«Если», 2009 № 03

Пройдя в кабинет, я снял пальто и, поскольку рядом не было прихожан, слегка ослабил воротничок. Потом уселся в старомодное вертящееся офисное кресло, достал пачечку желтоватой бумаги и ручку и принялся за работу над очередной проповедью. Час спустя Джексон постучал в дверь.

— Заходи, — пригласил я.

Он вошел с чайником, чашкой и блюдцем на подносе.

— Мне сказали, что утром вы любите пить чай, сэр, — проговорил он. — Но отказались сообщить, нужно ли вам молоко, сахар или лимон.

— Спасибо, Джексон, ты очень внимателен.

— Всегда пожалуйста, сэр, — ответил он.

— Несомненно, тебя запрограммировали на очень хорошие манеры, — сказал я.

— Спасибо, сэр. — Он помолчал и продолжил: — Как насчет молока, сахара и лимона?

— Не нужно.

— В какое время вы хотели бы прерваться на ланч, сэр? — спросил Джексон.

— В полдень, — ответил я. — И да будет твое умение стряпать много лучше, чем у Харви!

— Мне заложили список ваших любимых блюд, сэр, — сказал Джексон. — Чего бы вам…

— Удиви меня, — перебил я его.

— Вы уверены, сэр?

— Вполне, — ответил я. — Ланч представляется мне чем-то не слишком существенным, после того как все утро думаешь о Боге.

— Боге, сэр?

— Создателе всего, — объяснил я.

— Мой создатель — Стэнли Калиновски, сэр, — сообщил Джексон. — У меня нет информации ни о том, создал ли он всё в мире, ни о том, что он предпочитает называться богом.

Я не смог сдержать улыбки.

— Сядь, Джексон, — кивнул я.

Он поставил поднос на мой стол и спросил:

— Сесть на пол, сэр?

— Нет, на стул.

— Я робот, сэр, — ответил Джексон. — Мне не нужен стул.

— Возможно. Но если ты присядешь, я буду чувствовать себя комфортнее.

— Тогда я сяду, — сказал он, опускаясь на стул напротив.

— Ты был создан доктором Калиновски, — начал я. — По крайней мере, у меня нет причин сомневаться в этом. Но это порождает другой вопрос, не правда ли, Джексон?

Робот некоторое время смотрел на меня и наконец ответил:

— Да, сэр. Вопрос: кто создал Стэнли Калиновски?

— Очень хорошо, — похвалил я. — А ответ будет таким: Господь Бог создал его, как создал и меня, и любое другое человеческое существо, как создал Он и горы, и равнины, и океаны.

Снова пауза.

— Бог создал всё, кроме меня? — спросил он наконец.

— Это интересный вопрос, Джексон, — признал я. — Полагаю, что Бог косвенно ответственен за тебя, ведь если бы Он не создал доктора Калиновски, доктор Калиновски не смог бы сотворить тебя.

— Тогда я тоже являюсь творением Господа?

— Мы находимся в доме Божьем, — ответил я. — И я вовсе не собираюсь говорить кому-нибудь, даже роботу, что он не творение Его.

— Простите, сэр, а где находится кабинет Бога? — спросил Джексон. — Он не указан в загруженных в меня чертежах церкви.

Я усмехнулся:

— Господу не нужен кабинет. Он вездесущ.

Голова Джексона очень медленно обернулась на 360 градусов и снова обратилась ко мне лицом.

— Не вижу, — заявил он.

— Однако Он здесь, — кивнул я и добавил: — Это слишком трудно объяснить, Джексон. Придется поверить мне на слово.

— Да, сэр.

— А теперь, Джексон, мне действительно пора вернуться к работе. Увидимся во время ланча.

Робот поднялся со стула и произнес:

— Извините, сэр, я не знаю вашего имени. Если кто-то будет спрашивать, как вас назовут?

— Преподобный Эдвард Моррис, — ответил я.

— Спасибо, преподобный Моррис, — сказал он и ушел.

Разговор получился интересным, гораздо более занимательным, чем любая беседа с Харви, лязгающим предшественником Джексона. В нашем маленьком городке и приход невелик, промышленные предприятия куда-то переехали, люди последовали за рабочими местами, две другие церкви закрылись, по соседству не осталось богословов. Потому ответы на простые вопросы Джексона освежили мои мысли достаточно, чтобы я мог с новой энергией сочинять оставшуюся часть проповеди.

Над своими нравоучениями я работал очень тщательно. Когда меня сюда прислали, местная церковь была в упадке. В те далекие времена по воскресеньям у нас едва набиралось человек пять, а в другие дни недели крайне редко случайно заглядывал хоть кто-нибудь. Тогда я стал наведываться в дома к моим будущим прихожанам, выступал с речами в местных школах, благословлял футбольные и баскетбольные команды перед региональными соревнованиями и даже добровольно предлагал церковь в качестве избирательного пункта на местных выборах. Единственное, чего я не разрешал делать в храме, это проводить лотереи: святотатственным казалось поддержание церкви на средства, собранные поощрением тяги людей к азартным играм.

Вскоре мои усилия начали приносить плоды. Теперь по воскресеньям я мог ожидать человек тридцать-сорок, а то и пятьдесят, и редко случался будний денек, когда не зашли бы пообщаться с Богом два-три человека.

Ланч был удивительно вкусным. К концу дня я уже закончил черновик проповеди. Джексон тоже славно потрудился: церковь сверкала как новенькая — а храм наш не выглядел новым уже очень долгое время. По одной из стен внутренних помещений тянулся ряд фотографий прежних пасторов. Мне сказали, что двое из них служили в те далекие времена, когда президентами были Бенджамин Харрисон и Джеймс Гарфилд. По большей части строгая компания, возможно, слишком суровая и потому за последние десятилетия сильно сократившая свои ряды. Думаю, одной из причин моего назначения сюда было то, что я не угрожаю адским огнем и проклятиями, а открыто и твердо выступаю на стороне участия, исправления и искупления.

Вечером, когда я уже собирался домой, подошел Джексон и обратился ко мне с очередным вопросом:

— Извините, преподобный Моррис, скажите, следует ли мне запереть здание после вашего ухода?

Я кивнул:

— Да. Думаю, некоторые из этих великих святых, взирающих на нас с икон, оставили бы храм открытым как круглосуточное прибежище страждущих, но не в наше время. Нельзя, чтобы кто-нибудь ограбил церковь.

— Согласно моей базе данных, церковь — это культовое сооружение, предназначенное для совершения богослужений и религиозных обрядов… — начал Джексон.

— Верно.

— Но вы сказали, что здесь дом Господа, а не церковь, — сказал он.

— Церковь — это место, где мы общаемся с Богом, — объяснил я. — И это делает храм домом Его.

— Должно быть, Бог очень большой, если ему требуются такие высокие потолки, — заметил Джексон.

Я улыбнулся:

— Интересное наблюдение, Джексон. Господь, несомненно, может быть настолько большим, каким сам захочет. Но я думаю, внутреннее пространство храма делается таким вместительным не для того, чтобы подстроиться под Бога, ибо надобности в этом нет, а чтобы отразить Его могущество и величие для тех, кто приходит сюда поклоняться Ему.

Робот никак это не прокомментировал, и я прошел к машине. Должен признать, мне понравился короткий разговор с Джексоном, я уже предвкушал новую беседу на следующий день.

На ужин я сделал пару бутербродов — стряпня не входит в число моих талантов — и остаток вечера провел за чтением. К десяти часам я был, как обычно, в постели, а в шесть утра уже встал. Оделся, заправил постель, взял зерен и семечек покормить птиц на заднем дворе и наконец поехал в церковь.

Когда я прибыл, Джексон подметал пол, совсем как вчера.

— Доброе утро, преподобный Моррис, — поприветствовал он.

— Доброе утро, — откликнулся я. — Джексон, ты не мог бы оказать мне одну услугу? Я собираюсь сейчас, с утра пораньше, пока никто не пришел, порепетировать проповедь. Пожалуйста, поставь стакан воды на кафедре.

— Да, сэр. Должен ли я также включить микрофон?

Я покачал головой:

— В этом нет необходимости. Пока еще некому слушать. Это будет просто репетиция.

Он ушел за водой, а я направился в кабинет, повесил пальто в шкаф и вытащил из ящика стола текст. Конечно, у меня есть великолепный, как сейчас говорят, «навороченный» компьютер, который думает в тысячу раз быстрее человека и с которым я недурно управляюсь, но проповеди мне почему-то гораздо удобнее писать от руки, допотопными средствами.

Я сделал пару последних поправок и вышел из кабинета. Через минуту я стоял на кафедре, ухватившись, как обычно, обеими руками (если не зафиксирую их на месте, то стану слишком активно жестикулировать), и начал прорабатывать проповедь.

Когда закончил, сверился с часами. Проповедь заняла двадцать две минуты — вполне приемлемый размер. Из многолетних наблюдений я вывел правило: речь больше 30 минут может наскучить, а короче 15 минут кажется усеченной и недостаточно серьезной.

Подняв глаза от часов, я углядел в глубине церкви недвижно стоящего Джексона.

— Не буду больше мешать тебе, — сказал я, направляясь обратно в кабинет. — Продолжай свою работу.

— Да, преподобный Моррис, — ответил Джексон.

Но тут одна мысль пришла мне в голову.

— Одну минуточку, Джексон.

— Да, сэр?

— Ты слушал мою проповедь?

— Да, преподобный Моррис. Мне не требуется дополнительных усилителей звука.

— Это точно, — согласился я и спросил: — Ну, и что ты думаешь о ней?

— Вопроса не понял.

— Тогда позволь объяснить, — откликнулся я. — Каждое воскресное утро я читаю проповедь своим прихожанам. Моя назидательная речь должна не только приносить им душевный покой, хотя, возможно, это понятие выходит за рамки твоего понимания, но она также призвана наставлять их.

— Что значит «наставлять»?

— Учить, как вести добродетельную и духовно богатую жизнь, — объяснил я. — Проблема лишь в том, что иногда я слишком углубляюсь в тему и потому не вижу никаких логических изъянов или противоречий, которые закрадываются в текст. — Я улыбнулся, не знаю зачем, ведь улыбка ничего не значит для робота. — Мне бы хотелось, чтобы ты слушал мои проповеди, не по воскресеньям, конечно, а когда я репетирую на неделе, и указывал мне на логические несоответствия. Справишься?

— Да, преподобный Моррис. Справлюсь.

— Хорошо, — похвалил я. — На самом деле, думаю, можно прямо сейчас и начать. Ты ее помнишь или мне прочитать еще раз?

— Я могу повторить ее слово в слово, преподобный Моррис, — сказал Джексон. — Я также могу точно передать все ваши интонации, если это необходимо.

— Не нужно ее повторять, — покачал головой я. — Просто вспомни, встречаются ли там какие-то логические ошибки.

— Да, сэр, — ответил Джексон. — Вы упомянули, что некий человек по имени Иона был съеден огромной рыбой, но выжил. Это логическая ошибка.

— Она лишь кажется таковой, — кивнул я. — Не будь Господа нашего, это действительно была бы ошибка.

— Не понимаю, преподобный Моррис.

— Бог всемогущ, — объяснил я. — Нет для Него ничего невозможного. Он способен излечить больного, воскресить мертвого, разделить Красное море, дабы помочь исходу из Египта детей Израилевых, может и вынести Иону из чрева кита.

— Разве желудочная кислота не разрушит плоть Ионы и не растворит его внутренние органы?

— Только если не вмешается Господь, — сказал я. — А тут был Божий промысел.

— Вмешивается ли Господь каждый раз, когда человек съеден большой рыбой? — спросил Джексон.

— Нет.

Джексон немного помолчал и спросил:

— Что определяет, какой человек будет спасен Богом?