кургана Д. Я. Самоквасов приписывал его славянскому князю «племени» северян, Б. А. Рыбаков — князю «племени» полян («поляно-руссов»). Позже в соответствие с концепцией единого древнерусского государства возобладало мнение о том, что в кургане похоронены бояре киевского князя162, в частности, погребение приписывалось воеводе Претичу163. Но исключительно престижный скандинавский обряд погребения (сожжение в ладье) и богатейший набор оружия и вещей позволяют сделать вывод о княжеском характере захоронения и скандинавском происхождении погребенного. В русле такой интерпретации были предложены отождествления захороненного предводителя с князем «Хлгу», упоминаемым в «Кембриджском документе»164, независимым черниговским династом скандинавского происхождения165, с «княгиней» Сфандрой договора «руси» и греков 945 г., со Сфенгом, «братом» Владимира Святославича, упоминаемом в византийских источниках166, или просто с анонимным представителем рода Рюриковичей167. Идея же о том, что название могилы отражает имя погребенного князя, рассматривалась в качестве практически исключенной версии, опирающейся на поздние легенды, не имеющие под собой какого-либо исторического основания168.

Между тем уникальное известие Ипатьевской летописи 6655 (1147) г. сообщает о кургане с названием Черная могила: «и ста Изяславъ идеже есть Черная Могила…»169 Возле нее киевский князь Изяслав назначил встречу своему брату Ростиславу в ходе войны против Святослава Ольговича и его родственников и союзников. Из контекста данного известия вполне ясно, что в этом и последующих эпизодах речь идет действительно об окрестностях Чернигова170. Таким образом, традиционное, существующее по сей день название этого кургана вполне аутентично и носит летописный характер. В позднейшей летописной традиции это известие также продолжало фигурировать. Это известие есть практически во всех летописях, отразивших Киевский свод 1198/99 гг. Интересное чтение этого известия дает Ермолинская летопись, в некоторых списках которой стоит множественное число («Черные Могилы»), что перекликается с легендарной традицией, согласно которой погребения «княжны Черны» и «князя Черного» соседствуют171.

Особо заметим, что изначальная форма названия кургана в Ипатьевской летописи была «Черна Могила» — без последующей буквы «я», вписанной позднее в конце строки172. В такой форме имя кургана может восприниматься в качестве краткой формы прилагательного, позднее переправленной на полную — например, по темному цвету сложенной из черноземной почвы насыпи. Но со схожей степенью вероятности форма «Черна» может считаться формой существительного в родительном падеже единственного числа 2-го склонения как ответ на вопрос: «Кого, чья могила?» То есть как родительный падеж от имени собственного — «Чернъ» (т. е. «могила Черна») или же именительный падеж женского рода единственного числа краткого притяжательного прилагательного — «чернь» («Черня(а) могила» ср.: «всеволожа дочь»). Сознавая сугубую гипотетичность проделанного построения, все же можно предположить в основе названия данной могилы мужское имя «Чернъ» (или «Чернь»), тем более что оно зафиксировано в домонгольскую эпоху — фигурирует в Повести временных лет и в берестяных грамотах, а в «Списке русских городов» конца XIV в. на р. Ирпени упоминается «Чернъгород»173.

Косвенным, но важным аргументом в пользу этой версии может служить тот факт, что все остальные курганы, упомянутые в ранних древнерусских источниках, получили названия только по имени погребенных в них правителей174. В Повести временных лет упоминаются могилы Аскольда и Дира, князей Олега, Игоря, Олега и Ярополка Святославичей, Святополка Окаянного. В более поздних источниках есть сообщения о курганах легендарного основателя Галича и князя Туры. Во всех случаях в письменных источниках отражены аутентичные детали княжеской погребальной практики и точное знание их локализаций175.

В летописях отмечены места захоронений захвативших Киев Аскольда и Дира176, а также их убийцы Олега. Причем разные летописи отмечают три места его последнего пристанища: одно в Ладоге, а два в Киеве177. Всегда считалось, что тут противоречие, вызванное ошибкой или пристрастной правкой какого-то из источников. Однако в память об основателе русского государства могли быть насыпаны кенотафы, не исключено также, что его тело захоронили по частям. Так поступили с конунгом Хальвданом Черным в Скандинавии — чтобы распространить материализованную в этом человеке удачу на разные земли178.

Курган над останками следующего князя-Рюриковича, Игоря, был насыпан рядом с местом его гибели в земле древлян. Само летописное описание хода погребения указывает на двухэтапное сооружение насыпи, что в свою очередь характерно для больших княжеских курганов Руси и Северной Европы179. Последним языческим князем, чья могила сохранилась в поле зрения составителей первых летописей, был Олег Святославич180. Причем точность «устной традиции» на сей счет позволила в 1044 г. (т. е. более полувека спустя) эксгумировать ради крещения кости братьев Владимира Святого Олега и Ярополка, погибших соответственно в 977 и 980 гг. и захороненных, очевидно, по обряду трупоположения181. Заметим, что могильный холм над местом первоначального упокоения Олега сохранился и после перезахоронения его останков, поскольку, согласно ПВЛ, «и есть могила его и до сего дне у Вручего».

В Галицко-Волынской летописи есть редкое упоминание о «Галичине могиле», с которой была как-то связана легенда «о начале Галича, откуду ся почал»182. Имя основателя Галича, вероятнее всего, этимологизируется от обозначения птицы — «галица», т. е. «галка»183. А с могилой, судя по всему, принадлежавшей древнему правителю с эпонимическим именем, были связаны архаичные ритуалы вокняжения в данном городе. Согласно летописному рассказу княжение в Галиче символически было равно стоянию на этом кургане, что позволило обмануть пришедшего князя и формально «сдержать» данное ему слово со стороны представителей местной элиты о вокняжении.

В уставной грамоте князя Любарта Гедиминовича церкви Иоанна Богослова в Луцке (1321) названа «Турова могила»184, т. е. курган, приписывавшийся традицией князю Туры, согласно ПВЛ пришедшему «из-за моря» правителю Турова185. Она находилась на границе земель волынян, дулебов и дреговичей, центром княжения последних был Туров.

В заключение сформулирую сугубо гипотетический «портрет» погребенного в Черной могиле правителя — его имя, если моя этимология названия кургана верна, звучит как Чернъ или Чернь. Поскольку это имя не вошло в ономастикон династии Рюриковичей186, то, скорее всего, перед нами независимый или полунезависимый черниговский князь. В ПВЛ упомянуты два таких правителя скандинава, не связанных с родом Рюрика — Рогволд в Полоцке и Туры в Турове. Учитывая, что перо наконечника парадного копья из Черной могилы было инкрустировано с обеих сторон знаками креста, этот князь проявлял склонность к христианской религии, хотя его погребение было сугубо языческим187. Славянское имя князя отнюдь не противоречит скандинавским чертам «сопроводительного» набора вещей и скандинавскому характеру обряда похорон, поскольку именно в период возведения Черной могилы (960–990 гг.) начинается ассимиляция скандинавских династий. Например, появляется первый Рюрикович со славянским именем — Святослав. Возможно, выбор имени Чернъ, созвучного названию города Чернигова, был продиктован какими-то символическими целями, призванными подчеркнуть укорененность династии в нем или легитимность прав на престол188.

Приложение VI

С. П. Щавелев189. ЗООМОРФНЫЕ ОСТРОКОНЕЧНИКИ ИЗ СОСТАВА ДРУЖИННЫХ ДРЕВНОСТЕЙ ЕВРОПЫ VIII–XI вв.

Среди археологических находок порой встречаются предметы, чье функциональное назначение с трудом поддается объяснению, а то и вовсе остается загадочным. К их числу относится тот тип изделий художественного ремесла из кости и рога, что обсуждается здесь. Его сужающийся конец более или менее заострен, а утолщенный туп, обычно покрыт орнаментом и с разной степенью стилизации представляет собой голову некоего животного с оскаленной пастью — волка, медведя, пантеры, бобра, а чаще всего рыбы или змеи. Черты такой зооморфной миниатюры варьируются от вполне реалистичной передачи натуры до явно фантастического, сложносоставного образа сказочного чудища, дракона.

Археологи условно называют эти артефакты остроконечниками или же изогнутыми остриями. Они изготовлялись из тех частей скелетов охотничьих животных, что заострены и изогнуты самой природой — сначала кабаньих клыков, а затем рогов некоторых представителей семейства оленьих (оленя, косули, лани); наконец, (в районе северных морей) моржовых бивней. На выбор материала влияла, не исключено, тотемизация основного объекта ритуальной охоты в том или ином регионе.

В качестве вероятного прототипа (или аналога?) рассматриваемых здесь продуктов косторезного ремесла можно указать на оформленные в похожем зверином стиле кабаньи клыки из воинского убора савроматов, их уральско-сибирских предков и непосредственных преемников — ранних сарматов. Эти изделия при раскопках находят обычно в комплекте с конской сбруей, или колчанами, или мечами. Исследователи соответствующих культур оценивают данные изображения волка, медведя и «полиморфных фантастических существ» в качестве амулетов-апотропеев190.

Как это порой случается при эволюции археологических культур, в принципе тот же тип изделий несколько столетий спустя вновь входит в моду на просторах Евразии. Правда, изменился их материал (не кабаньи клыки, а по преимуществу отростки оленьих рогов), увеличился размер. Ареал распространения подобных находок исключительно широк. В Европе — от Англии и Скандинавии на севере до Причерноморских степей и Подонья на юге; от Подунавья и Поднепровья на западе до Поволжья и Приуралья на востоке. Наибольшую же концентрацию находок этого типа дает несколько так или иначе взаимосвязанных культурно-исторических территорий Восточной Европы последней трети I тыс. н. э. Во-первых, носители салтово-маяцкой культуры и другие кочевники южных степей (болгары, авары); во-вторых, зона экспансии викингов; в-третьих, племенные объединения восточных славян и их соседей, включая раннюю Русь. Самые поздние обнаружения остроконечников датируются концом X — началом XI в.

Хотя отдельные экземпляры найдены в женских, детских погребениях или же в сугубо хозяйственных локусах поселений, явное большинство таких острий относится к могилам воинов и охотников или же приурочено к укрепленным цитаделям городищ, т. е. связано скорее всего с их воинскими гарнизонами. Специальное исследование установило довольно высокую статистически зависимость этого класса находок от прочих элементов «форменного» дружинного наряда IX–X вв. Каково бы ни было на самом деле предназначение этого изделия, вполне ясно, что оно входило в набор портупеи конного воина и охотника той эпохи наряду с ножом, огнивом и т. п. атрибутами снаряжения191. Попавшие в состав погребального инвентаря находки такого рода относятся к могилам разного ранга — и рядовых, и состоятельных, а то и явно богатых для своего времени лиц. Утилитарность использования острий вполне могла сочетаться с их же престижностью, элитарностью (которая в раннем Средневековье не исключала, а предполагала в правящем кругу женщин из знатных семей, как и спорадические занятия их представителей ручным трудом, разными ремеслами, тем более охотой).

Попытки истолковать предназначение данных предметов в археологической литературе крайне разноречивы и при ближайшем рассмотрении в большинстве своем малоубедительны. Перечислю эти версии в примерном порядке их выдвижения в археологической литературе и с кратким комментарием степени правдоподобия каждой.

Первая группа версий связывает такого рода поделки с «гражданским» инструментарием своего времени:

• иглы для плетения рыболовных сетей (Сизов В. И., 1902; Рыбаков Б. А., 1939); схожего назначения когедыки (Шадыро В. И., 1986) — маловероятно, потому что широко известны такие именно инструменты более простых форм; к тому же трудно предположить, чтобы массы воинов сами плели рыболовные сети и т. п. изделия;

• шилья или же проколки, используемые в том числе для расширения отверстий в сыромятных ремнях (задубевающих от влаги и холода) (Атанасов Г., 1987; др.) — опять-таки вряд ли, поскольку имеются более тонкие, из других частей скелета животных инструменты такого рода (так называемые стержневидные острия); в ряде случае они встречены в одном наборе с собственно остроконечниками; недавно в качестве шильев предположен еще один тип загадочных аксессуаров дружинников — так называемые железные иглы с кольцами192;

• писала (стили) (Медведев А. Ф., 1960; Медынцева А. А., 1983; Рыбаков Б. А., 1988; др.); и вновь замечу — едва ли, ведь большинство рассматриваемых изделий слишком массивны и тупы для письма на любых материалах (по сравнению с явными писалами, включая костяные); для языческого периода бытования остроконечников применение письменности, даже примитивной, рунической, представляется скорее исключением, нежели правилом даже в дружинной среде. На Руси древнейшие типы писал датируются второй половиной X — первой половиной XI в., тогда как остроконечники появляются на столетие, а то и более ранее.

Правдоподобнее версии, относящие остроконечники исключительно к воинской амуниции; однако и при такой атрибуции остаются разногласия исследователей относительно их предназначения:

• оружие (О. О. Ратич, 1959) (типа «кинжала милосердия» на войне? для добивания зверей на охоте так, чтобы не портить их шкуры?) — возникают примерно те же возражения, что относительно предыдущих версий; при наличии железных ножей, включая явно боевые, непонятно, зачем было прибегать к материалам неолитической давности;

• орудие для натягивания тетивы лука (I. Erdeli, 1966) (как именно?);

• орудие для вытаскивания отравленных стрел (Ж. Въжарова, 1976) — эта и предыдущая версии не находят этнографических аналогий, а потому остаются в области экзотичной фантазии; большая часть острий происходит из таких погребений, где нет ни стрел, ни других атрибутов лучника, да и всадника тоже;

• рукоятки плетей (нагаек) наездника (И. В. Яценко, 1990; мн. др.) — не более вероятно, ибо не просматривается надежный способ крепления ременной части бича к костяному острию; к тому же значительная часть изделий слишком массивна, либо маловата для удобного захвата ладонью с такой целью; в период и в среде бытования острий распространены железные кнутовища (как в кургане № 2 из урочища Плакун) и, надо думать, похожие на них деревянные (костяные навершия нагаек в свою очередь хорошо известны археологам);

• инструменты для развязывания (ослабления узла) лошадиных пут (V. Hrubi', 1957; Т. Димов, 1989; Б. Б. Овчинникова, 1990; др.) — точка зрения, наиболее часто повторяемая в последние годы при публикации таких находок, однако в свою очередь достаточно умозрительная; возражения на это объяснение похожи на аргументы против предложений писать или вязать крупными и туповатыми экземплярами поделок такого рода; наконец, лошадиные путы у мало-мальски зажиточных салтовцев были железными; конных воинов среди варягов поначалу их экспансии на восток было явное меньшинство, равно как и среди их восточнославянских партнеров;

• на мой взгляд, не исключено, что перед нами лощила для выглаживания, полировки каких-то изделий или же скребницы для очистки оружия, костюма или верхового коня;

• или (и), по-моему же, это может быть своеобразная шпора, ручное стрекало, чтобы подгонять скачущую лошадь (обувные шпоры с крупным шипом на территории Восточной Европы широко распространяются только после окончательного становления всаднической субкультуры в середине XI в.; именно массовое применение железных шпор, стремян разных типов и нагаек вместе с целиком конными отрядами могло привести к исчезновению остроконечников из снаряжения восточноевропейских дружинников);

• «просто» амулеты (К. Ф. Смирнов, 1984; А. П. Моця, 1987; Р. Д. Михайлова, 1990; др.) — надо признать, что данная оценка наиболее правдоподобна и магическая функция у этих изделий могла быть если не единственной, то явно необходимой, даже преобладающей в глазах их изготовителей и владельцев. Иначе зачем было так изощренно декорировать их навершия?

Но какой именно мифологический смысл воплощался при этом, авторы названного мнения не поясняют. В пользу символического значения острий свидетельствует их нередкая орнаментация, включая весьма подробную, пиктографического типа; а также этнографические параллели: кабаньи клыки, отростки оленьих рогов в качестве амулетов носились сибирскими охотниками в составе снаряжения еще в XIX в. (Таксами Ч. М., 1970). Сам прием изготовления — скульптурное выявление зрительного образа, заложенного природой в материале (натуральный макет), — восходит к очень ранним стадиям исторического развития и отличается универсальным распространением среди архаичных религиозных культов (Столяр А. Д., 1982).

Однако те факты, что большинство острий обнаружено в комплексе с инструментами, чье предназначение вполне понятно: острый конец некоторых изделий этого рода носит следы срабатывания (стирания), а иные остроконечники находят в поломанном состоянии, не позволяет полностью отрицать их утилитарно-бытового применения.

В сугубо экспериментальном порядке каждую из перечисленных выше задач можно лучше или хуже решать с помощью отдельных подтипов (видов) относимых к остроконечникам изделий. Однако против каждого из предположений существуют, как видно из сказанного, и резонные возражения. Иные варианты схожих по общей форме острий никак не приспособлены для тех или иных из предположенных разными исследователями функций. Не исключено, что перед нами не один класс изделий, а несколько разнонаправленных продуктов косторезного ремесла. А уподобляющая их друг другу декоративная форма отражает лишь сходные мифологемы.

Наконец, нельзя исключить полифункциональности или же изменения предназначения данных предметов от периода к периоду, от одного региона к другому.

По всей видимости, настоящая роль изучаемых вещей вряд ли будет установлена точно. Судя по облику и следам применения на их поверхности, по положению в трупоположениях (у пояса или у ноги, порой в чехле вкупе с прочим обыденным скарбом) и по находкам в жилой зоне поселений (постройки, хозяйственные ямы), перед нами все-таки бытовое орудие. Его могли использовать не только воины в походе, но и более широкие слои населения в своей повседневной жизни. Например, в одном из камерных погребений под курганом Шестовицы (№ 61 по Д. И. Блифельду) у пояса покойного воина находилась сумка, а в ней наряду с обычным набором предметов для самообслуживания (шило, гребень, кресало, точильный брусок) — острие из рога косули с «вырезанной мордой зверя и бронзовым кольцом, которое продето было в ее пасть». Публикатор этой находки честно определяет этот «рожок» как «изделие неизвестного предназначения».

Вместе с тем изобразительный декор остроконечников ясно говорит о том, что всегда и везде с ними одновременно связывались и некие религиозно-идеологические представления. За внешним бионическим подобием явно скрывался некий набор мифоэпических аллюзий. С моей точки зрения, эти последние аспекты семантики остроконечников уводят нас в пласты прежде всего воинской, дружинной мифологии периода становления раннесредневековых этносов и политий Евразии.

Общие для всех остроконечников мотивы звериного стиля заметно варьировались на разных участках их бытования. В самом общем плане бросается в глаза разница трех основных зон:

• северной (скандинаво-русской), где острия наиболее конкретно выглядят «дракончиками» или же реальными зверями;

• южной (степной — салтово-хазарской, болгарской, аварской и т. п. принадлежностей), где они наиболее абстрактны и «породу» их модели угадать затруднительно;

• промежуточной («племена» восточных славян и их соседей лесной и лесостепной зон), чьи изделия в этом стиле представляют собой нечто среднее, переходное от определенного зверя к фантастическому змею-дракону.

Отмеченная разница могла быть обусловлена спецификой мифологического мировоззрения соответствующих народов — германцев-скандинавов; иранцев и тюрков; славян и соседских им народов лесной зоны. Помимо влияния иранской мифологии на славянскую и (опосредованно) на германскую, у всех них имеются общие индоевропейские прототипы, которые и могут объяснять географический и хронологический размах бытования зооморфных острий.

Самый распространенный в декоре остроконечников мотив змея-дракона193 обусловлен самой их природной формой, моделирующей изгиб пресмыкающегося. По этой же причине этот вариант их оформления скорее всего первичен по сравнению с мотивами хищников-млекопитающих, появившихся при движении соответствующего архетипа на север, в лесную зону обитания этих последних. Как известно, при воинской инициации ритуальное превращение молодого воина в кровожадного зверя, беспощадного ко всем, кто не его «породы», «стаи», подчеркивалось в старейшей традиции индоевропейцев надеванием шкуры хищника194. Редукция этого образа дает амулеты в виде звериных клыков, когтей, птичьих перьев и звериного меха в боевом и парадном убранстве первобытных и даже современных солдат и особенно офицеров (с их плюмажами, аксельбантами, стеками и маршальскими жезлами, т. п. аксессуарами). Ватаги молодых убийц вне всяких законов выпускались правителями разных средневековых народов на пограничья своих владений — для их охраны, а при необходимости и анонимной терроризации политических противников. Кульминацией инициационного ритуала выступало убийство сакрального животного, в результате чего воин-спаситель соплеменников возвращает себе человеческое существование, остальные социальные функции. Примерами чего могут служить такие персонажи русского героического фольклора, как Добрыня-змееборец, Илья Муромец — победитель Змея Горыныча и прочих хтонических супостатов, и т. п.195. С указанным мотивом возврата людской природы могут быть связаны те немногие остроконечники, что увенчаны антропоморфными изображениями-личинами.

Змей (позднее дракон) — наиболее частый противник и нередко одновременно прародитель, покровитель мифоэпических героев-богатырей у самых разных народов, от Гильгамеша или Геракла до Сигурда или св. Георгия. Первоосновой столь бродячего сюжета большинством его исследователей (Ж. Дюмезилем, М. Элиаде и др.) признается космологическая символика такого чудовища, олицетворяющего неосвоенное людьми пространство мироздания, его бесконечную онтологию. «Именно поэтому змеи и драконы почти везде отождествляются с „хозяевами места“, с „автохтонами“, против которых должны сражаться пришельцы, „завоеватели“, те, кто должен „формировать“ (т. е. „создавать“) завоеванные территории»196. А обладателями костяных моделей змеедраконов как раз и выступали чаще всего представители ударной силы захвата чужих земель, закрепления их в собственную родину; контролеры межплеменных территорий (что полукочевые хазары и их сателлиты, что викинги-варяги, что славяне на «фронтире» леса и степи).

Подчеркнутая моделировка именно головы миниатюрной копии чудовища отражает, по всей вероятности, негомогенность пространства в мифологизированном сознании. Сравним голову Медузы-Горгоны как оружие ее победителя Персея (попавшую на византийско-русские амулеты-змеевики) или же литературный бой пушкинского Руслана с головой богатыря, и т. п. сюжеты, когда за пределами головы сакрального оппонента героя пространство «сворачивается», обесценивается. Так что культовое навершие на мифологизированный взгляд логично сочетается с рабочим острием рассматриваемых изделий косторезного ремесла.

Взаимосвязь змея и богатыря усложняется в генетическом плане: «Рожденный от змея убивает змея» (В. Я. Пропп). Образ змеевича соотносится при этом с оформлением княжеской среды (происходившей из родо-племенной верхушки, либо иноземных династов), а змееборца-богатыря с дружинным коллективом (рекрутировавшимся первоначально — в эпоху вождеств, «военной демократии» из числа свободных мужей-общинников). Отношения князя-находника и обладателей дружинного богатырства отражены позднейшей былиной «Вольга и Микула». Пахарь-богатырь Микула Селянинович помогает князю Вольге (Олегу) покорить новые земли, но при этом сохраняет независимость от князя и его дружины. Микула один сильнее всех остальных богатырей вместе взятых, как вооруженный народ — любой дружины.

В тот же символический ряд встраивается и летописная легенда о напророченной волхвом гибели Вещего князя Олега от укуса змеи, спрятавшейся в скелете его любимого коня (между прочим, материал для некоторых остроконечников явно позаимствован находчиками из попавшихся им на пути скелетов погибших своей смертью животных). В этом фольклорном сюжете из летописи змей убивает героя, пренебрегшего языческой мудростью. Для тех, кто ее признавал, культовое значение змеи как повсеместного в архаичных обществах символа мужского плодородия могло повлиять на фаллический облик некоторых видов костяных остроконечников.

Эпический змей или же его порождение — богатырской силы воитель — способны превращаться (вместе со своей дружиной) в волков или других зверей, птиц; приобретать их выигрышные черты, помогающие совершать подвиги и спасаться от их нежелательных последствий (сравним древнерусское предание о князе-волхве Всеславе Полоцком и его былинные парафразы). Этим, наверное, объясняется вариативность зоологических форм у остроконечников. С точки зрения симпатической логики магического мышления изображения разных хищников в руках наездника должны были взбадривать лошадь да и ее всадника не хуже живых зверей.

Другая мифологически возможная инверсия змеиного мотива отражена в древнегерманских кеннингах мирового змея как пояса, кольца, ожерелья Земли, чьи пределы ограждены его извивами197. Вот и остроконечник, напомню, носили чаще всего на поясе. Подвешенный там за ремешок, он мог напоминать обитателю Срединного мира Мидгарда о пойманном на удочку Тора мировом змее Ермунганде. Этот первотрофей героя-драконоборца, защитника людей от пугающей дисгармонии внешнего мира Утгарда, и могла тиражировать по крайней мере северноморская и варяго-русская часть остроконечников. Они представляли собой своего рода иллюстрацию предания из «Саги о Вольсунгах» о Сигурде, на доспехах которого дракон был начертан потому, «чтобы всякий, кто его увидит, мог узнать, что это он… убил того великого дракона, которого варяги зовут Фафни».

Острия в «драконьем» стиле на севере и в центре Восточной Европы явно приурочены к местам компактного проживания выходцев из Скандинавии. Это соответствующие погребения Гнездова198; трупосожжения из курганов Приладожья199; Тимеревский могильник200; Западная Двина201; Галицкая земля202 (где археологически обнаружился целый «заповедник» северных поселенцев, сохранивших там вплоть до XII в. «язык, письмо, именослов и другие культурные традиции своих предков»203); Березовецкий курганный могильник в районе о. Селигер — перевалочного пункта на выходе из Приильменья в Волгу (образец, похожий на нижеупоминаемые курские, — с изображением чешуи и головы змеи; из кургана второй половины X в.204); Киевский могильник; Чернигов и его округа (курган Гульбище, где автор раскопок принял это изделие за «изображение щукообразной рыбы»205; пять находок в некрополе Шестовицы206 — первого гнезда скандинавов на Днепровском Левобережье); т. п. места оседания скандинавов «в Гардах».

Образцом бытования зооморфных остроконечников у славян может служить Курское Посеймье — географическая сердцевина летописных северян. Шесть экземпляров подобных изделий обнаружено в позднероменских слоях курских городищ — Гочевского (рис. 11), Шуклинского, Горнальского, Переверзевского II (два экземпляра207), Ратского (рис. 12).

Аналогичные изделия встречены на сопредельных территориях роменской культуры — в одном из жилищ Боршевского городища, в Петровском городище на верхней Ворскле, в Плеснеске, других местах Днепровского Левобережья. По своему облику все они представляют собой нечто среднее по реалистичности передачи змее-драконьих, звериных черт — между предельно упрощенными по резному декору остриями подобного рода, встреченными в материалах хазарского Саркела208, и вычурными «дракончиками» скандинавских видов.

Надо заметить, что черты «звериного стиля», причем северо-западного происхождения, прослеживаются не только на примере остроконечников, но и по целому ряду других находок в краю летописных северян209. Среди самых последних по времени обнаружения — те, что представлены здесь. Это металлические подвески явно скандинавского облика. Первая — щитовидная, в декоре которой змеиный мотив совмещен с растительным. Вторая — в стиле Борре, имеющая несколько прямых аналогий на Руси (Гнездово, Старая Ладога и др.) и в Скандинавии, служит образцом изображения змеевидного чудовища с лентовидным туловищем. Прототипы вышеупоминавшихся остроконечников здесь как бы объединены.

Тот же мотив воплощен в следующем ювелирном украшении. Это височное кольцо по форме очень похоже на змеедракона; оно, как и многие костяные острия, с орнаментом и руноподобным знаком. Наличие драконьей символики на синхронных остриям изделиях иного типа свидетельствует о широком распространении соответствующих представлений у разных народов Восточной Европы в эпоху раннего Средневековья.

Сами время и места бытования остроконечников наводят на некие предположения относительно их роли в быту и на параде. Как видно, победа и распространение христианства и других мировых религий разрушили идеологический контекст мифоязыческого понимания и воспроизведения зооморфных острий. В отличие от некоторых других категорий языческих амулетов (лунниц, змеевиков и т. п.), которые сумели на какое-то время синкретизироваться с новыми, православными оберегами, остроконечники не пережили христианизации. Это, возможно, говорит об их повышенной (элитарно направленной?) идейной нагрузке в языческом мире.

Угасание моды на ношение остроконечников совпадает с переходом от так называемой дружинной (ранней) государственности к так или иначе феодализирующимся обществам с четкой вертикалью власти и соответствующих ей рангов социального престижа. Богатырство при этом отходило в область преданий, становилось вдохновляющим прошлым. Символ змея-дракона, иного зверя-патрона богатыря, угасает вместе с подчинением претендентов на богатырство военной дисциплине регулярных армий того или иного князя.

Приложение VII

Е. В. Литовских210. ПРАВО И ЕГО НАРУШЕНИЯ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСЛАНДИИ

Сведения исландских нарративных источников, и в первую очередь родовых саг, по юридическим вопросам вызывали интерес у исследователей еще в XIX в. А. Хойслер полагал, что информация о юридической практике в Исландии, содержащаяся в них, по своей достоверности равноценна информации судебников, поэтому саги могут использоваться наравне с ними в качестве источников по правовым вопросам, а следовательно, и по использованию в этой области генеалогической информации211.

Позднее, на волне критического отношения к источникам по скандинавскому праву, К. фон Зее высказал сомнения в достоверности юридических сведений, содержащихся в родовых сагах. Он отмечал, что необходимо учитывать прежде всего нарративный характер этого типа памятников, что допускает наличие в нем неточностей и вымысла212.

Дальнейшие исследования юридических казусов в сагах привели к тому, что большинство ученых вслед за К. Готтцманн пришло к выводу, что саги дают достоверные образцы правового поведения средневековых исландцев, чего нельзя сказать о правовых нормах, сведения о которых требуют дополнительной верификации из-за возможного литературного вымысла. Исходя из этого сама возможность анализа правовых функций генеалогии в сагах по-прежнему ставится исследователями под сомнение213.

Однако К. Белерт, проведший подробный сравнительный анализ описаний юридических норм и процедур в родовых сагах и своде исландских законов «Grágás», чьи положения действовали во время записи саг, пришел к выводу, что юридические процедуры в сагах не только в целом совпадают с описанными в своде законов, но и могли быть прямо заимствованы из него214.

Достаточное количество информации об исландской правовой практике можно найти и в «Книге о заселении страны» (Landnámabók), историческом произведении, повествующем о первом периоде заселения Исландии, первопоселенцах и тех территориях, которые они заняли. Однако материал «Книги», связанный с правовыми вопросами, изучен недостаточно.

Верховным законодательным и судебным органом в средневековой Исландии был тинг (þing), или регулярное собрание всех свободных домохозяев. Исполнительной власти в Исландии того времени не существовало, за соблюдением законов следили сами исландцы. Высшим правовым авторитетом считался законоговоритель (lögsögumaðr), специально избираемый на четыре года человек, который прилюдно на тинге повторял законы и следил за их соблюдением. Судебные дела откладывались до тинга, а там разбирались судьями, выбираемыми из самых уважаемых людей. Очень часто ими были годи (ðodi), языческие жрецы, они же следили за соблюдением закона на местах.

Правонарушения были достаточно распространенным явлением в средневековой Исландии. Очень часто самой причиной переселения на остров было, как это видно из саг и «Книги о заселении страны», совершение будущим переселенцем убийства на прежнем месте жительства — в Норвегии215 — или какое-либо другое совершенное им правонарушение, например присвоение дани, принадлежащей конунгу216. Неудивительно, что на новом месте, в Исландии, жизнь выходцев из Норвегии не отличалась спокойствием.

Даже заселение другого крупного острова этого региона — Гренландии — произошло из-за того, что будущий гренландский первопоселенец Эйрик Рыжий был вынужден уехать из Исландии после совершенного им убийства217.

В «Книге о заселении страны» неоднократно упоминаются и побеги, и бунты рабов, часто с последующим убийством ими своих хозяев. Но никому из восстававших рабов не удавалось избежать мести хозяев или их родичей218. Самым известным в этом ряду было убийство первопоселенца Хьерлейва рабами, сначала обманом выманившими его из дома, а затем сбежавшими со всем его имуществом, но в итоге павшими от руки Ингольва, побратима Хьерлейва, отомстившего за него219.

Одним из важных аспектов древнеисландской процессуальной практики были имущественные отношения. Родственные связи, как известно, обуславливали права на владение определенным участком земли и его наследование, что особо подчеркивает А. Я. Гуревич220.

Права собственности занимали большое место в исландской юридической практике: любое, даже незначительное, посягательство на них служило причиной или поводом к вражде между родами. Одной из причин вражды могло служить спорное имущество супругов221 или соседей222, другой — принадлежность годорда, а точнее стремление его захватить223.

В «Книге о заселении страны» описывается цепь убийств, начавшаяся даже с соблазнения девушки224 или с подозрения во вредоносном колдовстве, повлекшем за собой вред хозяйству225 или болезнь людей226. Случалось, что ссора начиналась из-за того, что кто-то не вернул одолженные резные спинки скамей227. И уж тем более убийства должны были последовать за осквернением почитаемых мест, как это произошло с местом тинга Священной Горы. Хотя после череды убийств и продолжительной мести враждующие стороны примирились, место тинга все равно пришлось перенести, как утратившее свою чистоту228.

В качестве поводов возобновления вражды в «Саге о Ньяле», одной из самых больших родовых саг, выступают, например, захват земли, который якобы совершил Гуннар229, и нарушение границ собственности — проезд Хёскульда через чужой двор230. Очень часто причиной ссоры, доходившей до убийств, могла стать принадлежность свободно пасшегося скота231 или кита, прибитого на спорную территорию232.

Однако в ряде случаев родственники (кроме родителей и детей это могли быть братья или дядя с племянником) владели совместным имуществом, и это не вызывало особых противоречий, по крайней мере без другой скрытой причины233. Родичи могли также обмениваться личным движимым и недвижимым имуществом, и чем ближе была степень их родства, тем большие «нарушения» прав собственности прощались или улаживались без суда, по взаимной договоренности: дядя мог простить племяннику потраву, брат — отказ вернуть одолженные украшения и т. п.234.

В суде для подтверждения или опровержения владельческих прав могли также использоваться сведения родословных. Так, в «Саге об Эгиле» есть эпизод, в котором сторона истца апеллирует в суде к праву по древности владения, аргументируя это тем, что «Ани [дед ответчика] получил землю от Грима, моего отца [деда истца]» 235. Таким образом, подтверждался, с одной стороны, сам факт заключения сделки в прошлом и ее действенности до настоящего времени; с другой, указывалось подчиненное положение ответчика по отношению к истцу (поскольку он не купил землю, а был наделен ею, тем самым оказавшись от него в зависимости), а следовательно, и необходимость соответственной стратегии взаимоотношений; и в третьих, хотя и косвенно, свидетельствовало о длительном владении сторонами собственностью, а следовательно, об их родовитости.

Одним из главных вопросов, связанных с собственностью, было, безусловно, наследование. Свод исландских законов «Grágás» четко ограничивал круг наследников236. В Исландии, в отличие от Норвегии, наследование велось и по мужской, и по женской линии, и это значительно расширяло круг наследников237. Первоочередное право наследования имели супруги, родители и дети, за ними следовали братья и сестры238. Как правило, наследники этих степеней родства точно находились. При отсутствии же родственников этой категории могли наследовать племянники и кузены239.

Специального подтверждения своих родственных связей при вступлении в наследство не требовалось, поскольку степень родства наследников как близких родственников была известна. Если же возникала подобная необходимость (потенциальный наследник жил далеко и был недостаточно известен душеприказчикам), проводилась соответствующая часть генеалогического перечня, правдивость которой подкреплялась свидетельскими показаниями или какими-либо вещественными доказательствами240.

Иногда важную роль играли и более отдаленные родственные связи. В «Саге о людях из Лососьей Долины» описывается случай фальсификации сведений о последовательности смерти родственников в сложной ситуации с целью получения наследства:

«…Быстро распространилась весть о том, что Торстейн Черный и его люди утонули. Торкель сразу послал за тем человеком, Гудмундом, который выбрался на берег.

И когда он явился к Торкелю, тот заключил с ним тайную сделку, что он расскажет о том, как люди утонули, по подсказке Торкеля. Гудмунд обещал это. Тогда Торкель в присутствии многих людей велел ему рассказать о том, как это случилось. И Гудмунд сказал, что первым утонул Торстейн, затем его свояк [зять] Торарин — тем самым Хильд стала наследницей, поскольку она была дочерью Торарина. Затем, сказал он, утонула девочка, и ближайшей наследницей стала Оск, ее мать, и она погибла последней. Таким образом, все имущество должно перейти к Торкелю Бахроме, так как его жена Гудрид должна унаследовать имущество после своей сестры…»241.

Точное знание генеалогических связей (а также умение ими манипулировать) сыграло в этой истории важную роль, поскольку в зависимости от очередности смерти родственников при исландской билинейной системе наследования право на наследство переходило к различным боковым ветвям (родственникам Торарина или Оск), каждая из которых имела свои имущественные притязания. Торкель выстроил наиболее выгодную для него цепочку наследников242, тем самым обратив ситуацию в свою пользу, и выиграл дело о наследстве.

Родственные отношения изначально служили одним из факторов, сдерживающих вражду, поэтому внутриродовые конфликты противоречили всему укладу древнеисландского общества. В обязанности родичей — как показал В. А. Закс по материалам судебников, — наряду с поддержкой в суде, уплатой виры, передачей юридических полномочий и т. п. входило улаживание конфликтов и ответственность за поведение родственников243.

Исландцы старались поддерживать свой род во всех его начинаниях, поскольку прежде всего род обеспечивал защиту своим членам244. Гицур так говорит Асгриму, попавшему в сложную ситуацию: «Моя сестра Йорунн [мать Асгрима], наверное, рассчитывает, что я не откажусь помочь тебе»245. Про сыновей Эгиля, племянников Старкада, в саге сказано, что «они всегда были заодно с сыновьями Старкада»246. Если у кого-то не хватало денег на уплату виры, родственники восполняли недостачу247. Кроме того, близкие родственники имели право передавать друг другу свои юридические полномочия248.

Тем самым родичи представляли собой значительную военную и финансовую опору в процессе ведения тяжб, кроме того, получаемую наиболее легко, так как на ее привлечение не требовалось дополнительных средств.

Тем не менее безраздельно родственным поручительствам не доверяли249. Достойным же в исландском обществе считалось положение человека, про которого говорили, как про Торгейра Откельссона: «Самые уважаемые люди дружили с ним, а родичи любили его»250.

Кроме обширной родни, ценилось наличие множества друзей, в том числе вне Исландии. Они также обеспечивали поддержку в конфликтных ситуациях. Так, на просьбу Флоси о поддержке в судебном деле его друг Халльбьерн Сильный отвечает: «Я обещаю, что поеду с тобой на тинг и помогу тебе, как помог бы своему брату»251. Друзья зачастую упоминались наравне с родственниками: «Чтобы помнил о смерти своего товарища и родича»252. Престижным считалось наличие большого числа друзей, в том числе вне Исландии253. Так, в характеристике Гуннара, одного из главных героев «Саги о Ньяле», говорится, что «у него много друзей»254.

Распри между родичами считались недопустимыми и резко осуждались255, но если они все-таки возникали (как правило, из-за девиантного поведения одного из родственников256), то оказывались наиболее сложными для разрешения257.