Краткое содержание произведений русской литературы XIX века

Рассказчик вспоминает свои Выселки, которые еще со времени его дедушки были известны в округе как богатая деревня. Старики и ста­рухи жили там подолгу – первый признак благополучия. Дома в Вы­селках были кирпичные, крепкие. Средняя дворянская жизнь имела много общего с богатой мужицкой. Вспоминается ему тетка его Анна Герасимовна, ее усадьба – небольшая, но прочная, старая, окружен­ная столетними деревьями. Сад у тетки славился своими яблонями, соловьями и горлинками, а дом – крышей: соломенная крыша его была необыкновенно толстой и высокой, почерневшей и затвердев­шей от времени. В доме прежде всего чувствовался запах яблок, а потом уже другие запахи: старой мебели красного дерева, сушеного липового цвета.

Вспоминается рассказчику его покойный шурин Арсений Семеныч, помещик-охотник, в большом доме которого собиралось множе­ство народу, все сытно обедали, а затем отправлялись на охоту. На дворе трубит рог, завывают на разные голоса собаки, любимец хозяи­на, черный борзой, влезает на стол и пожирает с блюда остатки зайца под соусом. Автор вспоминает себя верхом на злом, сильном и призе­мистом «киргизе»: деревья мелькают перед глазами, вдали слышны крики охотников, лай собак. Из оврагов пахнет грибной сыростью и мокрой древесной корой. Темнеет, вся ватага охотников вваливается в усадьбу какого-нибудь почти незнакомого холостяка охотника и, случается, живет у него по нескольку дней. После целого дня, прове­денного на охоте, тепло людного дома особенно приятно. Когда же случалось проспать на следующее утро охоту, можно было весь день провести в хозяйской библиотеке, листая старинные журналы и книги, разглядывая заметки на их полях. Со стен смотрят фамильные портреты, перед глазами встает старинная мечтательная жизнь, с грустью вспоминается бабушка,

Но перемерли старики в Выселках, умерла Анна Герасимовна, за­стрелился Арсений Семеныч. Наступает царство мелкопоместных дворян, обедневших до нищенства. Но хороша и эта мелкопоместная жизнь! Рассказчику случалось гостить у соседа. Встает он рано, велит ставить самовар и, надев сапоги, выходит на крыльцо, где его окружа­ют гончие. Славный будет денек для охоты! Только по чернотропу с гончими не охотятся, эх, кабы борзые! Но борзых у него нет... Одна­ко с наступлением зимы опять, как в прежние времена, съезжаются мелкопоместные друг к Другу, пьют на последние деньги, по целым дням пропадают в снежных полях. А вечером на каком-нибудь глу­хом хуторе далеко светятся в темноте окна флигеля: там горят свечи, плавают клубы дыма, там играют на гитаре, поют...

Деревня – Повесть (1910)

Россия. Конец XIX – нач. XX в. Братья Красовы, Тихон и Кузьма, ро­дились в небольшой деревне Дурновка. В молодости они вместе зани­мались мелкой торговлей, потом рассорились, и дороги их разошлись. Кузьма пошел работать по найму. Тихон снял постоялый дворишко, открыл кабак и лавочку, начал скупать у помещиков хлеб на корню, приобретать за бесценок землю и, став довольно состоятельным хозяином, купил даже барскую усадьбу у обнищавшего потомка прежних владельцев. Но все это не принесло ему радости: жена рожала только мертвых девочек, и некому было оставить все, что нажил. Никакого уте­шения в темной, грязной деревенской жизни, кроме трактира, Тихон не находил. Стал попивать. К пятидесяти годам он понял, что из пробе­жавших лет и вспомнить нечего, что нет ни одного близкого человека и сам он всем чужой. Тогда решил Тихон помириться с братом.

Кузьма по характеру был совсем другим человеком. С детства он мечтал учиться. Сосед выучил его грамоте, базарный «вольнодумец», старик гармонист, снабжал книжками и приобщил к спорам о лите­ратуре. Кузьме хотелось описать свою жизнь во всей ее нищите и страшной обыденности. Он пытался сочинить рассказ, потом принял­ся за стихи и даже издал книжку немудреных виршей, но сам пони­мал все несовершенство своих творений. Да и доходов это дело не приносило, а кусок хлеба даром не давался. Много лет прошло в по­исках работы, часто бесплодных. Насмотревшись в своих странствиях на человеческую жестокость и равнодушие, он запил, стал опускаться все ниже и пришел к мысли, что надо либо уйти в монастырь, либо покончить с собой.

Тут и отыскал его Тихон, предложивший брату взять на себя уп­равление усадьбой. Вроде бы нашлось спокойное место, Поселившись в Дурновке, Кузьма повеселел. Ночью он ходил с колотушкой – ка­раулил усадьбу, днем читал газеты и в старой конторской книге делал заметки о том, что видел и слышал вокруг. Но постепенно стала одо­левать его тоска: поговорить было не с кем. Тихон появлялся редко, толковал только о хозяйстве, о подлости и злобе мужиков и о необхо­димости продать имение. Кухарка Авдотья, единственное живое су­щество в доме, всегда молчала, а когда Кузьма тяжело заболел, предоставив его самому себе, без всякого сочувствия ушла ночевать в людскую.

С трудом оправился Кузьма от болезни и поехал к брату. Тихон встретил гостя приветливо, но взаимопонимания между ними так и не было. Кузьме хотелось поделиться вычитанным из газет, а Тихона это не интересовало. Уже давно он был одержим мыслью устроить свадьбу Авдотьи с одним из деревенских парней. Когда-то он согре­шил с ней ради своего неукротимого желания обрести ребенка – хотя бы и незаконного. Мечта не осуществилась, а женщину опозори­ли на всю деревню. Теперь Тихон, который и в церковь-то редко ходил, решил оправдаться перед Богом. Он просил брата взять на себя хлопоты по этому делу. Кузьма воспротивился затее: ему было жаль несчастную Авдотью, в женихи которой Тихон определил насто­ящего «живореза», который избивал собственного отца, к хозяйствусклонности не имел и соблазнился лишь обещанным приданым. Тихон стоял на своем, Авдотья безропотно покорилась незавидной участи, и Кузьма был вынужден уступить брату.

Свадьбу сыграли заведенным порядком. Невеста горько рыдала, Кузьма со слезами ее благословил, гости пили водку и пели песни. Неуемная февральская вьюга сопровождала свадебный поезд под уны­лый перезвон бубенцов.

Господин из Сан-Франциско – Рассказ (1915)

Господин из Сан-Франциско, который в рассказе ни разу не назван по имени, так как, замечает автор, имени его не запомнил никто ни в Неаполе, ни на Капри, направляется с женой и дочерью в Старый Свет на целых два года с тем, чтобы развлекаться и путешествовать. Он много работал и теперь достаточно богат, чтобы позволить себе такой отдых.

В конце ноября знаменитая «Атлантида», похожая на огромный отель со всеми удобствами, отправляется в плавание. Жизнь на паро­ходе идет размеренно: рано встают, пьют кофе, какао, шоколад, при­нимают ванны, делают гимнастику, гуляют по палубам для воз­буждения аппетита; затем – идут к первому завтраку; после завтрака читают газеты и спокойно ждут второго завтрака; следующие два часа посвящаются отдыху – все палубы заставлены длинными камышовы­ми креслами, на которых, укрытые пледами, лежат путешественники, глядя в облачное небо; затем – чай с печеньем, а вечером – то, что составляет главнейшую цель всего этого существования, – обед.

Прекрасный оркестр изысканно и неустанно играет в огромной зале, за стенами которой с гулом ходят волны страшного океана, но о нем не думают декольтированные дамы и мужчины во фраках и смо­кингах. После обеда в бальной зале начинаются танцы, мужчины в баре курят сигары, пьют ликеры, и им прислуживают негры в крас­ных камзолах.

Наконец пароход приходит в Неаполь, семья господина из Сан-Франциско останавливается в дорогом отеле, и здесь их жизнь тоже течет по заведенному порядку: рано утром – завтрак, после – посе­щение музеев и соборов, второй завтрак, чай, потом – приготовле­ние к обеду и вечером – обильный обед. Однако декабрь в Неаполевыдался в этом году неудачный: ветер, дождь, на улицах грязь. И семья господина из Сан-Франциско решает отправиться на остров Капри, где, как все их уверяют, тепло, солнечно и цветут лимоны.

Маленький пароходик, переваливаясь на волнах с боку на бок, перевозит господина из Сан-Франциско с семьей, тяжко страдающих от морской болезни, на Капри. фуникулер доставляет их в маленький каменный городок на вершине горы, они располагаются в отеле, где все их радушно встречают, и готовятся к обеду, уже вполне оправив­шись от морской болезни. Одевшись раньше жены и дочери, госпо­дин из Сан-Франциско направляется в уютную, тихую читальню отеля, раскрывает газету – и вдруг строчки вспыхивают перед его глазами, пенсне слетает с носа, и тело его, извиваясь, сползает на пол, Присутствовавший при этом другой постоялец отеля с криком вбега­ет в столовую, все вскакивают с мест, хозяин пытается успокоить гос­тей, но вечер уже непоправимо испорчен.

Господина из Сан-Франциско переносят в самый маленький и плохой номер; жена, дочь, прислуга стоят и глядят на него, и вот то, чего они ждали и боялись, совершилось, – он умирает. Жена госпо­дина из Сан-Франциско просит хозяина разрешить перенести тело в их апартаменты, но хозяин отказывает: он слишком ценит эти номе­ра, а туристы начали бы их избегать, так как о случившемся тут же стало бы известно всему Капри. Гроба здесь тоже нельзя достать – хозяин может предложить длинный ящик из-под бутылок с содовой водой.

На рассвете извозчик везет тело господина из Сан-Франциско на пристань, пароходик перевозит его через Неаполитанский залив, и та же «Атлантида», на которой он с почетом прибыл в Старый Свет, те­перь везет его, мертвого, в просмоленном гробу, скрытого от живых глубоко внизу, в черном трюме. Между тем на палубах продолжается та же жизнь, что и прежде, так же все завтракают и обедают, и все так же страшен волнующийся за стеклами иллюминаторов океан.

Легкое дыхание – Рассказ (1916)

Экспозиция рассказа – описание могилы главной героини. Далее следует изложение ее истории. Оля Мещерская – благополучная, способная и шаловливая гимназистка, безразличная к наставлениямклассной дамы. В пятнадцать лет она была признанной красавицей, имела больше всех поклонников, лучше всех танцевала на балах и бе­гала на коньках. Ходили слухи, что один из влюбленных в нее гимна­зистов покушался на самоубийство из-за ее ветрености.

В последнюю зиму своей жизни Оля Мещерская «совсем сошла с ума от веселья». Ее поведение заставляет начальницу сделать очеред­ное замечание, упрекнув ее, среди прочего, в том, что она одевается и ведет себя не как девочка, но как женщина. На этом месте Мещер­ская ее перебивает спокойным сообщением, что она – женщина и повинен в этом друг и сосед ее отца, брат начальницы Алексей Ми­хайлович Малютин.

Спустя месяц после этого разговора некрасивый казачий офицер застрелил Мещерскую на платформе вокзала среди большой толпы народа. Судебному приставу он объявил, что Мещерская была с ним близка и поклялась быть его женой. В этот день, провожая его на вокзал, она сказала, что никогда не любила его, и предложила про­честь страничку из своего дневника, где описывалось, как ее совратил Малютин.

Из дневника следовало, что это случилось, когда Малютин приехал в гости к Мещерским и застал дома одну Олю. Описываются ее по­пытки занять гостя, их прогулка по саду; принадлежащее Малютину сравнение их с Фаустом и Маргаритой. После чая она сделала вид, что нездорова, и прилегла на тахту, а Малютин пересел к ней, сначала целовал ей руку, затем поцеловал в губы. Дальше Мещерская написа­ла, что после того, что случилось потом, она чувствует к Малютину такое отвращение, что не в силах это пережить.

Действие заканчивается на кладбище, куда каждое воскресенье на могилу Оли Мещерской приходит ее классная дама, живущая в иллю­зорном мире, заменяющем ей реальность. Предметом предыдущих ее фантазий был брат, бедный и ничем не примечательный прапорщик, будущность которого ей представлялась блестящей. После гибели брата его место в ее сознании занимает Оля Мещерская. Она ходит на ее могилу каждый праздник, часами не спускает глаз с дубового креста, вспоминает бледное личико в гробу среди цветов и однажды подслушанные слова, которые Оля говорила своей любимой подруге. Она прочла в одной книге, какая красота должна быть у женщи­ны, – черные глаза, черные ресницы, длиннее обычного руки, но главное – легкое дыхание, и ведь у нее (у Оли) оно есть: «...ты по­слушай, как я вздыхаю, – ведь правда есть?»

Жизнь Арсеньева ЮНОСТЬ – Роман (1927—1933, опубл. поля. 1952)

Алексей Арсеньев родился в 70-х гг. XIX в. в средней полосе России, в отцовской усадьбе, на хуторе Каменка. Детские годы его прошли в тишине неброской русской природы. Бескрайние поля с ароматами трав и цветов летом, необозримые снежные просторы зимой рождали обостренное чувство красоты, формировавшее его внутренний мир и сохранившееся на всю жизнь. Часами он мог наблюдать за движени­ем облаков в высоком небе, за работой жука, запутавшегося в хлеб­ных колосьях, за игрой солнечных лучей на паркете гостиной. Аюди вошли в круг его внимания постепенно. Особое место среди них за­нимала мать: он чувствовал свою «нераздельность» с нею. Отец при­влекал жизнелюбием, веселым нравом, широтой натуры и еще своим славным прошлым (он участвовал в Крымской войне). Братья были старше, и в детских забавах подругой мальчика стала младшая сестра Оля. Вместе они обследовали тайные уголки сада, огород, усадебные постройки – всюду была своя прелесть.

Потом в доме появился человек по фамилии Баскаков, ставший пер­вым учителем Алеши. Никакого педагогического опыта у него не было, и, быстро выучив мальчика писать, читать и даже французскому языку, к наукам по-настоящему он ученика не приобщил. Его воздействие было в другом – в романтическом отношении к истории и литературе, в поклонении Пушкину и Лермонтову, завладевшим на– всегда душой Алеши. Все приобретенное в общении с Баскаковым дало толчок вооб­ражению и поэтическому восприятию жизни. Эти беспечные дни кон­чились, когда настало время поступать в гимназию. Родители отвезли сына в город и поселили у мещанина Ростовцева. Обстановка была убо­гой, среда совершенно чужой. Уроки в гимназии велись казенно, среди преподавателей не нашлось людей сколько-нибудь интересных. Все гим­назические годы Алеша жил только мечтой о каникулах, о поездке к родным – теперь уже в Батурино, имение умершей бабушки, посколь­ку Каменку отец, стесненный в средствах, продал.

Когда Алеша перешел в 4-й класс, случилось несчастье: был аресто­ван за причастность к «социалистам» брат Георгий. Он долго жил под чужим именем, скрывался, а потом приехал в Батурине, где его по доносу приказчика одного из соседей и взяли жандармы. Это событие стало большим потрясением для Алеши. Через год он бросил гимна­зию и возвратился под родительский кров. Отец сначала бранился, но потом решил, что призвание сына не служба и не хозяйство (темболее что хозяйство приходило в полный упадок), а «поэзия души и жизни» и что, может быть, из него выйдет новый Пушкин или Лер­монтов. Сам Алеша мечтал посвятить себя «словесному творчеству». Развитию его очень способствовали долгие разговоры с Георгием, ко­торого освободили из тюрьмы и выслали в Батурине под надзор поли­ции. Из подростка Алексей превращался в юношу, он возмужал телесно и духовно, ощущал в себе крепнущие силы и радость бытия, много читал, размышлял о жизни и смерти, бродил по окрестностям, бывал в соседних усадьбах.

Вскоре он пережил первую влюбленность, встретив в доме одного из родственников гостившую там молоденькую девушку Анхен, разлу­ку с которой пережил как истинное горе, из-за чего даже полученный в день ее отъезда петербургский журнал с публикацией его стихов не принес настоящей радости. Но потом последовали легкие увлечения барышнями, приезжавшими в соседние имения, а затем и связь с за­мужней женщиной, которая служила горничной в усадьбе брата Ни­колая. Это «помешательство», как называл свою страсть Алексей, кончилось благодаря тому, что Николай в конце концов рассчитал ви­новницу неблаговидной истории.

В Алексее все более ощутимо созревало желание покинуть почти разоренное родное гнездо и начать самостоятельную жизнь. Георгий к этому времени перебрался в ларьков, и младший брат решил по­ехать туда же. С первого дня на него обрушилось множество новых знакомств и впечатлений. Окружение Георгия резко отличалось от де­ревенского. Многие из входивших в него людей прошли через студен­ческие кружки и движения, побывали в тюрьмах и ссылках. При встречах кипели разговоры о насущных вопросах русской жизни, по­рицался образ правления и сами правители, провозглашалась необхо­димость борьбы за конституцию и республику, обсуждались полити­ческие позиции литературных кумиров – Короленко, Чехова, Толсто­го. Эти застольные беседы и споры подогревали в Алексее желание писать, но вместе с тем мучила неспособность к его практическому воплощению.

Смутное душевное неустройство побуждало к каким-нибудь пере­менам. Он решил повидать новые места, отправился в Крым, был в Севастополе, на берегах Донца и, решив уже вернуться в Батурино, по пути заехал в Орел, чтобы взглянуть на «город Лескова и Тургене­ва». Там он разыскал редакцию «Голоса», где еще раньше задумывал найти работу, познакомился с редактором Надеждой Авиловой и по­лучил предложение сотрудничать в издании. Поговорив о делах, Ави­лова пригласила его в столовую, принимала по-домашнему и представила гостю свою кузину Лику. Все было неожиданно и приятно, однако он даже предположить не мог, какую важную роль пред­назначила судьба этому случайному знакомству.

Сначала были просто веселые разговоры и прогулки, доставлявшие удовольствие, но постепенно симпатия к Лике превращалась в более сильное чувство. Захваченный им, Алексей постоянно метался между Батурином и Орлом, забросил занятия и жил только встречами с де­вушкой, она то приближала его к себе, то отталкивала, то снова вы­зывала на свидание. Отношения их не могли остаться незаме­ченными. В один прекрасный день отец Лики пригласил Алексея к себе и довольно дружелюбную беседу завершил решительным несо­гласием на брак с дочерью, объяснив, что не желает видеть их обоих прозябающими в нужде, ибо понял, сколь неопределенно положение молодого человека.

Узнав об этом, Лика сказала, что никогда не пойдет против отцов­ской воли. Тем не менее ничего не изменилось. Напротив, произошло окончательное сближение. Алексей переехал в Орел под предлогом работы в «Голосе» и жил в гостинице, Лика поселилась у Авиловой под предлогом занятий музыкой. Но понемногу начало сказываться различие натур: ему хотелось делиться своими воспоминаниями о поэтическом детстве, наблюдениями над жизнью, литературными пристрастиями, а ей все это было чуждо. Он ревновал ее к кавалерам на городских балах, к партнерам в любительских спектаклях. Возни­кало непонимание друг друга.

Однажды отец Лики приехал в Орел в сопровождении богатого молодого кожевника Богомолова, которого представил как претенден­та на руку и сердце дочери. Лика проводила все время с ними. Алек­сей перестал с ней разговаривать. Кончилось тем, что она отказала Богомолову, но все-таки покинула Орел вместе с отцом. Алексей тер­зался разлукой, не зная, как и зачем теперь жить. Он продолжал ра­ботать в «Голосе», опять стал писать и печатать написанное, но томился убожеством орловской жизни и вновь решил пуститься в странствия. Сменив несколько городов, нигде не оставаясь надолго, он наконец не выдержал и послал Лике телеграмму: «Буду послеза­втра». Они снова встретились. Существование порознь для обоих ока­залось невыносимым.

Началась совместная жизнь в небольшом городке, куда переселил­ся Георгий. Оба работали в управе по земской статистике, постоянно были вместе, посетили Батурине. Родные отнеслись к Лике с сердеч­ной теплотой. Все как будто наладилось. Но постепенно сменились роли: теперь Лика жила только своим чувством к Алексею, а он уже не мог жить только ею. Он уезжал в командировки, встречался с разными людьми, упивался ощущением свободы, вступал даже в случай­ные связи с женщинами, хотя все так же не мыслил себя без Лики. Она видела перемены, изнывала в одиночестве, ревновала, была ос­корблена его равнодушием к ее мечте о венчании и нормальной семье, а в ответ на уверения Алексея в неизменности его чувств как-то сказала, что, по-видимому, она для него нечто вроде воздуха, без которого жизни нет, но которого не замечаешь. Совсем отрешиться от себя и жить лишь тем, чем живет он, Лика не смогла и, в отчая­нии написав прощальную записку, уехала из Орла.

Письма и телеграммы Алексея оставались без ответа, пока отец Лики не сообщил, что она запретила открывать кому-либо свое убе­жище. Алексей едва не застрелился, бросил службу, нигде не показы­вался. Попытка увидеться с ее отцом успеха не имела: его просто не приняли. Он вернулся в Батурине, а через несколько месяцев узнал, что Аика приехала домой с воспалением легких и очень скоро умерла. Это по ее желанию Алексею не сообщали о ее смерти.

Ему было всего двадцать лет. Еще многое предстояло пережить, но время не стерло из памяти эту любовь – она так и осталась для него самым значительным событием жизни.

Леонид Николаевич Андреев 1871-1919

Жизнь Василия Фивейского – Рассказ (1903)

Как муравей – песчинка к песчинке – строил отец Василий свою жизнь: женился, стал священником, произвел на свет сына и дочь. Через семь лет жизнь рассыпалась в прах. Утонул в реке его сын, жена с горя стала пить. Покоя не находит отец Василий и в храме – люди его сторонятся, староста открыто презирает. Даже на именины к нему приходит только причт, почтенные односельчане не удостаива­ют батюшку внимания. По ночам пьяная жена требует от него ласк, хрипло моля: «Отдай сына, поп! Отдай, проклятый!» И страсть ее по­беждает целомудренного мужа.

Рождается мальчик, в память покойного брата нарекают его Васи­лием. Вскоре становится ясно, что ребенок – идиот; еще нестерпи­мее делается жизнь. Прежде отцу Василию казалось: земля кро­хотная, а на ней он один, огромный. Теперь эта земля вдруг населя­ется людьми, все они идут к нему на исповедь, а он, безжалостно и бесстыдно требуя от каждого правды, со сдержанным гневом повто­ряет: «Что я могу сделать? Что я – Бог? Его проси!» Он позвал к себе горе – и горе идет и идет со всей земли, и он бессилен умень­шить земное горе, а только повторяет: «Его проси!» – уже сомнева­ясь в желании Бога облегчить людское страдание.

Как-то Великим постом исповедуется ему нищий калека. Страшное признание делает он: десят лет назад изнасиловал в лесу девочку, задушил ее и закопал. Многим священникам сообщал злодей свою тайну – и никто ему не верил; он и сам стал думать, что это – злая сказка, и, рассказывая ее в следующий раз, придумывал новые по­дробности, менял облик бедной жертвы. Отец Василий – первый, кто верит услышанному, словно сам совершил злодеяние. Упав на ко­лени перед убийцей, священник кричит: «На земле ад, на небе ад! Где же рай? Ты человек или червь? Где твой Бог, зачем оставил тебя? Не верь в ад, не бойся! Ада не будет! Ты окажешься в раю, с правед­ными, со святыми, выше всех – это я тебе говорю!..»

В ту ночь, накануне Страстной пятницы, отец Василий признается жене, что не может идти в церковь. Он решает пережить как-то лето, а осенью снять с себя сан и уехать с семьей куда глаза глядят, далеко-далеко...

Это решение вносит в дом покой. Три месяца отдыхает душа. А в конце июля, когда отец Василий был на сенокосе, в доме его вспыхи­вает пожар и заживо сгорает жена.

Он долго бродил по саду старого дьякона, служащего с ним и при­ютившего с дочерью и сыном после пожара. И чудны мысли отца Ва­силия: пожар – не был ли таким же огненным столпом, как тот, что евреям указывал путь в пустыне? Всю его жизнь Бог решил обратить в пустыню – не для того ли, чтобы он, Василий Фивейский, не блуж­дал более по старым, изъезженным путям?..

И впервые за долгие годы, склонив смиренно голову, он произно­сит в то утро: «Да будет святая воля Твоя!» – и люди, увидевшие его в то утро в саду, встречают незнакомого, совсем нового, как из друго­го мира, человека, спрашивающего их с улыбкою: «Что вы так на меня смотрите? Разве я – чудо?»

Отец Василий отправляет дочь в город к сестре, строит новый дом, где живет вдвоем с сыном, читая ему вслух Евангелие и сам будто впервые слушая об исцелении слепого, о воскрешении Лазаря. В церкви он теперь служит ежедневно (а прежде – лишь по празд­никам); наложил на себя монашеские обеты, строгий пост. И это новое его житие еще больше настораживает односельчан. Когда поги­бает мужик Семен Мосягин, определенный отцом Василием в работ­ники к церковному старосте, все сходятся на том, что виноват – поп.

Староста входит к отцу Василию в алтарь и впрямую заявляет: «уходи отс. От тебя здесь одни несчастья. Курица и та без причин околеть не смеет, а от тебя гибнут люди». И тогда отец Василий, всю жизнь боявшийся старосту, первый снимавший шляпу при встрече с ним, изгоняет его из храма, как библейский пророк, с гневом и пла­менем во взоре...

Отпевание Семена совершается в Духов день. По храму – запах тления, за окнами темно, как ночью. Тревога пробегает по толпе мо­лящихся. И разражается гроза: прервав чтение поминальных молитв, отец Василий хохочет беззвучно и торжествующе, как Моисей, узрев­ший Бога, и, подойдя ко гробу, где лежит безобразное, распухшее тело, зычно возглашает: «Тебе говорю – встань!»

Не слушается его мертвец, не открывает глаз, не восстает из гроба. «Не хочешь?» – отец Василий трясет гроб, выталкивает из него мертвеца. Народ в страхе выбегает из храма, полагая, что в ти­хого и нелепого их пастыря вселились бесы. А он продолжает взывать к покойнику; но скорее стены рухнут, чем послушается его мертвец... Да он и не с мертвецом ведет поединок – сражается с Богом, в ко­торого уверовал беспредельно и потому вправе требовать чуда!

Охваченный яростью, отец Василий выбегает из церкви и мчит через село, в чисто поле, где оплакивал не раз свою горькую судьбу, свою испепеленную жизнь. Там, среди поля, и найдут его назавтра мужики – распластанного в такой позе, будто и мертвый он продол­жал бег...

Рассказ о семи повешенных – (1906)

Старый, тучный, измученный болезнями человек сидит в чужом доме, в чужой спальне, в чужом кресле и с недоумением рассматривает свое тело, прислушивается к своим чувствам, силится и не может вполне осилить мыслей в своей голове: «Дураки! Они думают, что, со­общив мне о готовящемся на меня покушении, назвав мне час, когда меня должно было на куски разорвать бомбой, они избавили меня отстраха смерти! Они, дураки, думают, будто спасли меня, тайком при­везя меня и мою семью в этот чужой дом, где я спасен, где я в без­опасности и покое! Не смерть страшна, а знание ее. Если бы кто наверное знал день и час, когда должен умереть, он не смог бы с этим знанием жить. А они мне говорят: „В час дня, ваше превосхо­дительство!..“

Министр, на которого революционеры готовили покушение, заду­мывается в ту ночь, которая могла стать его последней ночью, о бла­женстве неведения конца, словно кто-то сказал ему, что он не умрет никогда.

Злоумышленники, задержанные в установленное по доносу время с бомбами, адскими машинами и револьверами у подъезда дома ми­нистра, проводят последние ночи и дни перед повешением, к которо­му их наскоро приговорят, в размышлениях столь же мучительных.

Как это может быть, что они, молодые, сильные, здоровые, – умрут? Да и смерть ли это? «Разве я ее, дьявола, боюсь? – думает о смерти один из пятерых бомбометателей, Сергей Головин. – Это мне жизни жалко! Великолепная вещь, что бы ни говорили пессимис­ты. А что, если пессимиста повесить? И зачем у меня борода вырос­ла? Не росла, не росла, а то вдруг выросла – зачем?..»

Кроме Сергея, сына отставного полковника (отец при последнем свидании пожелал ему встретить смерть, как офицер на поле брани), в тюремной камере еще четверо. Сын купца Вася Каширин, все силы отдающий тому, чтобы не показать сокрушающий его ужас смерти палачам. Неизвестный по кличке Вернер, которого считали зачинщи­ком, у которого свое умственное суждение о смерти: совсем неважно, убил ты или не убил, но, когда тебя убивают, убивают тысячи – тебя одного, убивают из страха, значит, ты победил и смерти для тебя больше нет. Неизвестная по кличке Муся, похожая на мальчика-под­ростка, тоненькая и бледная, готовая в час казни вступить в ряды тех светлых, святых, лучших, что извека идут через пытки и казни к вы­сокому небу. Если бы ей показали после смерти ее тело, она посмот­рела бы на него и сказала: «Это не я», и отступили бы палачи, ученые и философы с содроганием, говоря: «Не касайтесь этого места. Оно – свято!» Последняя среди приговоренных к повешению – Таня Ковальчук, казавшаяся матерью своим единомышленникам, так заботливы и любовны были ее взгляд, улыбка, страхи за них. На суд и на приговор она не обратила никакого внимания, о себе совсем забы­ла и думала только о других.

С пятерыми «политическими» ждут повешения на одной перекла­дине эстонец Янсон, еле говорящий по-русски батрак, осужденный заубийство хозяина и покушение на изнасилование хозяйки (сделал он все это сдуру, услыхав, что похожее случилось на соседней ферме), и Михаил Голубец по кличке Цыганок, последним в ряду злодеяний ко­торого было убийство и ограбление трех человек, а темное про­шлое – уходило в загадочную глубину. Сам себя Миша с полной откровенностью именует разбойником, бравирует и тем, что совер­шил, и тем, что теперь его ожидает. Янсон, напротив, парализован и содеянным, и приговором суда и повторяет всем одно и то же, вкла­дывая в одну фразу все, чего не может выразить: «Меня не надо ве­шать».

Текут часы и дни. До момента, когда их соберут вместе и затем вместе повезут за город, в мартовский лес – вешать, осужденные по-одиночке осиливают мысль, кажущуюся дикой, нелепой, невероятной каждому по-своему. Механический человек Вернер, относившийся к жизни как к сложной шахматной задачке, мигом исцелится от пре­зрения к людям, отвращения даже к их облику: он как бы на воз­душном шаре поднимется над миром – и умилится, до чего же этот мир прекрасен. Муся мечтает об одном: чтобы люди, в чью доброту она верит, не жалели ее и не объявляли героиней. Она думает о това­рищах своих, с которыми суждено умереть, как о друзьях, в чей дом войдет с приветом на смеющихся устах. Сережа изнуряет свое тело гимнастикой немецкого доктора Мюллера, побеждая страх острым чувством жизни в молодом гибком теле. Вася Каширин близок к по­мешательству, все люди кажутся ему куклами, и, как утопающий за соломинку, хватается он за всплывшие в памяти откуда-то из раннего детства слова: «Всех скорбящих радость», выговаривает их умильно... но умиление разом испаряется, едва он вспоминает свечи, попа в рясе, иконы и ненавистного отца, бьющего в церкви поклоны. И ему становится еще страшнее. Янсон превращается в слабое и тупое жи­вотное. И только Цыганок до самого последнего шага к виселице ку­ражится и зубоскалит. Он испытал ужас, только когда увидел, что всех на смерть ведут парами, а его повесят одного. И тогда Танечка Ковальчук уступает ему место в паре с Мусей, и Цыганок ведет ее под руку, остерегая и нащупывая дорогу к смерти, как должен вести мужчина женщину.

Восходит солнце. Складывают в ящик трупы. Так же мягок и пахуч весенний снег, в котором чернеет потерянная Сергеем стоптан­ная калоша.

Иуда Искариот – Рассказ (1907)

Среди учеников Христа, таких открытых, понятных с первого взгляда, Иуда из Кариота выделяется не только дурной славой, но и двойст­венностью облика: лицо его как будто сшито из двух половинок. Одна сторона лица – беспрерывно подвижная, усеянная морщинами, с черным острым глазом, другая – мертвенно гладкая и кажущаяся несоразмерно большой от широко открытого, незрячего, затянутого бельмом ока.

Когда он появился, никто из апостолов не заметил. Что заставило Иисуса приблизить его к себе и что влечет к Учителю этого Иуду – также вопросы без ответов. Петр, Иоанн, Фома смотрят – и не в силах постичь эту близость красоты и безобразия, кротости и поро­ка – близость восседающих рядом за столом Христа и Иуды.

Много раз спрашивали апостолы Иуду о том, что понуждает его совершать худые поступки, тот с усмешкой ответствует: каждый чело­век хоть однажды согрешил. Слова Иуды почти похожи на то, что го­ворит им Христос: никто никого не вправе осуждать. И верные Учителю апостолы смиряют свой гнев на Иуду: «Это ничего, что ты столь безобразен. В наши рыбацкие сети попадаются и не такие уро­дины!»

«Скажи, Иуда, а твой отец был хорошим человеком?» – «А кто был мой отец? Тот, кто сек меня розгой? Или дьявол, козел, петух? Разве может Иуда знать всех, с кем делила ложе его мать?»

Ответ Иуды потрясает апостолов: кто ославливает своих родите­лей, обречен погибели! «Скажи, а мы – хорошие люди?» – «Ах, ис­кушают бедного Иуду, обижают Иуду!» – кривляется рыжий человек из Кариота.

В одном селении их обвиняют в краже козленка, зная, что с ними ходит Иуда. В другой деревне после проповеди Христа хотели побить Его и учеников камнями; Иуда бросился на толпу, крича, что Учитель вовсе не одержим бесом, что Он – просто обманщик, любящий деньги, такой же, как и он, Иуда, – и толпа смирилась: «Недостой­ны эти пришельцы умереть от руки честного!»

Иисус покидает селение в гневе, удаляясь от него большими шага­ми; ученики шествуют за Ним на почтительном расстоянии, кляня Иуду. «Теперь я верю, что твой отец дьявол?», – бросает ему в лицо Фома. Глупцы! Он им спас жизнь, а они еще раз его не оценили...

Как-то на привале апостолы вздумали развлечься: мерясь силою, они поднимают с земли камни – кто больший? – и швыряют впропасть. Иуда поднимает самый тяжелый обломок скалы. Лицо его сияет торжеством: теперь всем ясно, что он, Иуда, – самый силь­ный, самый прекрасный, лучший из двенадцати. «Господи, – молит Христа Петр, – я не хочу, чтобы сильнейшим был Иуда. Помоги мне его одолеть!» – «А кто поможет Искариоту?» – с печалью от­ветствует Иисус.

Иуда, назначенный Христом хранить все их сбережения, утаивает несколько монет – это открывается. Ученики в негодовании. Иуда приведен к Христу – и Тот вновь вступается за него: «Никто не дол­жен считать, сколько денег присвоил наш брат. Такие упреки обижа­ют его». Вечером за ужином Иуда весел, но радует его не столько примирение с апостолами, сколько то, что Учитель опять выделил его из общего ряда: «Как же не быть веселым человеку, которого сегодня столько целовали за кражу? Если б я не украл – разве узнал бы Иоанн, что такое любовь к ближнему? Разве не весело быть крюком, на котором один развешивает для просушки отсыревшую доброде­тель, а другой – ум, потраченный молью?»

Приближаются скорбные последние дни Христа. Петр и Иоанн ведут спор, кто из них более достоин в Царствии Небесном сидеть одесную Учителя – хитрый Иуда каждому указывает на его первен­ство. А потом на вопрос, как он все-таки думает по совести, с гордос­тью отвечает: «Конечно, я!» Наутро он идет к первосвященнику Анне, предлагая предать суду Назорея. Анны прекрасно осведомлен о репутации Иуды и гонит его прочь несколько дней подряд; но, опаса­ясь бунта и вмешательства Римских властей, с презрением предлагает Иуде за жизнь Учителя тридцать сребреников. Иуда возмущен: «Вы не понимаете, что вам продают! Он добр, он исцеляет больных, он любим бедняками! Эта цена – выходит, что за каплю крови вы даете всего пол-обола, за каплю пота – четверть обола... А Его крики? А стоны? А сердце, уста, глаза? Вы меня хотите ограбить!» – «Тогда ты не получишь ничего». Услышав столь неожиданный отказ, Иуда преображается: он никому не должен уступить права на жизнь Хрис­та, а ведь наверняка найдется негодяй, готовый Его предать за обол или два...

Лаской окружает Иуда Того, Кого предал, в последние часы. Лас­ков и услужлив он и с апостолами: ничто не должно помешать за­мыслу, благодаря которому имя Иуды навсегда будет в памяти людей называться вместе с именем Иисуса! В Гефсиманском саду он целует Христа с такой мучительной нежностью и тоской, что, будь Иисус цветком, ни капли росы не упало б с Его лепестков, не колыхнулся бы он на тонком стебле от поцелуя Иуды. Шаг за шагом идет Иудапо стопам Христа, не веря глазам, когда Его бьют, осуждают, ведут на Голгофу. Сгущается ночь... Что такое ночь? Восходит солнце... Что такое солнце? Никто не кричит: «Осанна!» Никто не защитил Христа с оружием, хотя он, Иуда, украл у римских солдат два меча и принес их этим «верным ученикам»! Он один – до конца, до последнего вздоха – с Иисусом! Осуществляются ужас его и мечта. Искариот поднимается с колен у подножия Голгофского креста. Кто вырвет по­беду из его рук? Пусть все народы, все грядущие поколения притекут в эту минуту сюда – они обнаружат лишь позорный столб и мертвое тело.

Иуда смотрит на землю. Какая она вдруг маленькая стала под его стопами! Не идет больше время само по себе, ни спереди, ни сзади, но, послушное, движется всей своей громадой лишь вместе с Иудой, с его шагами по этой маленькой земле.

Он идет в синедрион и бросает им в лицо, как властелин: «Я об­манул вас! Он был невинен и чист! Вы убили безгрешного! Не Его предал Иуда, а вас, предал вечному позору!»

В этот день Иуда вещает как пророк, чего не смеют трусливые апостолы: «Я видел сегодня солнце – оно смотрело на землю с ужа­сом, вопрошая: „Где же здесь люди?“ Скорпионы, звери, камни – все вторили этому вопросу. Если сказать морю и горам, во сколько люди оценили Иисуса, они сойдут со своих мест и обрушатся на го­ловы ваши!..»

«Кто из вас, – обращается Искариот к апостолам, – пойдет со мною к Иисусу? Вы боитесь! Вы говорите, что на то была Его воля? Вы объясняете свое малодушие тем, что Он велел вам нести по земле Свое слово? Но кто поверит Его слову в ваших трусливых и неверных устах?»

Иуда „поднимается на гору и затягивает петлю на шее своей у всего мира на виду, довершая задуманное. По всему свету разлетается весть об Иуде-предателе. Не быстрее и не тише, но вместе со време­нем продолжает лететь эта весть...

Максим Горький 1868-1936

Мещане – Пьеса (1901, опубл. 1902)

В зажиточном доме проживают Бессеменов Василий Васильевич, 58 лет, старшина малярного цеха, метящий депутатом в городскую думу от цехового сословия; Акулина Ивановна, его жена; сын Петр, бывший студент, выгнанный за участие в недозволенных студенческих собраниях; дочь Татьяна, школьная учительница, засидевшаяся в не­вестах; воспитанник Бессеменова Нил, машинист в железнодорожном депо; церковный певчий Тетерев и студент Шишкин – нахлебники;

Елена Николаевна Кривцова – молодая вдова смотрителя тюрьмы, снимающая в доме комнаты, и Степанида – кухарка, выполняющая в доме всю черную работу с помощью девушки Поли, швеи, дочери дальнего родственника Бессеменова Перчихина, торговца певчими птицами и пьяницы. Кроме них, в доме часто бывает Цветаева, моло­дая учительница, подруга Татьяны.

Действие пьесы проходит в атмосфере постоянно разгорающихся и затихающих скандалов между Бессеменовым и его детьми. Отец не­доволен непочтительностью к нему детей, а также тем, что оба до сих пор не нашли в жизни своего места. По его мнению, оба они стали слишком «образованными» и потому гордыми. Это мешает им жить. Татьяна просто должна выйти замуж, а Петр – выгодно жениться иработать на приумножение богатства отца. По мере развития дейст­вия становится понятно, что дети не столько не хотят жить «по-от­цовски», сколько просто не могут из-за своей ослабленной воли, потере интереса к жизни и т. д. Образование действительно не пошло им на пользу; оно лишь запутало их, лишило воли к жизни и прочных мещанских корней.

В этом главная трагедия семьи Бессеменовых. В случае с Петром, по мнению Тетерева, выполняющего в пьесе своеобразную роль резо­нера, эта трагедия должна решиться в пользу отца: Петр оставит Кривцову, в которую пока влюблен против воли родителей, неизбеж­но пойдет по пути отца и тоже станет примерным мещанином. В случае с Татьяной, которая безнадежно влюблена в Нила, уже связан­ного обоюдной любовью с Полей, – вопрос открыт: скорее всего, Та­тьяна так и останется несчастной жертвой противоречия между своими мещанскими корнями и новыми веяниями времени.

Эти веяния отчетливей всех выражает Нил, наиболее «прогрессив­ный» герой и, очевидно, будущий социалист-революционер, на что намекает Бессеменов. Нил отражает близкую Горькому эстетику борьбы и труда, неразрывно между собой связанных. Например, он любит ковать, но не потому, что любит труд вообще, а потому, что любит как бы сражаться с металлом, подавляя его сопротивление. В то же время воля и целеустремленность Нила имеют обратную сторо­ну: он безжалостен к влюбленной в него Татьяне и к воспитавшему его Бессеменову.

Попутно в пьесе разворачиваются окраинные сюжеты: любовь Те­терева к Поле, в которой он видит свое последнее спасение от пьян­ства и скуки жизни; судьба Перчихина, человека не от мира сего, живущего только любовью к птицам и лесу; трагедия Кривцовой, влюбленной в жизнь, но потерявшей в ней свое место. Наиболее ин­тересный из второстепенных персонажей – Тетерев. Этот человек слишком огромен (и физически, и духовно) для той убогой жизни, хозяевами которой пока являются Бессеменов и ему подобные. Но ему вряд ли найдется место и в той жизни, хозяевами которой будут люди вроде Нила. Его образ – образ вечного изгнанника жизни.

Пьеса заканчивается на трагической ноте. После неудавшейся по­пытки покончить с собой Татьяна понимает свою обреченность и не­нужность среди людей. В последней сцене она падает на клавиши рояля, и раздается нестройный громкий звук...

На дне. Картины – Пьеса (1902, опубл. 1903)

Пьеса содержит в себе как бы два параллельных действия. Первое – социально-бытовое и второе – философское. Оба действия развива­ются параллельно, не переплетаясь. В пьесе существуют как бы два плана: внешний и внутренний.

Внешний план. В ночлежном доме, принадлежащем Михаилу Ивановичу Костылеву (51 года) и его жене Василисе Карловне (26 лет), живут, по определению автора, «бывшие люди», т. е. люди без твердого социального статуса, а также работающие, но бедняки. Это: Сатин и Актер (обоим под 40 лет), Васька Пепел, вор (28 лет), Андрей Митрич Клещ, слесарь (40 лет), его жена Анна (30 лет), Настя, проститутка (24 лет), Бубнов (45 лет), Барон (33 лет), Алешка (20 лет), Татарин и Кривой Зоб, крючники (возраст не на­зван). В доме появляются Квашня, торговка пельменями (под 40 лет) и Медведев, дядя Василисы, полицейский (50 лет). Между ними очень сложные отношения, часто завязываются скандалы. Васи­лиса влюблена в Ваську и подговаривает его убить своего пожилого мужа, чтобы быть единоличной хозяйкой (во второй половине пьесы Васька бьет Костылева и случайно убивает его; Ваську арестовывают). Васька влюблен в Наталью, сестру Василисы (20 лет); Василиса из ревности нещадно бьет сестру. Сатин и Актер (бывший актер про­винциальных театров по фамилии Сверчков-Заволжский) – полнос­тью опустившиеся люди, пьяницы, картежники, Сатин еще и шулер. Барон – бывший дворянин, промотавший все состояние и ныне один из наиболее жалких людей ночлежки. Клещ старается зарабаты­вать своим слесарным инструментом; его жена Анна заболевает и нуждается в лекарствах; в конце пьесы Анна умирает, а Клещ оконча­тельно опускается «на дно».

В разгар пьянок и скандалов в ночлежке появляется странник Лука, жалеющий людей. Он обещает многим несбыточное светлое бу­дущее. Анне он предрекает загробное счастье. Актеру рассказывает о бесплатной лечебнице для алкоголиков. Ваське и Наташе советует уйти из дома и т. д. Но в самый напряженный момент Лука факти­чески сбегает, оставив обнадеженных людей. Актера это доводит до самоубийства. В финале ночлежники поют песню, и когда Сатин слы­шит о смерти Актера, то досадливо и с горечью говорит: «Эх... Ис­портил песню... дурак!»

Внутренний план. В пьесе сталкиваются две философские «прав­ды»: Луки и Сатина. Ночлежка – своего рода символ оказавшегося в тупике человечества, которое к началу XX в. потеряло веру в Бога, но еще не обрело веры в самое себя. Отсюда всеобщее чувство безнадеж­ности, отсутствия перспективы, которое, в частности, выражают Актер и Бубнов (резонер-пессимист) в словах: «А что же дальше» и «А ниточки-то гнилые...» Мир обветшал, обессилел, идет к концу. Сатин предпочитает принимать эту горькую правду и не лгать ни себе, ни людям. Клещу он предлагает бросить работать. Если все люди бросят работать, то что будет? «С голоду сдохнут...» – отвечает Клещ, но тем самым он лишь раскрывает бессмысленную сущность труда, который направлен только на поддержание жизни, а не на привнесение в нее какого-либо смысла. Сатин – своего рода ради­кал-экзистенциалист, человек, принимающий абсурдность мирозда­ния, в котором «Бог умер> (Ницше) и обнажилась Пустота, Ничто. Иного взгляда на мир придерживается Лука. Он считает, что именно страшная бессмыслица жизни должна вызывать особую жалость к че­ловеку. Если для продолжения жизни человеку нужна ложь, надо ему лгать, его утешать. В противном случае человек не выдержит „прав­ды“ и погибнет. Так Лука рассказывает притчу об искателе праведной земли и ученом, который по карте показал ему, что никакой правед­ной земли нет. Обиженный человек ушел и повесился (параллель с будущей смертью Актера). Лука не просто обычный странник, уте­шитель, но и философ. По его мнению, человек обязан жить вопреки бессмыслице жизни, ибо он не знает своего будущего, он только странник в мироздании, и даже земля наша в космосе странница. Лука и Сатин спорят. Но Сатин в чем-то приемлет „правду“ Луки. Во всяком случае, именно появление Луки провоцирует Сатина на его монолог о Человеке, который он произносит, подражая голосу своего оппонента (принципиальная ремарка в пьесе). Сатин хочет не жа­леть и утешать человека, но, сказав ему всю правду о бессмысленнос­ти жизни, подвигнуть его к самоуважению и бунту против мироздания. Человек, осознав трагедию своего существования, должен не отчаиваться, а, напротив, почувствовать свою ценность. Весь смысл мироздания – в нем одном. Другого смысла (например, христиан­ского) – нет. „Человек – это звучит гордо!“ „Все в человеке, все для человека“.

Мать – Роман (1906)

Действие романа происходит в России в начале 1900-х гг. В рабочей слободке живут фабричные рабочие с семьями, и вся жизнь этих людей неразрывно связана с фабрикой: утром, с фабричным гудком, рабочие устремляются на фабрику, вечером она выкидывает их из своих каменных недр; по праздникам, встречаясь друг с другом, гово­рят они только о фабрике, много пьют, напившись – дерутся. Одна­ко молодой рабочий Павел Власов, неожиданно для своей матери Пелагеи Ниловны, вдовы слесаря, вдруг начинает жить иной жизнью:

по праздникам ходит в город, приносит книги, много читает. На не­доуменный вопрос матери Павел отвечает: «Я хочу знать правду и поэтому читаю запрещенные книги; если у меня их найдут – меня посадят в тюрьму».

Через некоторое время в доме у Власовых субботними вечерами начинают собираться товарищи Павла: Андрей Находка – «хохол из Канева», как он представляется матери, недавно приехавший в сло­бодку и поступивший на фабрику; несколько фабричных – слобод­ских парней, которых Ниловна знала и раньше; приходят люди из города: молодая девушка Наташа, учительница, уехавшая из Москвы от богатых родителей; Николай Иванович, который иногда приходит вместо Наташи заниматься с рабочими; худенькая и бледная барыш­ня Сашенька, тоже, как и Наташа, ушедшая из семьи: ее отец – по­мещик, земский начальник. Павел и Сашенька любят друг друга, однако пожениться они не могут: они оба считают, что женатые ре­волюционеры потеряны для дела – нужно зарабатывать на жизнь, на квартиру, растить детей. Собираясь в доме у Власовых, участники кружка читают книги по истории, беседуют о тяжкой доле рабочих всей земли, о солидарности всех трудящихся, часто поют песни. На этих собраниях мать впервые слышит слово «социалисты».

Матери очень нравится Находка, и он ее тоже полюбил, ласково зовет ее «ненько», говорит, что она похожа на его покойную прием­ную мать, родной же матери он не помнит. Через некоторое время Павел с матерью предлагают Андрею переселиться к ним в дом, и хохол с радостью соглашается.

На фабрике появляются листовки, в которых говорится о стачках рабочих в Петербурге, о несправедливости порядков на фабрике; лис­товки призывают рабочих к объединению и борьбе за свои интересы. Мать понимает, что появление этих листков связано с работой ее сына, она и гордится им, и опасается за его судьбу. Через некотороевремя в дом Власовых приходят жандармы с обыском. Матери страшно, однако она старается подавить свой страх. Пришедшие ни­чего не находят: заранее предупрежденные об обыске, Павел и Анд­рей унесли из дому запрещенные книги; тем не менее Андрей арестован.

На фабрике появляется объявление о том, что из каждого зарабо­танного рабочими рубля дирекция будет вычитать копейку – на осу­шение окружающих фабрику болот. Рабочие недовольны таким решением дирекции, несколько пожилых рабочих приходят к Павлу за советом. Павел просит мать сходить в город отнести его записку в газету, с тем чтобы история с «болотной копейкой» попала в ближай­ший номер, а сам отправляется на фабрику, где, возглавив стихийный митинг, в присутствии директора излагает требования рабочих об от­мене нового налога. Однако директор приказывает рабочим возобно­вить работу, и все расходятся по своим местам. Павел огорчен, он считает, что народ не поверил ему, не пошел за его правдой, потому что он молод и слабосилен – не сумел эту правду сказать. Ночью опять являются жандармы и на этот раз уводят Павла.

Через несколько дней к Ниловне приходит Егор Иванович – один из тех, кто ходил на собрания к Павлу до его ареста. Он расска­зывает матери, что, кроме Павла, арестовано еще 48 человек фабрич­ных, и хорошо было бы продолжать доставлять листовки на фабрику. Мать вызывается проносить листовки, для чего просит знакомую, тор­гующую на фабрике обедами для рабочих, взять ее к себе в помощ­ницы. Всех входящих на фабрику обыскивают, однако мать успешно проносит листовки и передает их рабочим.

Наконец Андрей и Павел выходят из тюрьмы и начинают гото­виться к празднованию Первого мая. Павел собирается нести знамя впереди колонны демонстрантов, хотя он и знает, что за это его снова посадят в тюрьму. Утром Первого мая Павел и Андрей не идут на работу, а отправляются на площадь, где уже собрался народ. Павел, стоя под красным знаменем, заявляет, что сегодня они, члены социал-демократической рабочей партии, открыто поднимают знамя разума, правды, свободы. «Да здравствуют рабочие люди всех стран!» – с этим лозунгом Павла возглавляемая им колонна двину­лась по улицам слободы. Однако навстречу демонстрации выходит цепь солдат, колонна смята, Павел и Андрей, который шел рядом с ним, арестованы. Машинально подобрав осколок древка с обрывком знамени, вырванного жандармами из рук сына, Ниловна идет домой, и в груди ее теснится желание сказать всем о том, что дети идут за правдой, хотят другой, лучшей жизни, правды для всех.

Через несколько дней мать переезжает в город к Николаю Ивано­вичу – он обещал Павлу и Андрею, если их арестуют, немедленно забрать ее к себе. В городе Ниловна, ведя немудреное хозяйство оди­нокого Николая Ивановича, начинает активную подпольную работу: