Помоги проекту - поделись книгой:
Но спустя триста лет с начала Реформации в шотландском обществе вновь возникли очаги католицизма. Когда картофельная чума вызвала в Ирландии страшный голод, тысячи обитателей Изумрудного острова перебрались в Глазго в поисках пропитания. Это были самые необразованные и бедные ирландские эмигранты, которые не могли купить билет до Бостона или Нью-Йорка. Оказавшись во враждебном окружении, они были вынуждены замкнуться в своей среде. Фактически в Глазго сформировалась система апартеида. У католиков были свои школы. Их не брали на работу протестантские предприятия — они создавали свои собственные. В 1888 году монах отец Уолфрид заложил основы католического футбольного клуба, получившего название «Селтик».
Уолфрид создал «Селтик» из страха. В конце XIX века у католиков были все основания тревожиться по поводу влияния богатых протестантских миссионеров, раздающих бесплатный суп и ведущих активную проповедническую деятельность. Нужно было срочно чем-то занять католическую молодежь в свободное время, иначе пустоту заполнили бы протестантские организации. Уолфрид надеялся, что победоносный футбольный клуб способен развеять миф о неполноценности католиков. И «Селтик» действительно преуспел. Ему было за что бороться: он выиграл четыре из шести чемпионатов лиги.
Протестантская Шотландия отнюдь не была безучастным свидетелем успехов католического клуба. Спортивная пресса призывала шотландскую команду вернуть себе звание чемпиона. Поначалу «Рэйнджерс» не исповедовали каких-либо особых религиозных или политических взглядов. Но когда возникло их соперничество с «Селтиком», протестантская Шотландия навязала клубу эти взгляды, и постепенно он стал воспринимать их как свои собственные.
Встречи двух команд поначалу проходили в сравнительно спокойной атмосфере, но маховик насилия быстро набирал обороты. В течение двух первых десятилетий XX века костер межнациональной розни разгорался все сильнее. Протестантская кораблестроительная компания Harland and Wolff, которая перевела свои производственные мощности из Белфаста в Глазго, привезла с собой тысячи рабочих-протестантов, презиравших католиков. Однако новая верфь не принесла компании удачи. В 1920-х годах, когда промышленность Германии и США переживала бурный рост, Шотландия испытала все невзгоды Великой депрессии — на десять лет раньше других стран. В условиях сильной конкуренции за рабочие места неизбежно обострились религиозные противоречия, и деятели шотландской церкви заговорили об ирландской угрозе. Вот тогда-то «Старая фирма» и показала себя впервые. «The Billy Boys», приверженцы «Рэйнджерс», и болельщики «Селтик» — банды «McGrory Boys» («Ребята Макгрори») и «McGlynn Push» («Напор Макглинна») — беспощадно сражались друг с другом, пуская в ход ножи и пистолеты.
По мнению прессы, в моральном плане «Селтик» и «Рэйнджерс» ничем не отличаются друг от друга. На стадионе «Септика» под открытым небом проводились католические богослужения; многие в руководстве клуба поддерживают борьбу ирландцев Ольстера за присоединение к Ирландской республике; в 1990-е годы все его директора были католиками. Тем не менее между клубами существуют значительные различия. «Селтик» довольно скоро стал приглашать под свои бело-зеленые знамена некатоликов. В «Рэйнджерс» незадолго до Первой мировой войны непротестантов не принимали даже на должности уборщиков. Более того, функционеры клуба, женатые на католичках, не получали повышения по службе. «Рэйнджерс» стал трибуной для протестантских политиков. Клуб посылал команды в Белфаст для участия в благотворительных матчах. Сборы от них шли на нужды североирландских отделений Ордена оранжистов. Это антикатолическое братство, судя по всему, существует лишь для того, чтобы проходить грозным маршем через католические кварталы каждый год 12 июля, в день победы короля Билли в битве при Бойне в 1690 году. В этот день стадион «Айброкс» превращается в центр празднеств. Официальная история «Рэйнджерс» открыто называет его «протестантским клубом для протестантов».
Несмотря на события послевоенной истории — деколонизацию, борьбу за гражданские права, либерализацию, руководство «Рэйнджерс» до недавнего времени упорно придерживалось установленных принципов. Весьма символично, что религиозная стена, возведенная вокруг «Рэйнджерс», рухнула одновременно с Берлинской стеной в 1989 году, в эпоху «бархатной революции». Новый президент клуба Дэвид Мюррэй под давлением менеджера Грэма Сунесса подписал контракт с бывшим игроком «Селтика», католиком Морисом Джонстоном. (Отец Джонстона был протестантом и болельщиком «Рэйнджерс», а сам он едва ли ревностно исповедовал католицизм.) Правда, принимая это решение, они руководствовались исключительно деловыми соображениями. Привлеченные большими доходами от телевизионной трансляции футбольных матчей, в 1980-х годах на сцену вышли представители нового поколения капиталистов, более искушенные, нежели мошенники-любители и буржуа-филантропы, правившие бал до них. Дэвид Мюррэй, к примеру, сколотил состояние, будучи стальным магнатом. Хотя его вряд ли можно было назвать человеком прогрессивных взглядов, он тем не менее понимал, что религиозные предрассудки являются финансовым тормозом. Мюррэй опасался, что Европейская футбольная федерация наложит на «Рэйнджерс» крупные санкции, если клуб не изменит свою кадровую политику. Кроме того, он понимал, что, полагаясь только на протестантов и закрывая доступ талантливым игрокам других вероисповеданий, «Рэйнджерс» просто не в состоянии конкурировать с такими грандами европейского футбола, как мадридский «Реал» и «Милан», импортировавшими звезд из католической Латинской Америки.
Привлечение игроков-католиков не могло не вызвать протест у поклонников клуба. Собираясь у стадиона «Айброкс», болельщики сжигали шарфы, сезонные билеты и возлагали венки в знак траура по протестантскому духу «Рэйнджерс». Фан-клубы Северной Ирландии приняли резолюцию, запрещавшую их членам ездить на матчи в Глазго и приобретать товары с символикой «Рэйнджерс». На улицах Белфаста сжигали фигурки Грэма Сунесса.
Став Джеки Робинсоном шотландского футбола, Джонстон постоянно подвергался опасности. Болельщики «Селтика» называли его предателем. Повсюду на стенах домов появились граффити: «Коллаборационистам лучше не играть без наколенников». Какое-то время казалось, что авторы этой угрозы — или их сторонники — вполне могут претворить ее в жизнь. Спустя месяц после перехода Джонстона в «Рэйнджерс» полиция задержала нескольких болельщиков «Селтика», которые якобы планировали его убийство. В целях предосторожности Джонстона каждый вечер отправляли в Лондон на зафрахтованном самолете. Впоследствии он поселился в хорошо охраняемом доме неподалеку от Эдинбурга. В конце 1990-х годов Джонстон навсегда покинул Шотландию, обосновавшись в окрестностях Канзас-Сити.
Джеки Робинсон в свое время в значительной мере способствовал изменению культуры бейсбола, постепенно изжившей расизм. Как ни странно, влияние Джонстона имело противоположный эффект.
Игроки «Рэйнджерс» начали брать с собой в поездки портрет королевы и вывешивать его в раздевалках. В Северной Ирландии стали появляться их фотографии в компании с членами протестантских вооруженных формирований. Ходили слухи, будто они загадили раздевалку «Селтика», которую «Рэйнджерс» арендовал на один матч. Мориса Джонстона застукали за исполнением «Sash», баллады антикатолического содержания. Его примеру следуют все более многочисленные новобранцы «Рэйнджерс» католического вероисповедания, распевая песни, оскорбляющие их религию.
Чем можно объяснить эту странную перемену? Глазго — отнюдь не огромный город. Его жители регулярно сталкиваются со звездами футбола в пабах и на улицах. Если игроки не проявляют должного патриотизма в отношении своего клуба, это может существенно осложнить им жизнь. Их уже и так ненавидит половина города, и им совсем ни к чему вызывать недовольство еще и собственных поклонников. Такое положение дел усугубляет религиозную разобщенность. Покидая в 1991 году клуб, Грэм Сунесс заявил на пресс-конференции: «Я никогда не был сторонником религиозного фанатизма, но он всегда будет царить на "Айброкс"». Когда в пабе Дамми сказал мне: «Я никогда не возьму на работу болельщика "Селтик"», я понял смысл слов бывшего менеджера «Рэйнджерс».
На следующий день, когда я собирался на стадион, служащие отеля заверяли меня, что на «Айброкс» мне ничто не угрожает. В большинстве своем они не ходят на матчи между «Рэйнджерс» и «Селтиком», несмотря на важность этого события в жизни города, но тем не менее испытывают чувство гражданской гордости. «Подождите, — окликнула меня портье в холле отеля. — Расстегните куртку». Незадолго до того я рассказал ей, что страдаю дальтонизмом в слабой форме. Теперь она решила убедиться, что я не в роялистском синем, ольстерском оранжевом или ирландском зеленом и не спровоцирую агрессию пьяных головорезов. Все здравомыслящие жители Глазго рекомендовали мне всячески подчеркивать нейтралитет. «Носите черное», — посоветовал мне один знакомый. Я уже успел убрать в чемодан все свитера и майки опасных цветов. Завершив процедуру проверки, портье рассмеялась: «Полный порядок. Помните: их угрозы — всего лишь слова».
Все мои попытки сохранить во время игры нейтралитет потерпели неудачу. Хотя я представился американским писателем, мои соседи на трибуне для болельщиков «Селтика» не желали ничего знать. Один из них, по имени Фрэнк, сидевший рядом со мной, объяснил мне, что происходит на поле: «Добро против зла». Другой сосед повязал мне на шею «бойцовый ирландский» шарф. Самозабвенно распевая балладу Роджерса и Хаммерстейна «You'll Never Walk Alone», он схватил меня за руку и поднял ее вверх.
Когда «Селтик» забил гол, кто-то, сдавив меня в объятьях, выдернул из кресла. При этом мобильный телефон выпал у меня из кармана и приземлился двумя рядами ниже. Вся наша трибуна повернулась в сторону болельщиков «Рэйнджерс» и запела о подвигах ИРА. Слов я не знал и не всегда мог разобрать их из-за ирландского акцента, но понять отдельные фразы не составляло труда: долбаная королева, оранжевые ублюдки. Фрэнк переводил мне текст, сколько мог, а потом признался, что дальше совсем неприлично.
Подбадриваемые болельщиками, игроки «Рэйнджерс», проявив, наконец, осмотрительность — черту, присущую адептам сурового кальвинизма, — стали аккуратнее играть в обороне. Нападающие все чаще оказывались на половине поля соперника. Их усилия увенчались тремя безответными голами. Когда протестанты запели об «ублюдках фениях», нам не оставалось ничего другого, как показать им средний палец.
«Рэйнджерс» выиграли со счетом 3:2. Объяснение такому результату было одно: вялая и пассивная защита «Селтика». Слышал я и другое мнение о причине поражения: «Если бы этому чертовому оранжисту дали свисток…» Еще один болельщик обозвал судей «масонами в черном». Разумеется, все болельщики вечно недовольны судьями. Зачем осуждать за проигрыш любимую команду, когда есть на кого взвалить вину?
Болельщики «Селтика» не составляют исключения, но они превзошли всех остальных. Обвинения в адрес «масонов в черном» появились на плакатах, на страницах епархиальной газеты и в статье священника-иезуита Питера Бернса. Изучив отчеты о футбольных матчах в газете «Glasgow Herald» за несколько десятилетий, отец Берне выяснил, что судьи не засчитали шестнадцать голов, забитых «Селтиком», и всего четыре, забитых «Рэйнджерс». «Селтик» забил два «сомнительных пенальти», тогда как «Рэйнджерс» — восемь. «На основании этих данных можно сделать вывод, — пишет он в стиле беспристрастного ученого, — что судей отнюдь не беспочвенно обвиняют в пристрастном отношении к «Рэйнджерс», по крайней мере, в матчах с "Селтиком"». Когда сторонники «Селтика» выступают с подобными обвинениями, они обязательно ссылаются на мемуары игрока «Рэйнджерс», рассказывающего, как бывший судья говорил ему, что некоторыми своими победами «Рэйнджерс» обязан телефонным звонкам. Затем они вспоминают о том, как в 1996 году игрок «Селтика» был удален только за то, что перекрестился, выйдя на поле. Судья назвал это умышленным провокационным жестом.
В нейтральной прессе жалобы болельщиков «Селтика» определяют одним словом: паранойя. Считается, что католики выдумывают совершаемые против них преступления, потому что культивируют идею страдания. Сначала кажется, что они невинные жертвы. Но чем внимательнее изучаешь факты, тем более обоснованными выглядят предъявляемые им претензии. Болельщики «Селтика» имеют обыкновение смешивать старинные истории с недавними событиями. Так, иезуитское исследование Бернса, обвинившего шотландских рефери в предвзятости, основывается на газетных материалах 1960-х годов.
Шотландским католикам вообще свойственно путать прошлое с настоящим. Несомненно, еще и сегодня они испытывают на себе последствия вековых предрассудков. Но если попросить их привести примеры притеснений и оскорблений со стороны шотландских протестантов, они начнут вспоминать истории, рассказанные им отцами и дедами: как католиков не брали на работу, исключали из университета и не позволяли жениться на протестантских девушках. Западная Шотландия была местом, где, по словам романиста Эндрю О'Хагана, «птицы на деревьях поют протестантские песни».
Воспоминания о прошлом омрачают настоящее. Когда разумные люди призывают к созданию новой светской школьной системы, что повлекло бы за собой отмену финансирования приходских учебных заведений, некоторые католики видят в этом признаки второго пришествия Джона Нокса. «Мы должны стараться быть невидимками или страдать от дискриминации», — пишет литературный критик Патрик Рейли. Они выступали с шумными протестами, когда вновь созданный шотландский парламент занял старинный Зал собраний Шотландской церкви. Никого не волнует, что протестантская Шотландская церковь стала оплотом либерализма и раскаивается в своем антикатолическом прошлом. Не имеет значения и то, что парламент занял здание всего лишь на время.
Откровенной дискриминации больше нет, но предрассудки сохраняются. Выслушивая язвительные насмешки болельщиков на стадионе «Айброкс», католики уверены, что среди этих фанатиков есть члены Шотландского парламента и противники католических школ. Им приходится постоянно быть начеку.
Дамми в спортивном свитере в пятнах от «Гиннеса» и джинсах — типичный футбольный болельщик. Доналд Финдлей таковым не выглядит. На нем брюки в полоску и флотская куртка, пошитая из шикарной ткани с улицы Сэвил-Роу .[3] Жилет пересекает цепочка золотых карманных часов с миниатюрной короной. Лицо украшают ухоженные бакенбарды а-ля Гилберт и Салливан. На стадионе «Айброкс» его так и называют: Бакенбарды. Он один из лучших адвокатов Шотландии и обожает театральные эффекты, соответствующие его вычурному внешнему виду. Финдлей славится тем, что вытаскивает из передряг самых безнадежных клиентов, в том числе хулиганов из обоих отделений «Старой фирмы». Своим красноречием он доводит присяжных до слез.
После матча я встретился с Финдлеем в баре отеля. Несмотря на блестящую адвокатскую карьеру, отмеченную громкими успехами, в первую очередь его всегда будут воспринимать как бывшего вице-президента «Рэйнджерс». Посещая матчи на стадионе «Селтик-Парк», он обычно сидел на трибуне для руководства команды соперников. Всем своим видом Финдлей выражал презрение к тому, что происходит вокруг. Когда болельщики «Селтика» осыпали его со всех сторон проклятиями, он невозмутимо дымил трубкой. Стоило «Рэйнджерс» забить гол, он вскакивал с кресла и подчеркнуто демонстративно приветствовал успех своей команды — один посреди моря уныния. Всем известно, что Финдлей не отмечает день рождения только из-за того, что он приходится на день святого Патрика. Вместо него он празднует 12 июля — годовщину победы короля Билли.
Однажды майским вечером 1999 года его вице-президентству в «Рэйнджерс» неожиданно пришел конец. Подвыпивший Финдлей пел в караоке: «Мы по колено в крови фениев», обняв одного из игроков своего клуба за плечи. Футболисты и руководители клуба собрались, чтобы отметить победу над «Селтиком». Ликуя по этому поводу, он повторил слова, которые несколько поколений болельщиков «Рэйнджерс» произносили каждую неделю. Однако никого из них не снимали при этом на видеокамеру, чтобы затем передать кассету в редакцию «Daily Record». В тот весенний вечер, когда Финдлей поднял кружку пива и проклял католиков, болельщики «Рэйнджерс» устроили расправу над тремя молодыми поклонниками «Селтика». Один из них скончался, другой находился в критическом состоянии.
Не совпади эти события, Финдлею, возможно, и удалось бы отстоять свою репутацию в прессе. Но в сложившихся обстоятельствах никакие оправдания помочь не могли. В тот самый день, когда в газете появилась статья о Финдлее, он вышел из состава руководства «Рэйнджерс». Спустя несколько месяцев, в течение которых все мало-мальски известные в Шотландии люди выстраивались в очередь, чтобы обрушиться на него с обвинениями, Финдлей купил пачку снотворного и предпринял неудачную попытку самоубийства. Университет Сент-Андруса, где он шесть лет был ректором, отказался от намерения присвоить ему почетную степень. Шотландская коллегия адвокатов взыскала с него штраф в размере 3500 фунтов.
Финдлей оказался в центре дискуссии общенационального масштаба. Великий шотландский композитор Джеймс Макмиллан, открывая Эдинбургский фестиваль, заявил: «Доналд Финдлей далеко не одинок. К сожалению, в нашем обществе очень много подобных людей». Он сказал, что Шотландия больна «сомнамбулическим религиозным фанатизмом». Журналисты называли Финдлея позором нации. Но были у него и защитники. Даже некоторые менеджеры «Селтика» говорили о его добросердечии. В ходе дебатов вокруг Доналда Финдлея возник важный вопрос по поводу «Старой фирмы»: все эти разговоры об убийствах и терроризме — просто забава или признак нечистой совести?
Спустя три года после этих событий Финдлей остается одним из пяти самых состоятельных адвокатов Шотландии. Его реабилитировали, и теперь он регулярно высказывается в прессе и появляется на телевидении. У партии тори нет более выдающегося представителя в Шотландии. Тем не менее след скандала все еще тянется за ним, превратившись в настоящее наваждение. Получив согласие Финдлея на интервью, я разработал хитроумный план, как втянуть его в разговор на эту щекотливую тему. Но его не пришлось претворять в жизнь. В самом начале нашей беседы он сказал: «Что касается кассеты: мне нужно было бороться. Я должен был потребовать показать мне хотя бы одного человека, которого я преследовал из-за его вероисповедания, цвета кожи и так далее». Выступив против представителей политкорректных элит, он сумел бы доказать, что песни — не более чем безобидная традиция. «Болельщики команд-соперников всегда задирают друг друга. Это же футбол. Разве вы хотите быть по колено в крови фениев? Я думаю, нет».
Как и многие преданные поклонники «Рэйнджерс», Финдлей не из Глазго. Он родился в рабочей семье приверженцев тори из маленького городка Коуденбит на востоке Шотландии. И как большинство болельщиков «Рэйнджерс», он не был ревностным протестантом. «Я не религиозный человек. Честное слово, сколько я ни пытался поверить в Бога, этому невозможно научиться». Он унаследовал лишь веру в монархию и унию Англии с Шотландией и потому с пренебрежением относился к шотландским католикам, питающим нежные чувства к своей исторической родине Ирландии. Желая подчеркнуть, что считает себя именно британским гражданином, Финдлей шутливо — так, во всяком случае, мне показалось — провозгласил: «Если при виде войск, марширующих под знаменами королевы, у вас не наворачиваются на глаза слезы, то пропадите вы пропадом!»
Футбольный клуб «Глазго Рэйнджерс» фактически заменил собой Шотландскую церковь. Он дает возможность людям вроде Финдлея следовать традициям предков и не отрываться от своих корней.
«Ни в коем случае нельзя с предубеждением относиться к человеку из-за его религиозных взглядов, — сказал мне Финдлей. — Если бы я захотел взять в секретарши черную лесбиянку-католичку, это нормально. Но разве вы не имеете права заявить, что у вас нет времени на католическую религию и что это просто идолопоклонство?» Он говорил тоном профессора юридической школы, задающего своим слушателям риторические вопросы. Я решил, что этим нападки на католицизм ограничатся. Но не тут-то было. «Разве это преступление — считать, что исповедоваться священнику, который исповедуется Богу, нелепо и унизительно? Или что папа обречен на вечные муки?» По его мнению, шотландцы имеют право говорить, что «священники погрязли в роскоши, в то время как их окружает нищета».
Шотландское общество парадоксально по своей сути. На сегодняшний день дискриминация в нем, по большому счету, искоренена. Католики имеют равное с протестантами представительство в университетах и на высоких должностях. Тем не менее предубеждение против них сохраняется. В Шотландии никогда не было движения за гражданские права католиков, и их положение улучшается только благодаря процессу глобализации. Многие судостроительные верфи и сталелитейные заводы Глазго, руководители которых явно отдавали предпочтение протестантам при приеме на работу, закрылись во время энергетического кризиса 1973 года. Значительная часть выживших промышленных предприятий перешла во владение американцев и японцев, «не столь озабоченных защитой стен Лондондерри от вавилонской блудницы»,[4] по выражению критика Патрика Рейли. Католики обрели социальное равноправие, не заставив при этом Шотландию считаться с их верованиями. Вот почему шотландское общество защищает и даже поощряет Доналда Финдлея, болельщиков «Рэйнджерс» и их идеологию.
На следующий день после матча «Старой фирмы» я отплыл в Белфаст по неспокойному зимнему морю. Последняя крупная волна ирландской эмиграции спала около 40 лет назад. Но каждый раз, когда встречаются «Селтик» и «Рэйнджерс», эта волна поднимается вновь. Несколько тысяч жителей Северной Ирландии, католики и протестанты, отправляются на паромах в Глазго на встречу со «Старой фирмой». Социолог Рэймонд Бойль подсчитал, что 80 % болельщиков «Селтика» в Белфасте совершают за год 16 поездок на матчи своей команды. Они тратят на это сотни, иногда тысячи фунтов.
К тому моменту, когда я поднялся на паром, большинство североирландских болельщиков уже вернулись домой. Остались лишь самые отчаянные, стремившиеся выжать как можно больше пива из своего уик-энда. В прошлую пятницу из Каррик-фергаса, что в десяти минутах морем от Белфаста, отработав полдня, отплыли в Глазго водители грузовиков, строительные рабочие, бармены. У некоторых не было ни билетов на матч, ни надежды раздобыть их. Они начали пить еще на пароме, располагающем двумя барами с широким ассортиментом напитков, и после этого уже не останавливались. Тридцатидвухлетний Джимми, неформальный лидер группы, спал в Глазго на полу в номере друга в обнимку с бутылкой вина, чтобы сподручнее было регулировать уровень алкоголя в крови. На обратном пути в Белфаст, где его ждала жена, Джимми влил в себя еще пять пинт.
Поскольку паромы переправляют болельщиков как «Селтика», так и «Рэйнджерс», на борту соблюдаются неписаные правила поведения. Сторонники принимающей команды могут петь что угодно и как угодно громко. Небольшие группки сторонников команды гостей своих симпатий не афишируют и не перечат оппонентам. Я плыл на последнем воскресном пароме. Моими попутчиками были в основном болельщики принимающей стороны — «Рэйнджерс», а также семейные пары, ездившие в Глазго за покупками, и представители среднего класса, навещавшие родственников. О том, что днем ранее состоялся очередной матч «Старой фирмы», напоминала лишь расположившаяся на корме шумная пьяная компания.
Большинство болельщиков «Рэйнджерс» выполняли требования этикета. В пестрой толпе, где неизбежно присутствуют католики, запрещено задирать друг друга. Однако состояние болельщиков отнюдь не способствовало сдержанности. Светловолосый, худощавый Джимми в спортивном костюме затянул песню. За ней последовала другая. Зазвучали уже знакомые слова: король Билли, ублюдки фении.
Я угостил их пивом, что было встречено большим энтузиазмом. Джимми пригласил меня разделить с ними компанию в уже и так забитом до отказа углу парома. «Я знаю все, что ты хочешь знать. Спрашивай, я отвечу на любой вопрос».
Но прежде чем я успел задать вопрос, он начал хвастать, что дружит с парнем, который одевается, как талисман клуба «Рэйнджерс». Тем временем товарищи Джимми продолжали петь свое антикатолическое попурри, с особым смаком произнося слова «долбаный папа».
Джимми присоединился к ним. Поставив кружку с пивом на стол, он положил мне руку на плечо. «Фрэнки, приятель, скажи "долбаный папа", — попросил он. — Мы не будем с тобой разговаривать, пока ты не скажешь это. Ну давай. "Долбаный папа". Так приятно произносить эти слова».
Друзья Джимми — две девицы лет двадцати с небольшим, усатый плотник Джон Рой, водитель грузовика Ральфи и шестеро парней помоложе — поддержали своего лидера. Они начали хлопать в ладоши и ритмично напевать: «Долбаный папа!» Одна из девиц обратилась ко мне: «Не будь чертовым фением, Фрэнки. Ну давай же, скажи "долбаный папа"». Я пожал плечами, огляделся, не наблюдает ли кто-нибудь еще эту сцену, и попытался воспроизвести эту фразу в виде риторического вопроса. На мотив песни «Camptown Races» они запели: «Фрэнки протестант. Ду-да, ду-да».
Наше громогласное пение с рефреном «долбаный папа» явно не нравилось остальным пассажирам. На протяжении всего плавания Джимми обменивался весьма красноречивыми взглядами с мужчиной среднего возраста в свитере. Люди, сидевшие неподалеку от нас, выражали откровенное неудовольствие, высказывая колкие замечания в наш адрес. «Испортили нам поездку. Я заплатила 40 фунтов не за то, чтобы выслушивать оскорбления», — пожаловалась одна женщина стюардессе. Та немедленно подошла к нам и сказала: «Мне очень жаль, но вы все же должны остановиться. Правила есть правила. Это в ваших же интересах». Она предупреждала нас уже во второй или в третий раз. «Когда мы прибудем в Белфаст, — продолжала стюардесса, — с вами там разберется служба безопасности». Если бы они были трезвы, угроза, возможно, и возымела бы действие. «Ладно. Отлично, — отозвался Джимми и вдруг указал на меня пальцем. — Все это устроил вот этот американский протестант». Стюардесса повернулась и ушла.
Между Шотландией и Ирландией — или, точнее, между Глазго и Белфастом — существует тесная связь. Это особенно бросается в глаза в Белфасте. У «Селтика» и «Рэйнджерс» в центре города есть свои магазины, торгующие символикой и атрибутикой. Действующие в его окрестностях фан-клубы «Рэйнджерс» выполняют также функции отделений ордена оранжистов. Таксист Билли отвез меня в свой клуб, расположенный в центре района, который некогда был протестантским, но потом вдруг очень быстро превратился в католический. В клубе есть бар, стоят бильярдные столы, телевизор для просмотра матчей и ряды кресел для проведения собраний. Его завсегдатаи привычным жестом закатывают рукава, чтобы продемонстрировать татуировку «Gers» на предплечье. Он похож на осажденную врагами крепость. Здание окружает высокий забор. На флагштоке реет шотландский флаг. Автомобильная стоянка перед фасадом завалена мусором. «Нам не до внешнего лоска, лишь бы выстоять», — пояснил Билли, перехватив мой взгляд. Он указал на каменную протестантскую церковь через дорогу. Ее трижды сжигали дотла. В Северной Ирландии матчи «Старой фирмы» сопровождаются такими же беспорядками, как в Глазго. Если в Глазго насилие носит бессистемный характер и ограничивается стычками пьяных хулиганов, чьи пути случайно пересеклись, то в Северной Ирландии на границах между католическими и протестантскими районами сражения происходят регулярно. В день моего приезда из Шотландии такое сражение произошло в Лондондерри. На сей раз матч «Старой фирмы» совпал с ежегодным протестантским маршем через город, а такое совпадение взрывоопасно. В телевизионных новостях показывали горящие автомобили, группы католиков, двигавшиеся в центр города, чтобы воспрепятствовать маршу протестантов, полицейские кордоны, не пропускавшие католиков, которые стреляли в них петардами. Отмечались случаи поножовщины и перестрелок.
Главная причина столь трепетного отношения жителей Северной Ирландии к «Старой фирме» заключается в том, что по эту сторону Ирландского моря у них нет ничего подобного.
Но так было не всегда. Когда-то здесь существовали два клуба: католический «Селтик» из Белфаста и протестантский «Линфилд». Однако в 1949 году католический отряд полиции расформировали, и вскоре менеджеры белфастского «Селтика» решили, что не могут более полагаться на протестантскую полицию. Годом ранее они наблюдали, как полисмены-протестанты приветствуют голы, забитые футболистами «Линфилда». Когда же на поле хлынули болельщики «Линфилда» и принялись избивать игроков белфастского «Селтика», ломая им ноги, полисмены не двинулись с места. Постепенно вслед за белфастским «Селтиком» со сцены сошли все остальные католические клубы Северной Ирландии. Лишившись соперников, североирландцы обратили взоры к Шотландии.
На пароме Джимми то впадал в игривое настроение, то начинал говорить вполне серьезно. Потягивая пиво, он откинулся в кресле и взгромоздил ноги на стол. «В Глазго не то что у нас. — Он сделал паузу. — Там можно ходить по улице в футболке «Рэйнджерс», и с тобой ничего не случится. А здесь речь идет о жизни и смерти, приятель. Они настоящие звери. Убивают маленьких детей». В Глазго, по его словам, царит странная атмосфера некого политического эскапизма. Дело отнюдь не в том, что все здесь оставляют политические убеждения дома. Как раз наоборот. Люди вроде Джимми могут демонстрировать в Шотландии свои политические пристрастия, причем самым фанатичным образом. Разница по сравнению с Северной Ирландией заключается в том, что на стадионе в Глазго можно громко выражать свои убеждения, не опасаясь последствий.
Перед прибытием в Белфаст друзья Джимми начали постепенно приходить в себя. Один из них, в оранжевой футболке «Рэйнджерс», облепившей тучные телеса, прыгал по палубе, напевая «Bouncy Bouncy». «Если ты можешь делать Bouncy Bouncy, ты — Тим». Его футболка была единственным ярким пятном, выделявшимся на фоне ночного неба. Когда мы прибыли в порт, он надел флотскую ветровку, застегнул молнию до подбородка и проверил, не высовывается ли футболка из-под куртки. Натянув на глаза синюю бейсболку «Nike», он повернулся ко мне. «Все в порядке», — произнес он и растворился в толпе.
На пристани пассажиры пожаловались представителям круизной компании на поведение нашей группы. Но обещанной службы безопасности нигде не было видно. Подобные нарушения, происходящие в связи с матчами «Старой фирмы», считаются слишком мелкими, чтобы заниматься ими. В ожидании багажа, который должен был приехать по ленточному конвейеру, Джимми разговаривал с женой по мобильному телефону. Она отчитывала его за долгое отсутствие. Он уговорил меня ночевать не в отеле, а у него. Джимми настоял на том, чтобы сначала заехать выпить в фан-клуб «Рэйнджерс» в Каррикфергасе вместе с водителем грузовика Ральфи. В Белфасте весьма рискованно просить таксиста отвезти вас в фан-клуб «Рэйнджерс», особенно если вы пьяны и настроены немного размять мускулы. За рулем может оказаться болельщик «Селтика» или, хуже того, сторонник ИРА. Сообщив водителю, куда нам нужно, Джимми отследил его реакцию. Увидев, что равнодушное выражение лица таксиста не изменилось, он затянул песню, открыл заднюю дверцу и швырнул свою спортивную сумку на сиденье.
Как только мы тронулись, Джимми принялся звонить девушке из Эдинбурга, с которой Ральфи познакомился в баре после матча. Маленький усатый Ральфи, говоривший с сильным ольстерским акцентом, — воплощение закадычного друга — был очень ею увлечен. Дождавшись ответа, Джимми передал ему телефон. Мы покатывались со смеху, слушая его неуклюжие комплименты. «Она готова», — шепнул ему на ухо Джимми. Но, стоило нам выехать с площади перед паромной пристанью и свернуть на темную улицу, Ральфи неожиданно сказал девушке, что перезвонит позже. Его лицо исказил страх. «Черт возьми, Джимми, это та самая долбаная Фолс-роуд». Фоле пользуется печальной известностью как центр деятельности ИРА — место, где поклоннику «Рэйнджерс» грозит немедленное жестокое избиение. Джимми выхватил у Ральфи телефон и стал звонить друзьям в фан-клуб «Рэйнджерс» Каррикфергаса. Они смогли бы оказать нам поддержку. На худой конец, будут знать, где искать наши изувеченные тела. «В случае чего скажи, что ты американец, и никто тебя не тронет», — посоветовал мне Джимми. Как только он набрал номер, впереди появился знак автострады. Три дня загула лишили их способности ориентироваться в пространстве. Джимми стукнул в перегородку из плексигласа, отделявшую нас от водителя, и показал ему большой палец. С огромным облегчением они с Ральфи затянули песню: «Мы на первом месте в лиге, мы на первом месте в лиге, и ты это знаешь». При этом Джимми торжествующе потрясал руками над головой.
Глава 3
Как футбол объясняет еврейский вопрос
— Хочешь почитать?
— Да, у тебя есть что-нибудь полегче?
— Как насчет брошюры «Знаменитые спортсмены-евреи»?
В юности я думал, что великие еврейские атлеты появляются примерно раз в десятилетие, если с генофондом все обстоит благополучно. Так, в 1960-х годах блистал питчер из «Лос-Анджелес Доджерс» Сэнди Коуфакс, в 1970-х — пловец Марк Спитц. Но затем последовали долгие годы затишья. Правда, мы с отцом подозревали, что некоторые выдающиеся спортсмены той эпохи все же имели еврейское происхождение, хотя и не считались евреями — вроде маранов, переживших преследования испанской инквизиции.[5] Особенно мой отец был непреклонен в отношении долговязого энергичного первого бейсмена из «Атланта Брэйвс» Сида Брима. В самом деле, его имя и фамилия давали определенные основания для соответствующего вывода. Однако сегодня мне вспоминаются некоторые детали, говорящие не в пользу этой версии. Сид Брим любил поговорить о своей страсти к охоте и работал водителем грузовика. Да, он носил усы, как у Марка Спитца, но к тому времени они лет двадцать как уже вышли из моды в нашей общине. Очевидно, нам просто очень хотелось, чтобы Брим оказался евреем.
Еще до того как Брим захватил воображение нашей семьи, мне на глаза попалась история о клубе «Хакоах» из Вены, победителе чемпионата Австрии 1925 года. Триумф «Хакоах» пришелся на то время, когда австрийский футбол представлял собой золотой стандарт стиля и стратегии. Хотя его встречи с другими великими клубами того времени можно пересчитать по пальцам, в этих матчах «Хакоах», как правило, одерживал уверенные победы. Судя по тем свидетельствам, которыми мы располагаем, на протяжении короткого периода времени футболисты-евреи составляли одну из лучших команд на планете.
Впервые «Хакоах» привлек мое внимание, когда однажды в бывшей комнате моего дяди в доме деда и бабки я обнаружил изрядно потрепанную книгу под названием «Знаменитые спортсмены-евреи» с множеством черно-белых фотографий. Когда в восьмилетнем возрасте я завладел ею, она быстро стала моей любимой книгой. Она была издана в начале 1950-х годов — в эпоху великих американских спортсменов-евреев, таких как квотербек из «Чикаго Беарз» Сид Лакман и первый бейсмен из «Детройт Тайгерс» Хэнк Гринберг. В книге всячески подчеркивалось их этническое происхождение. Насколько мне помнится, это была хвалебная песнь достижениям евреев и одновременно их ассимиляции, но преимущественно последней. На обложке книги отсутствовала звезда Давида, и она не содержала анекдотов на тему, как Гринберг пропустил решающую игру в конце сезона ради участия в церемонии, посвященной празднику Йом-киппур. Именно поэтому рассказ о «Хакоах» сразу бросился мне в глаза. Команда совершенно не скрывала своего еврейского происхождения. Клуб носил название на иврите, а надписи на футболках игроков свидетельствовали об их принадлежности к иудаизму.
Другими словами, эта история с самого начала показалась мне фантастической. Последовавшие затем поиски дополнительной информации еще больше усилили это ощущение. Я отправился в Вену, заручившись обещанием помощи со стороны ученых и лидеров еврейской общины. От них я узнал имена престарелых венских евреев, которые могли что-то помнить о чемпионате Австрии по футболу 1925 года. С 1940 года еврейская диаспора в Вене сократилась с 200 000 до 7000 человек. В это число входят иммигранты из стран бывшего советского блока и небольшая группа израильтян, перебравшихся сюда ради бизнеса. Основную массу составляют пожилые уроженцы Вены. У многих из них дети обосновались в США, а некоторые сами годами жили за границей, но потом вернулись в город своей юности, чтобы провести последние дни в привычной атмосфере. Поскольку большинство австрийцев с энтузиазмом приветствовали в 1938 году приход нацистов, венским евреямзачастую приходится искать оправдания тому, что они остаются здесь. Один профессор экономики на пенсии сказал мне на прекрасном американском английском: «Что поделаешь? Я знаю, что нет никого хуже австрийцев. Возможно, они снова так поступят. Но у меня в Вене интересы и друзья. Здесь комфортно».
Эти пожилые евреи с большим удовольствием говорили о прошлом, политике и своей любви к Соединенным Штатам, угощая меня обедом в китайском ресторане и пирожными в кофейне. К сожалению, все эти беседы не содержали ничего, что имело бы даже отдаленное отношение к футболу. Никто из них никогда не играл в него. Их родители считали эту игру слишком грубой и пролетарской для своих чад. Венские евреи были самыми настоящими буржуа. Кроме того, в пору триумфа «Хакоах» эти старики, в большинстве своем, еще ходили под стол пешком. «Может быть, кто-нибудь в Нью-Йорке сможет вам помочь», — говорили они мне. Я проехал полмира, чтобы меня посылали за ответами на мои вопросы обратно, в пропахший копченой рыбой «Забар» на Бродвее! Все то немногое, что можно было выяснить в Нью-Йорке и Флориде, где у меня были кое-какие источники информации, я уже знал. Те, кто застал «Хакоах» в период его расцвета, были слишком стары, чтобы вообще что-либо помнить, или уже отправились в мир иной. Мне удалось выяснить, что на сегодняшний день единственным летописцем «Хакоах» является шведский спортивный журналист из города Хесселбю по имени Гуннар Перссон, кропотливо собирающий сведения, имеющие хотя бы малейшее отношение к этому клубу. С его помощью я начал работу над историей этого еврейского чуда. Сегодня идея профессионального еврейского футбольного клуба представляется странной только потому, что лишь немногие еврейские футбольные клубы пережили Гитлера. Но в 1920-е годы они существовали по всей Европе — в Будапеште, Берлине, Праге, Инсбруке, Линце.
Еврейские команды исповедовали не венгерский, австрийский или немецкий национализм, а сионизм. Задолго до того как Адольф Эйхман заставил евреев нашивать на одежду шестиконечные желтые звезды, некоторые из этих команд одевали своих игроков в сине-белую форму (цвета Израиля) со звездой Давида на футболках. Их названия на иврите — «Хагибор» («Герой»), «Бар Кохба» (вождь восстания иудеев против римлян во II веке н. э.), «Хакоах» («Сила») — носили недвусмысленный националистический оттенок.
Эти клубы являлись продуктами политической доктрины. Представители еврейской элиты были убеждены в том, что спорт вообще и футбол в частности защитят их от проявлений антисемитизма. Полемист Макс Нордау, один из отцов-основателей сионизма, разработал политическую доктрину «Muskeljuden-tum» («мускульный иудаизм»). Он утверждал, что жертвы антисемитизма страдают от болезни, называемой им «Judendot» («еврейское горе»). По его мнению, жизнь в грязных гетто делала евреев слабыми и нервными. «На узких улицах гетто, — писал Нордау, — мы разучились ходить бодрой походкой; в погруженных во мрак домах, куда не проникают солнечные лучи, мы привыкли нервно моргать; из-за постоянного страха преследований мы стали говорить тревожным шепотом». Для того чтобы противостоять антисемитизму и искоренить «Judendot», евреям нужно было просто возродить физическую культуру. Им нужно было стать сильными. Нордау прописывал «мускульный иудаизм» в качестве лекарства от «еврейского горя». Он писал: «Мы хотим сделать слабое тело еврея здоровым, могучим и подвижным». В своих статьях и лекциях он призывал вкладывать средства в гимнастические залы и спортивные площадки, ибо спорт «укрепляет тело и дух».
«Мускульный иудаизм» отнюдь не был плодом досужей фантазии. Лидеры еврейских общин Центральной Европы услышали призывы Нордау. Из 52 олимпийских медалей, полученных Австрией в период между 1896 и 1936 годами, евреи завоевали 18 — и эта пропорция в 11 раз превышает их долю в населении страны. Наряду с успехами в индивидуальных видах спорта, особенно в фехтовании и плавании, евреи добились большого прогресса и в футболе. В 1910–1920-х годах евреи составляли значительную часть национальной футбольной сборной Венгрии. На короткое время спортивные достижения евреев сравнялись с их интеллектуальными достижениями. Описание болезненных, слабых евреев, приведенное Максом Нордау, вызывает не самые приятные ощущения и напоминает антисемитскую карикатуру. Возможно, это не случайное совпадение. Сионизм и современный европейский антисемитизм ведут свое происхождение из одного интеллектуального источника. Оба движения зародились на заре прошлого столетия, на волне радикальных социальных изменений, когда европейская интеллигенция ополчилась против ценностей эпохи Просвещения. Ее представители лелеяли научную расовую теорию, почти гомоэротическую озабоченность совершенствованием тела и романтическую идею родины. Никто из них не вспоминал о всеобщем братстве людей — идеале Французской революции.
Но фаза этой антипросвещенческой идеологии, потерпевшей поражение в войне и интеллектуально дискредитированной, давным-давно минула. На протяжении последних 50 лет европейская политика осуществлялась в противоположном направлении, вернувшись в русло рационализма и универсализма.
Вне всякого сомнения, эта идеология лежит в основе Европейского союза. Она предусматривает, что конфликты можно разрешать путем диалога и что общность интересов способна преодолевать самую глубокую вражду.
Эта либерализация мышления не избавила Европу от антисемитизма. Сегодня он распространен так же, как и на протяжении всей послевоенной эры, если не в большей степени. Присутствует он и в футболе. Однако это вовсе не означает, что европейский антисемитизм не претерпел изменений с довоенных времен. Теперь это совершенно другой зверь — уже не столь склонный к убийству, несколько укрощенный в результате глобализации. Благодаря иммиграции африканцев и азиатов евреи перестали быть главными объектами ненависти со стороны европейцев. Эти изменения нашли отражение в перипетиях еврейского футбола. Но прежде чем начать разговор о настоящем, необходимо совершить экскурс в прошлое и рассказать историю венского клуба «Хакоах».
В начале прошлого века представители революционных движений левого и правого толка поняли, каким большим политическим потенциалом обладает футбол. Социалистические молодежные клубы выступали спонсорами команд, а фашисты стремились попасть в популярные футбольные клубы. Осознал значение этой игры и небольшой кружок евреев-интеллектуалов в Вене. В эту группу входили дантист, юрист и Фриц Беда-Лернер, либреттист кабаре, который написал «Yes, We Have No Bananas». Они тоже хотели пропагандировать футбол от имени своего движения.
В 1909 году эта группа создала на основе принципов Макса Нордау атлетический клуб «Хакоах». В переводе с иврита это название означает «сила», и тем самым подчеркивалась цель клуба: демонстрация силы. Предполагалось, что клуб сломает привычные стереотипы, но в одном важном аспекте он остался верен им. Раньше любого другого футбольного клуба в мире «Хакоах» вступил в рыночные отношения. Он платил своим игрокам, и платил хорошо — примерно в три раза больше средней зарплаты рабочего. Это высокое вознаграждение в сочетании с идеологической миссией позволило «Хакоах» привлечь в свой состав звезд австро-венгерского футбола. В то время как в клуб принимались только игроки-евреи, тренировали их представители других национальностей, включая англичан, которые привнесли в стратегию игры новейшие разработки.
Концепция «Хакоах» таила в себе определенную опасность. У венских антисемитов, в принципе, не было поводов оскорблять евреев или устраивать с ними потасовки. «Хакоах» давал им прекрасный предлог. Болельщики команд-соперников обычно кричали с трибун его игрокам: «Drecskjude» («грязные евреи») и «Judensau» («еврейские свиньи»). Для защиты игроков «Хакоах» пользовался услугами телохранителей из борцовских и боксерских секций, которые также входили в состав клуба. Самым знаменитым из них был борец Мики Гершель. На фотографиях он напоминает персонаж Чарлза Атласа, а его мускулатура выглядит просто невероятной в мире, еще не знакомом с белковыми коктейлями и анаболическими стероидами. На базе группы Гершеля возникло постоянное формирование — нечто вроде службы безопасности общины, сотрудники которой стояли возле синагог, бросая красноречивые взгляды на потенциальных погромщиков.
Газетные статьи того периода вовсе не создают впечатления, что еврейская команда обладала какими-то особыми талантами. Но в них, тем не менее, встречаются упоминания об энтузиазме ее болельщиков и твердости духа ее игроков. Эти качества особенно ярко проявились в самый великий момент истории «Хакоах». До конца сезона 1924/25 года оставалось три игры, и во время очередного матча игрок команды-соперника столкнулся с вратарем «Хакоах», уроженцем Венгрии Александром Фабианом, когда тот уже схватил мяч. Фабиан упал на руку и так сильно повредил ее, что не мог далее выполнять функции голкипера. Правила того времени исключали возможность замены, при каких бы то ни было обстоятельствах. Поэтому Фабиан — с забинтованной рукой на перевязи — поменялся местами с правым крайним нападающим. Спустя семь минут футболисты «Хакоах» предприняли контратаку. Эрно Шварц отдал пас Фабиану, и тот за девять минут до конца матча забил победный гол, который в итоге принес клубу титул чемпиона.
В определенном смысле «Хакоах» достиг того, к чему стремились его основатели. Представители еврейской элиты, прежде считавшие футбол уделом неотесанных рабочих парней, стали финансировать клуб в надежде на то, что уважение, которое он завоюет среди неевреев, распространится и на них. Ассимилированные евреи, не желавшие до этого признавать или афишировать свою национальную принадлежность, начали заполнять стадион «Хакоах» на 18 000 мест во втором районе Вены. Они рассказывали друг другу историю о том, как один нееврей, желавший, чтобы «Хакоах» победил команду — конкурента клуба, за который он болел, кричал: «Вперед, господа евреи!» Американский дипломат Эдмунд Шлехтер, живший в юности в Вене, писал в своих мемуарах: «Каждая победа «Хакоах» становилась еще одним доказательством завершения эры неполноценности евреев в сфере физической деятельности».
Руководство «Хакоах» применяло методы менеджмента, не устаревшие и по сей день. В межсезонье игроки клуба путешествовали по миру — подобно тому как сегодня «Манчестер Юнайтед» укрепляет свой бренд, совершая коммерческие туры по Дальнему Востоку и Америке. Однако «Хакоах» не продавал футболки, а пропагандировал идеи сионизма. Готовясь к визитам, клуб высылал вперед агентов, которые рекламировали «мускульный иудаизм» и распространяли билеты в компаниях, где служили евреи. Они привлекали толпы любопытных, желавших посмотреть на это чудо. В Нью-Йорке «Хакоах» собрал на стадионе «Поло Граунд» 46 000 болельщиков. Литовские евреи ехали всю ночь на велосипедах, чтобы увидеть клуб. Такие поездки способствовали повышению уровня мастерства игроков «Хакоах». В матче с лондонской командой «Вест Хэм Юнайтед» они выиграли со счетом 5:1. Правда, некоторые вполне резонно указывают на то обстоятельство, что лондонцы, не принимая всерьез гастролирующих евреев, выставили против них в основном второй состав. Тем не менее, это большое достижение: до «Хакоах» ни одной команде с континента не удавалось победить английский клуб на английской земле — родине футбола.
Успех «Хакоах» имел самые неожиданные последствия. В 1925 году клуб посетил Нью-Йорк, где, на первый взгляд, отсутствовал свойственный Европе антисемитизм. Это произвело столь сильное впечатление на футболистов-евреев, что они начали эмигрировать за океан в массовом порядке. Лишившись в течение года девяти лучших игроков, менеджеры «Хакоах» всеми силами пытались возродить клуб, но их старания были напрасны. Остаток своей короткой жизни он, отчаянно сражаясь, постепенно опускался на дно высшего дивизиона австрийского футбола, пока в конце концов не вылетел из него. А позже его игрокам пришлось бороться за свою жизнь. В 1938 году, после присоединения Австрии к гитлеровской Германии, «Хакоах» закрыли, результаты всех его матчей аннулировали, а его стадион передали нацистской команде.
Вернувшись из Вены в Вашингтон, я отправился в библиотеку Музея холокоста. Ее научный работник порекомендовал мне посмотреть документальный фильм под названием «Der Fuhrer schenkt den Juden eine Stadt» («Фюрер дарит евреям город»), в котором фигурируют игроки «Хакоах». Фильм повествует о жизни концлагеря Терезинштадт в Чехии. Нацисты создали этот лагерь в качестве «потемкинской деревни» для демонстрации Красному Кресту и другим гуманитарным организациям. Здесь евреи слушали лекции и исполняли симфонии. О каком геноциде могла идти речь?
Довольные тем, что им удалось провести филантропов, нацисты решили предъявить Терезинштадт более широкой аудитории. Они поручили еврею Курту Геррону, комическому актеру и режиссеру, сделать документальный фильм. Работавший с Марлен Дитрих Геррон сделал себе имя в эпоху возрождения кинематографа времен Веймарской республики. Но теперь он снимал не ради профессиональной репутации или удовольствия, а чтобы угодить СС и тем самым спасти свою жизнь.
Нацисты поставили перед Герроном невыполнимую задачу. Они приказали ему снять фильм, не позволив принять участие в подготовке сценария и монтаже. Он погиб в Освенциме, так и не увидев хотя бы малую часть из 17 000 футов отснятой им пленки. Жители Терезинштадта не поддались пропаганде. Никакие современные спецэффекты не смогли бы скрыть печаль на лицах людей, играющих в шахматы, или боязливую поспешность, с которой дети берут с тарелки бутерброды с маслом.
В угоду нацистам Геррон использовал присущий им стиль — культ тела. Женщины в шортах занимаются аэробикой. Обнаженный по пояс рабочий бьет молотом по стальной трубе на наковальне. Группа мужчин играет в футбол. Все это извращенная версия «мускульного иудаизма».
Голос за кадром. Каждый выбирает сам, чем занять свободное время. Футбольный матч — главное спортивное событие Терезинштадта.
В качестве футбольного поля используется двор бывшей военной казармы. Мужчины и мальчики сгрудились по периметру двора. На белых футболках игроков одной команды нашиты шестиконечные звезды — как у футболистов «Хакоах». Их соперники одеты в темные футболки.
Голос за кадром. В состав команд входит всего по семь человек из-за ограниченности пространства.
Игроки обмениваются рукопожатиями с судьей. Голос за кадром. Тем не менее болельщики с воодушевлением наблюдают энергичную игру от начала до конца.
Матч начинается. Некоторые футболисты в темных футболках играют вполне профессионально. Несмотря на небольшие размеры поля, они демонстрируют хороший дриблинг и умело закручивают мяч в ворота при угловых ударах. После каждого гола зрители в восторге вскакивают со своих мест.
В течение двух минут действие разворачивается без закадровых комментариев. На экране вместо поля появляется банное помещение — доказательство соблюдения гигиенических норм — с шеренгой голых мужчин, стоящих в душевых кабинках.
То, что спустя шестьдесят лет после окончания Второй мировой войны в Европе все еще существует антисемитизм, отнюдь не новость. Мало того, налицо все признаки его процветания: рост влияния ультраправых политиков во Франции и в Австрии, увеличение числа случаев физического насилия в отношении французских евреев, появление в прессе политических карикатур с крючковатыми носами, вызывающих ассоциации с классическими стереотипами. Тем не менее нужно проводить грань между антисемитизмом прошлого и настоящего.
Антисемитизм настоящего — это довольно странное и непривычное явление. Его нельзя назвать в полной мере ни социально приемлемым, ни социально неприемлемым. Вероятно, наиболее яркий пример такого странного отношения к евреям — это «Тоттенхэм», футбольный клуб из северного Лондона. Его болельщики называют себя «жиды» или «жиддо». Когда они произносят это название на диалекте лондонского простонародья «кокни», оно звучит как грубое ругательство. И правда, его подразумеваемое значение не из самых приятных. Когда приспешники английского фашиста Освальда Мосли проходили через еврейские кварталы лондонского Ист-Энда в 1936 году, они кричали: «Долой жидов!» Эту презрительную кличку использовали и многие другие юдофобы. Тем не менее болельщики «Тоттенхэма» носят это имя с гордостью и воспринимают в качестве комплимента.
Когда игрок «Тоттенхэма» отдает точный пас или наносит удар из-за пределов штрафной зоны, болельщики кричат нараспев: «Жиддо, жиддо», приветствуя его. Чтобы подбодрить свою команду в решающие моменты игры, они поют песню: «Кто, кто, кто поможет жиддо?» Они называют своих любимых игроков «евреи», хотя никто из них абсолютно не соответствует стандартам галахи. Когда в 1994 году в клуб пришел светловолосый немецкий нападающий Юрген Клинсманн, болельщики пели в его честь:
Для непосвященного логическая связь между «Тоттенхэ-мом» и евреями не вполне понятна. Похоже, она не очень ясна даже болельщикам клуба — они просто не задумываясь следуют традиции. Но, насколько я понимаю, историческая связь заключается в следующем: хотя евреи есть во многих районах Лондона, в районе Стэмфорд, прилегающем к стадиону «Тоттенхэм», живут евреи-хасиды. Это иудеи-ортодоксы — старомодные, одевающиеся во все черное, не желающие ассимилироваться. Они дают хороший повод противникам «Тоттенхэма» для злословия в их адрес. Болельщики почти всех клубов третируют его за соседство с евреями, но наиболее непримиримые из них — поклонники «Челси», команды с противоположного конца города. Хотя в рядах последних ничуть не меньше евреев, чем среди болельщиков «Тоттенхэма», они распевают песни такого содержания: «Гитлер снова собирается травить их газом, мы не можем остановить их, жидов из "Тоттенхэма"» или «Отравите газом еврея, еврея, еврея, посадите его в печь, поджарьте его».
Поначалу болельщики «Тоттенхэма» либо игнорировали подобные выпады, либо отвечали на них своими собственными. И то и другое помогало мало. Тогда они решили прибегнуть к классическому трюку и объявили оскорбительное прозвище почетным званием. Ключевой момент этой трансформации наступил во время выездной игры против «Манчестер Сити» в начале 1980-х. Противники «Тоттенхэма» пели:
Игроки «Тоттенхэма», вместо того чтобы молча проглотить обиду, призвали своих сторонников-евреев расстегнуть брюки и помахать обрезанными пенисами. Этот ответ был настолько неожиданным и остроумным, что их оппонентам пришлось прикусить языки.
Наиболее активные болельщики «Тоттенхэма» назвали себя «Армией жидов» и приняли в качестве символа израильский флаг. После удачных стычек с противником они выражали свою радость, отплясывая и распевая: «Жиддо, жиддо». К началу 1990-х годов многие обычные поклонники «Тоттенхэма» стали воспринимать их в качестве авангарда, законодателей моды, заслуживающих уважения за маниакальную преданность клубу. В результате еврейская идентичность «Тоттенхэма» быстро распространилась и на обычных поклонников, став элементом культуры клуба. Перед матчами вдоль ведущих к стадиону улиц выстраивались торговцы, продающие майки с надписями вроде «Yid4ever»[6] («Жиды навсегда»). Некоторым европейским футбольным грандам, таким как «Бавария» из Мюнхена, «Аустрия» из Вены, «Рома», недоброжелатели приклеили ярлык «еврейского» клуба. В большинстве случаев это объяснялось тем, что их первые болельщики в начале XX века происходили из среды еврейской буржуазии. Но только один клуб в мире способен превзойти «Тоттенхэм» по приверженности еврейству. Поклонники «Аякса» из Амстердама украшают трибуны израильскими флагами, которые можно купить перед игрой у входа на стадион. Светловолосые голландцы с пивными животами и нарисованной на лбу красной звездой Давида на матчах «Аякса» — незабываемое зрелище. В отличие от «Тоттенхэма», чьи официальные представители не способствуют пропаганде его еврейской идентичности, руководители «Аякса» сделали иудаизм частью морального кодекса своего клуба.
В 1960-х годах «Аякс» отказался от свойственных европейскому футболу вязких стратегий, отбросив традиционные оборонительные схемы и взяв на вооружение более созидательный подход, в котором не было места строгому распределению ролей. Пресса назвала этот стиль «тотальным футболом». Его основателем был великий футболист и известный юдофил Йоханн Кройф. Весьма необычный предматчевый ритуал его клуба включал в себя раздачу кошерной колбасы и обмен шутками, намеренно пересыпанными фразами на идише. Перед каждой игрой футболист Яап ван Прааг обычно отпускал какую-нибудь еврейскую шуточку. Психотерапевт клуба — естественно, еврей — любил повторять: «Им нравится быть евреями, хотя они и не евреи». Больше всех этими традициями восхищаются израильтяне. Как пишет Саймон Купер в своей книге «Ajax: The Dutch, the War» («Аякс: голландцы, война»), многие израильтяне считали Кройфа евреем. Разумеется, это легенда, но он сам дал немало поводов для ее возникновения. Посещая Израиль, где живут родственники его жены, он носит ермолку с вышитым на ней номером 14, под которым когда-то выходил на поле.
Команды Кройфа были воплощением молодежной культуры хиппи, господствовавшей в Амстердаме в 1960-х годах, а также захлестнувшей город волны юдофильства. В ту пору Голландия, как ни одна другая европейская страна, помогала Израилю и отстаивала интересы еврейского государства в ООН. В 1973 году, во время энергетического кризиса, вызванного бойкотом со стороны нефтедобывающих арабских стран, голландский премьер-министр ездил перед телекамерами на велосипеде, демонстрируя тем самым солидарность с израильтянами.
Тогда же сразу несколько евреев были избраны мэрами голландских городов. Все эти шаги имели культурный контекст: голландцы начали открывать для себя историю сопротивления своих соотечественников нацистскому вторжению. Они стали регулярно отмечать годовщину массовой забастовки в феврале 1941 года, устроенной в знак протеста против нацистской оккупации, и бережно хранят память об Анне Франк и голландской семье, которая прятала эту еврейскую девочку на чердаке своего дома в Амстердаме.
Однако голландцы скорее фабрикуют историю сопротивления, нежели открывают ее. Как отмечают в последние годы многие историки, они скорее сотрудничали с нацистами, чем сопротивлялись им. В результате холокоста в Голландии погибло евреев больше, чем в любой другой европейской стране. В космополитическом, терпимом Амстердаме идентификация с евреями в стиле «Аякса» вписывалась в концепцию пробуждения исторической памяти и покаяния. Дэвид Уиннер, автор книги «Brilliant Orange: The Neurotic Genius of Dutch Soccer» («Блестяще-оранжевый: невротический гений голландского футбола»), утверждает, что «Аякс» осуществляет «подсознательный акт солидарности с убитыми и пропавшими без вести евреями Амстердама».
Эта весьма великодушная интерпретация может содержать в себе изрядную долю социологической правды. Но в ней голландцы с их стремлением к искуплению представлены в слишком выгодном свете. На самом деле они проделали в этом направлении не такой уж большой путь, как им хотелось бы думать. У сочувствия к евреям на футбольном стадионе есть не только светлые стороны. Антисемитизм — это отношение к еврейской общине как к чуждому и опасному элементу, государству в государстве. На протяжении двухсот лет европейские евреи боролись с этими предрассудками. Даже сионисты вроде Макса Нордау, пропагандировавшего идею еврейского государства, в конечном счете мечтали об ассимиляции и ничего так не жаждали, как стать полноправными европейцами.
К сожалению, после холокоста и образования Израиля они ими так и не стали. Даже когда европейцы идентифицируют себя с евреями, как в случаях с «Аяксом» и «Тоттенхэмом», они демонстрируют, что те являются иностранцами, отличающимися от них. Они все еще относятся к евреям как к причудливым диковинкам, сводя их сущность к экзотическим символам — ермолкам, пейсам, звезде Давида.
Здесь прослеживается параллель с использованием американцами индейцев в качестве спортивных талисманов — «Вашингтонские краснокожие», «Кливлендские индейцы», «Семинолы штата Флорида». Можно утверждать, что такие названия — дань мужеству и боевому духу коренных жителей Америки. И не лучше ли относиться к аборигенам с уважением, вместо того чтобы убивать их? Но в этом рассуждении содержится существенный изъян. Американцы могут выказывать такого рода уважение только потому, что они истребили индейцев. Возражать против того, что их превратили в карикатурные образы, просто некому. Это лишь усугубляет проблему. Талисманы консервируют индейцев во времени, изображая их такими, какими они были в XIX веке, в эпоху завоевания дикого Запада, — в кожаных одеяниях и головных уборах из перьев. Невозможно представить, что потомки выживших индейцев смогут когда-нибудь покинуть свои резервации и интегрироваться в американское общество.
Такой же карикатурный образ был создан и в случае с европейскими евреями. Что бы они ни делали и как бы ни старались, европейцы видят в них чужаков, «других». Такое отношение подтверждает справедливость старого афоризма «Юдофил — это антисемит, который любит евреев».
Поделиться книгой: