Помоги проекту - поделись книгой:
Первым моим побуждением было сказать: «В силу привычки», — но это свело бы на нет всё сделанное мною в жизни, поэтому я попытался сформулировать ответ так, чтобы и он смог понять, и я смог бы с этим жить.
— Говорят, что человек — общественное животное, — начал я. — Ему удобно и покойно рядом с такими же, как и он, людьми. Я мог бы дать тебе определение понятия одиночества, но ты не способен ощутить эмоциональную пустоту, которая его сопровождает. Люди собираются вместе помолиться в церкви, потому что общая молитва несет им чувство единения, взаимной поддержки, общих ценностей. Имеешь ли ты хоть какое-нибудь представление о подобных вещах?
— Что заставляет вас думать, что я не могу постичь эмоциональной пустоты? — только и спросил он.
Я уставился на него, пытаясь — безуспешно — найти ответ.
Вдруг кто-то постучал в дверь, и низкий голос спросил:
— С вами все в порядке, преподобный?
— Если надо помочь с роботом, скажите, — проговорил другой.
— Все нормально, — крикнул я в ответ. — Выхожу через минуту, пожалуйста, садитесь на свои места. — Я повернулся к Джексону: — Ты остаешься здесь. И не уйдешь из ризницы, пока я не вернусь. Ты понял?
— Понял, — сказал он. Никаких «сэров» и «преподобных», просто «понял», и всё.
Я оставил его, запер за собой дверь и вернулся на кафедру. Когда я занял свое место, все увидели, что я вернулся, и злобный шепот быстро стих.
— Что за чертовщина тут творится, преподобный? — требовательно спросил мистер Уиттакер.
— Что это было за существо? — осведомилась миссис Хендрикс.
Я поднял руку, требуя тишины.
— Объясню, — кивнул я.
Вытащив чуть помятые листы проповеди из кармана, куда я их в растерянности засунул, я быстро просмотрел первую страницу. Сегодняшнее нравоучение касалась таких свойственных нам грехов, как чревоугодие и праздность. Вдруг речь показалась мне настолько банальной и ничтожной, настолько далекой от настоящих проблем, возникших в моей церкви здесь и сейчас.
— Я собирался прочитать вам сегодня вот это, — указал я на листки, — но думаю, что нам надо поговорить о гораздо более важном. — Я разорвал их пополам и позволил обрывкам плавно разлететься по полу.
Я понял, что привлек напряженное внимание каждого, и пока сосредоточенность не иссякла, начал говорить, надеясь, что верные слова найдутся сами собой.
— Это кошмарное зрелище устроил нам Джексон, робот-уборщик, которого последнее время многие из вас видели здесь, в церкви. Как и все роботы, он обязан находить дефекты и поломки и исправлять их.
Я помолчал, внимательно оглядывая свою паству. Люди были настроены если не угрожающе, то весьма скверно, но тем не менее слушали. Я продолжил:
— Однажды, несколько месяцев назад, я решил извлечь выгоду из этой обязанности и стал репетировать проповеди в его присутствии. Я просил робота указывать на любые внутренние противоречия. Моя просьба неизбежно заставила его указывать мне на то, что является для нас предметом веры, хотя, на первый взгляд, нелогично и противоречиво. Я дал ему почитать Библию, чтобы он мог понять разницу между Божественными истинами и логическими нестыковками. До недавнего времени я не осознавал, что робот принял ее за непреложную истину.
— Но это и
— Знаю, — ответил я. — Но он думает, что оно применимо не только к людям, но и к роботам. Он верит, что обладает бессмертной душой.
— Машина? — громко фыркнул мистер Джемисон. — Да это же богохульство!
— Им недостаточно было захватить все наши рабочие места, — возмутилась миссис Уиллоуби. — Теперь они хотят забрать и наши церкви!
— Богохульство! — с нажимом повторил мистер Джемисон.
— Мы должны проявить сострадание, — убежденно предложил я.
— Джексон — существо добродетельное и высоконравственное, и единственное его страстное желание — присоединиться к пастве и молиться Создателю. Потому он и предпринял эту необдуманную попытку появиться в виде человека, только чтобы сидеть рядом с вами и общаться с Господом нашим. Неужели это действительно настолько ужасно?
— Пусть идет в церковь для роботов, если сможет найти хоть одну, — высказался мистер Ремингтон исполненным сарказма и презрения голосом. — Этот храм — наш!
— Так не бывает, преподобный, — заявила миссис Хендрикс. — Если у него есть душа, то почему бы ей не быть у моего пылесоса или у игрушечного танка.
— Я всего лишь человек, — ответил я. — И тоже могу ошибаться. Я не притворяюсь, что у меня есть ответы на абсолютно все вопросы, даже на большинство из них. Я готов рассмотреть все ваши возражения в течение следующей недели, и мне хотелось бы, чтобы каждый из вас спросил свое сердце, есть ли в нем толика сострадания для любого — пусть и не такого, как мы — существа, которое желает лишь одного: славить Господа вместе с нами. В следующее воскресенье вместо проповеди мы поразмышляем на эту тему.
Даже после этих заключительных слов они продолжали ворчать. Они хотели спорить со мной и обсуждать необычную тему тотчас же, но в конце концов я настоял на том, что с этой думой надо заснуть и проснуться, ведь предмет требует серьезного рассмотрения, а не спонтанного и необдуманного вывода. Прощаясь с прихожанами, я стал у двери и как обычно благодарил каждого за посещение, однако трое мужчин отказались пожать мне руку. Когда все до одного ушли, я отпер ризницу и приказал Джексону счистить крем с лица и рук и отправить ветхий костюм туда, где он его добыл.
Добравшись до дома, я был настолько расстроен, что совершенно не чувствовал голода, и решил предпринять долгую прогулку. Вернулся, когда уже стемнело, однако так и не смог разрешить ни одного спорного вопроса. Действительно ли душа — исключительно человеческое явление? А если в один прекрасный день мы наконец встретимся с разумной инопланетной расой, обитающей где-то там, среди звезд? Или придет время, когда дельфины или шимпанзе станут молиться тому же Богу, которому молюсь и я? И если можно инопланетянину, можно дельфину — то почему нельзя роботу?
Не было у меня ответов на эти вопросы, ни по возвращении домой, ни после бессонной ночи.
Утром я пошел в храм. Когда до церкви оставалось метров сорок, я заподозрил неладное: дверь была приоткрыта, а Джексон всегда плотно закрывал ее. Войдя, я сразу понял, что робот даже не приступал к своим утренним обязанностям: пол затоптан, цветы не политы, мусор не вынесен.
Да уж, подумал я, есть у него душа или нет, но своим поведением он все больше напоминает не самого добропорядочного человека. Харви, может, и более примитивная модель, но всегда выполнял повседневную работу, никогда не оказывался не в духе и, уж конечно, не выказывал обиды. Только людям позволена роскошь дурного настроения и скверного поведения.
Потом я увидел, что дверь в кабинет висит на одной петле и разбита в не поддающийся ремонту хлам. Первой пришла мысль об ограблении, и я в панике бросился в кабинет, на мгновение забыв, что красть там совершенно нечего.
И замер на пороге. На полу лежал Джексон. Его металлическое тело покрывали выбоины и царапины, одна нога была выдернута, рука наполовину отпилена, а голова расплющена и искорежена так, что и на голову не походила.
Не надо быть гением, чтобы осмыслить случившееся. Моим прихожанам не понравилась выходка Джексона, еще меньше понравились мои слова, поэтому они решили принять самые надежные меры, чтобы никогда не пришлось делить церковную скамью с роботом. Это были не пришлые чужаки, не пьяные хулиганы. Это
Я опустился на колени возле Джексона. Господи, да его же совершенно испортили! Чем внимательнее я смотрел, тем больше находил вмятин, трещин и царапин. По меньшей мере у одного из атакующих было что-то вроде лома или ледоруба, и он тупо долбил и долбил металлическое тело. Другой притащил циркулярку… Остальные тоже использовали разные инструменты…
Интересно, страдал ли он. Чувствуют ли роботы боль? Думаю, нет. Однако я также не допускал, что они верят в Бога. Так что я могу знать?
Я принялся собирать обломки в одну кучу. Разбросанные куски бывшего разумного существа будто бы оскверняли дом Божий, опошляли святое место. Когда я передвинул остов робота с оставшейся рукой, то увидел единственную фразу, нацарапанную на плитке металлическим пальцем:
Прости их, Отче, ибо не ведают они, что творят.[10]
На следующий день я подал прошение об отставке. По сути, я полностью отказался от своего истинного призвания. Последние восемь лет тружусь плотником. Большого дохода занятие не приносит, но это честный труд, и, согласно Библии, эту профессию выбирали люди и гораздо более достойные. Весь мой штат составляют роботы. Я постоянно общаюсь с ними, но до сих пор ни один из них не заинтересовался ничем, кроме плотничного дела.
Джексона я вернул на робозавод. Не знаю почему. Он определенно заслужил погребения по-христиански, но я не стал его хоронить. Значит ли это, что где-то в глубине сознания я не верю в душу робота? Не знаю. Несомненно одно: мне до сих пор стыдно за себя. Какова бы ни была его вина, он заслуживал лучшего.
Не знаю, что с ним сделали на заводе. Наверное, разобрали на части. Мне его не хватает, и это гораздо большее, чем дискомфорт, который испытываешь, лишившись какого-то бытового устройства. Каждую Пасху я приезжаю на свалку позади робозавода и возлагаю там венок. Я остался вполне религиозным и верю, что Джексон знает об этом, а может, даже благодарит меня. Я действительно думаю, что если буду вести достаточно добропорядочную жизнь, возможно, в ближайшие годы снова увижу его. А когда увижу, то обязательно скажу, что он был прав во всем.
Он простил других. Наверное, простит и меня.
Перевела с английского Татьяна МУРИНА
© Mike Resnick. Article of Faith. 2008. Публикуется с разрешения автора.
Тони Баллантайн
Операционная система «Аристотель»
— Сможешь починить? — спросил я.
Кен созерцал экран с полуулыбкой, в которую его губы складываются всякий раз, как он делает мне одолжение.
— Чинить тут нечего, — фыркнул он. — Ты перестарался, задавая параметры защиты. Небось комп обнаружил в твоей писанине недопустимые выражения.
— Что за намеки?…
Кен хохотнул.
— Не лезь в бутылку. Эта функция добавлена, чтоб закрыть детям доступ ко всякой гадости в Интернете. Конечно, большинство ребятишек легко ее отключит… Не парься. Пять минут, и все в ажуре.
— Замечательно.
Он застучал по клавиатуре, и я перестал для него существовать. Лишь щелканье клавиш нарушало тишину полупустой квартиры. Когда вывозят половину мебели, остается столько места…
В последнее время пустоты, похоже, возникали и в наших с Кеном диалогах. Вот как сейчас.
— Хочешь еще кофе? — нарушил я молчание.
— Да, пожалуйста. — Кен протянул мне кружку в цветочек, которую Дженни, должно быть, проглядела, отделяя свое имущество от моего. — А нельзя капнуть коньячку? — добавил он. — На улице холодно.
Брат откинулся на спинку старого кресла и театрально вздохнул.
— Конечно, — объявил он, — главная закавыка в том, что ты до сих пор сидишь в операционной системе Platonic.
У Кена есть такая манера — забросить в разговоре крючок, устроиться поудобнее и с хитрым видом ждать, пока ты схватишь наживку. Чаще всего я попросту отмахиваюсь, а то и позволяю себе ввернуть что-нибудь едкое, однако (как при общении с налоговиками) вы неизменно вежливы с тем, кто чинит ваш компьютер.
— В операционной системе Platonic? — переспросил я. — Я думал, это обычный Windows, как у всех.
Он рассмеялся.
— Windows, Linux, MacOS… Один черт. Все они воссоздают в твоем компьютере реальность. Неважно, чем ты занят — прогоняешь домашнюю бухгалтерию или играешь в симулятор автогонок, — ты имеешь дело с несовершенной моделью действительности, не более.
Он опять посмотрел на меня: новая короткая многообещающая пауза.
— Хорошо, — сказал я. — Платон считал, что люди познают мир так, как если бы гуртом сидели в пещере, разглядывая пляшущие перед ними на стене тени истинного бытия. По-твоему, и компьютер тоже воспроизводит тени на стене?
— В точку! — Кен достал из кармана и предъявил мне пластмассовую коробочку. — А вот новинка. Опровергает мнение, что компьютер только
Я взял у него коробочку и повертел в руках. Внутри лежал блестящий диск, до половины прикрытый обрывком бумаги с наспех накарябанным:
— И к чему это?… — спросил я.
— Увидишь. — Он нажал кнопку, и из моего компьютера плавно выехал трей DVD-ROM'а.
— Кен, — начал я, — меня вполне устраивает компьютер в его теперешнем виде. Я хочу только писать статьи и составлять планы занятий. И, пожалуй, отслеживать свои расходы…
Но было поздно. Братец уже вставил диск в дисковод, и его пальцы забегали по клавиатуре.
— Ну, — протянул он, — где мой кофе?
Два часа спустя Кен наконец ушел, пригрозив в следующее воскресенье встретиться со мной на обеде у нашей матушки. Я не слишком обольщался. Непременно что-нибудь да стрясется; где-нибудь в пивной Кена возьмет за пуговицу старый знакомый и примется долго и нудно сетовать на превратности судьбы. Либо братец потеряет счет времени, выкачивая из Сети очередную порцию пиратки. Кен давным-давно не показывался за семейным столом… Я глянул через комнату на свою гитару, которая сиротливо пылилась в дальнем углу. Еще дольше Кен не приезжал ко мне в среду вечером порепетировать. Уж и не помню, когда мы в последний раз играли вместе.
Я взялся наводить порядок на кухне. Нужно было писать статью, но, признаться, я откладывал начало работы. Мне не хотелось видеть, что Кен сотворил с моей бедной машиной. Исходящие от брата преобразования, как правило, осложняли, а не упрощали жизнь. Разумеется, все делалось из лучших побуждений, но порой я тосковал по былым дням, по своему старому ПК для работы с текстами, АМСТРАДу, с его зеленым монитором и простыми командами.
Я охнул: привычный светло-синий цвет экрана сменило оранжевое сияние.
Пожалуй, надо все-таки проверить письменные работы к завтрашним урокам.
Оранжевый прямоугольник беззастенчиво пялился на меня.
— Ладненько, — сказал я, усаживаясь перед ним. — Посмотрим, что Кен наворотил на этот раз.
Помимо ярко-рыжего фона, на рабочем столе моего ПК по сути ничего не изменилось. Я кликнул ПУСК и открыл домашнюю бухгалтерию.
Все было точь-в-точь как я оставил. Аккуратные столбцы с помесячной раскладкой доходов и расходов. Кен давно изводил меня, требуя перейти на программу Money Management, которую он установил, но я предпочитал эту. Понятную. Управляемую. Где я мог выловить ошибки. Вроде такой.
Я копил на машину и ежемесячно переводил на сберегательный счет, сколько удавалось. В прошлый раз я неверно впечатал цифры. £10 вместо £100. Ничего страшного! Я щелкнул по нужной ячейке и внес изменение. На экране выскочило сообщение об ошибке.
Сбой реальности. £10 не равно £100.
— Да знаю, знаю, — пробормотал я. — Виноват.
Я вновь попробовал исправить сумму… и получил прежнее уведомление.
— Чертов Кен.
Я взял пластмассовую коробочку из-под диска — она по-прежнему лежала у клавиатуры — и прочел каракули на вкладыше: «Операционная система «Аристотель». Разумеется, это и был ключ к разгадке.
— Давай, Джон, — велел я себе. — Шевели извилинами. Кен сказал: это тебе не «Платоник». Не моделирует действительность…
Если подумать, определенный смысл тут был. Аристотель полагал, что Платон заблуждается. Действительность не есть нечто существующее у нас «за спиной», предстающее единственно в виде теней и постигаемое исключительно умом. Аристотель твердо верил: мы познаем мир посредством чувственного восприятия.
А из чего складывается чувственное восприятие у компьютера? Ввод данных. Нажатие клавиш и щелчки мыши. Побайтная загрузка в память оцифрованных звуков и изображений. Клавиатура доложила, что объем сбережений в этом месяце составил десять фунтов, — значит, десять. Позднее клавиатура объявила «100 фунтов», и компьютер пожелал выяснить, что же правильно. Обнаружив в бумажнике сотню хрустящими банкнотами, хотя пару минут назад там лежала одинокая десятка, я тоже наверняка захотел бы докопаться до причины подобных перемен.
Я уставился на экран. Почему компьютер так себя ведет? Хорошо, не беда. Я впечатал в ячейку под £10 еще £90. Оп-ля! Теперь на моем накопительном счету числилось 100 фунтов.
Вот бы загладить жизненные промахи было так же легко…
Со временем мне понравился «Аристотель». Когда я писал длинные статьи, он проявлял инициативу. Я привык полагаться на маленькие послания, возникавшие на экране по мере того, как отрывок текста обретал завершенность.
Дж. Дэвис не мог опубликовать «Введение в экзистенциализм» в 1982 и 1984.
Поделиться книгой: