Мой принц

— Ее лекции! Лидины лекции! Вы измазали их, несчастный! — восклицает Маруся.

— Что за ужас, подумаешь! И что такое лекция перед вопросом — позвать доктора или не позвать, когда у мальчика режутся зубки?! И вы не вздумайте меня, пожалуйста, прибить Маруся, потому что я этого не потерплю и буду кричать на весь дом.

Позвать доктора? Гм! Не могу же я сказать им, что все имевшиеся в доме деньги я еще неделю тому назад отдала за право посещать лекции на драматических курсах. Теперь хозяйственные расходы у нас делаются из тех сумм, которые я выручаю из заклада той или другой вещи моего недавно еще такого нарядного гардероба. Мой отец, правда, присылает мне деньги каждый месяц, но мне их не хватает. А от помощи мужа я отказалась. Ему там, в холодной стране, так понадобится его скромное жалованье. Приходится сводить кое-как концы с концами. Приданое серебро уже заложено и мои серьги тоже… А расходы не уменьшаются, жизнь, оказывается, так дорога.

Я откровенно заявляю, что у меня в доме «ни гроша» и что… ломбард закрыт. По воскресеньям он всегда бывает закрыт.

— Глупое, в сущности, правило, — вставляет Боб, захлопывая тетради, и с самым энергичным видом подступает ко мне. — А как у нас насчет татар, коллега?

— Каких татар? — недоумеваю я.

— Ах! Лорды и джентльмены, ничего она не понимает, я вижу, эта миледи! Я говорю, конечно, не о татарском иге и нашествии Батыя, а о тех мирных халатниках-татарах, которые ходят к нам на дворы для покупки разного хлама.

— Ага! — начинаю я понимать. — Отлично, милый Боб, отлично! Зовите татарина: у меня, к счастью, есть, что продать.

Последних моих слов он не слышит, потому что журавлиные ноги уже выносят его на улицу.

— Князь! Князь! — слышим мы спустя минуту его голос во дворе.

Я при помощи Оли, Маруси и Васи Рудольфа выталкиваю сундук с моим гардеробом и начинаю энергично рыться в нем. Маленький принц, лежа с поднятыми под одеяльцем ножонками поперек широкой оттоманки, следит за нами блестящими глазками. Ему, очевидно, нравится вся эта суета.

Бархатное платье… Шелковый капот… Белое средневековое одеянье Брундегильды… Еще бальное… Еще визитное… и чудесная на белом ангорском меху ротонда — все это вмиг покрывает стол, стулья, диван и кресла моей маленькой квартиры.

Просыпается Саша и присоединяется к нам. Прибегает Анюта из кухни и, выпучив глаза, останавливается у порога. Когда торжествующий Боб Денисов приводит бритоголового, в темно-вишневой тюбетейке, с лукаво бегающими глазами татарина, эффект получается грандиозный.

Боб с видом настоящего оценщика взбрасывает на руке ту или другую вещь и торгуется, как извозчик. Но татарин неумолим. Дает самые мизерные цены, несмотря на то, что Боб его величает и «вашим сиятельством», и «князем», и «светлостью» даже. Но «светлость» уперлась на своем. За бархатное платье он дает пять рублей, за шелковое тоже пять, за ротонду десять и все косится на новенький костюм Боба.

— Дамский наряд что… — говорит он, мотая бритой головой, — дамский наряд — тьфу… А ты лучше свой пиджак продай, красавчик, — елейным голосом обращается он к Денисову.

Тот в ужасе отскакивает от него.

— Продай! Хорошую дам цену!

— Уйди! Уйди! — Я в ужасе машу на него обеими руками.

— Уйди, — кричит Рудольф, и мы не узнаем нашего обычно тихонького и застенчивого немца.

Татарин сердится тоже.

— Уйду и сам. Молоды-зелены, чтобы старика учить.

Я, однако, вовремя спохватываюсь и удерживаю его за рукав кафтана.

— Пожалуйста, возьми бархатное платье и дай пять рублей.

— Ну вот, так-то лучше.

И он, преспокойно выдав мне засаленную бумажку, уходит, унося мой костюм. Мои друзья подавлены.

— Невесть что! — вдруг неожиданно произносит Боб Денисов. — И надо же случиться, что у нас ни у кого денег нет, господа! И в какое ты неподходящее заболел, карапуз, время! — обращается он с комическим ужасом к маленькому принцу, как будто тот может что-нибудь понять. Минуту спустя Боб стремительно бежит за доктором.

— Самого лучшего приведите! — кричу я ему вслед. — Самого лучшего, Боря! Узнайте адрес в аптеке.

— Да, как же, придет к вам самый лучший за пять рублей! Держите карман! — доносится его бас из маленькой передней.

Пока Оля и Маруся при помощи Саши водворяют мой гардероб обратно в сундук, Рудольф с таинственным видом отводит меня в сторону.

— Послушайте, Лидочка, мне вам надо что-то сказать.

Увожу его в детскую, где мягко теплится перед образом лампадка и кротко смотрят из киота Богоматерь и Младенец Христос.

— В чем дело, Вася?

Голубые глаза Рудольфа застенчиво мигают, избегая смотреть на меня.

— Вот видите ли… — начинает он так тихо и робко, что я едва могу его расслышать. — Завтра день моего рождения. Мне минет ровно двадцать три года, и мой дедушка обещал мне дать большую сумму в этот день… Я, признаться, ждал этого подарка с детских лет… Я так любил сцену и хотел на эти деньги устроить маленький театр, сделаться его хозяином. С этою целью я пришел учиться сюда на курсы… Когда «маэстро» спросил меня тогда, помните, зачем я пришел, я скрыл, умолчал, но все мои мысли сосредоточились на маленьком театре… А теперь… сейчас… Послушайте, Лидочка, возьмите у меня заимообразно эти деньги, всю сумму сполна, на два, на три, на четыре года, если хотите… Когда заработаете, заслужите, вернете… Вам они нужнее, чем мне: у вас ребенок, семья…

— Вася! Рудольф! Голубчик! Господь с вами!

Этот немчик, такой застенчивый, робкий, тихий, поразил мое сердце.

— Не надо! Не надо! — потрясенно проговорила я. — Ради Бога, не говорите так, Рудольф!.. Я всею душою, всем моим существом признательна вам… У меня слезы на глазах, вы видите это… Но я не могу, я не должна принимать ни от вас, ни от кого другого никакой помощи, никакого одолжения… Помните, что я со стесненным сердцем принимаю даже помощь отца, близкого мне и дорогого человека… Нет! Нет! Я сама, собственными силами должна пробить себе дорогу… Я найду способ зарабатывать уроками, переводами, я не знаю, как еще, но я буду, буду работать до последних сил… А вам, вам большое спасибо, голубчик… Этого вашего сочувствия я не забуду никогда…

Я стискиваю его руку и выхожу к моим друзьям.

— Доктор пришел, — сообщает Маруся.

Доктор, очень серьезный господин, долго и тщательно осматривает маленького принца, в то время как Боб Денисов, прищелкивая пальцами и приплясывая на месте, отвлекает внимание моего крошечного сынишки от неприятной процедуры. Все мы смотрим на почтенного эскулапа с замиранием и надеждой, с нетерпением ожидая, что он скажет нам.

— Кто из вас мать? — осведомляется врач и обращается уже ко мне непосредственно:

— Вы мать, конечно. Пожалуйста, не волнуйтесь. На редкость крепкий малютка, и зубастый же он будет у вас! В семь месяцев зубы! Поставьте ему компресс на животик и ложитесь-ка мирно спать. Завтра ваш мальчик будет совсем здоров.

Я едва дослушиваю последние слова доктора, взвизгиваю от восторга и начинаю кружиться по комнате. Боб Денисов кричит «ура». Рудольф, Маруся и Ольга смеются.

После ухода врача мы накидываемся на обед с аппетитом голодающих индусов.

— Брр! Что за гадость, однако! — бесцеремонно отставляя свою тарелку, говорит Боб. — Странный вкус у этой жареной наваги… Что вы с нею сделали, Маруся? Или, может быть, это морские крабы, а не рыба? Что?

— Ах!

Русая головка Маруси склоняется над тарелкой.

— Ужас какой! Я ее вычистить забыла. Анюту послала за маслом, сказала, что сама, и… и… — и, окончательно пристыженная, она смолкает.

«Офелия! Удались в монастырь! Тебе здесь не место»! — гробовым басом прогудел Боб над склоненной головкой слова из заученной им роли.

— Ну, ничего. Зато ватрушка с творогом вышла на славу. Успокойтесь, друзья мои, ее стряпала Анюта. Можете есть без опасения, — успокоила я моих гостей.

— За здоровье выздоровевшего больного! — крикнул Боб, подымая стакан с баварским квасом.

— И за мнительных не в меру маменек! — тихо подхватил Рудольф.

— Нет, господа, будем пить за здоровье одного благороднейшего человека, — предложила я, скосив глаза на вспыхнувшего от смущения Васю.

— Аминь! И да будет так! Я не любопытен, — мрачно согласился Боб.

— А когда же вы ко мне, друзья мои? — подняла голос Оля.

— Назначим будущее воскресенье, — предложила Маруся.

— А пирог с вареньем будет? — осведомился Боб.

— Краюшка черного хлеба с водою, вот что вам будет, — засмеялась Маруся.

— И это ничего, если большая, — согласился Боб.

Они ушли поздно. А я, уложив спать маленького принца, принялась за письмо к рыцарю Трумвилю в далекую Сибирь.

В этом письме я отдала моему мужу подробный отчет о состоянии здоровья нашего сынишки, описывала ему самым подробным образом мою новую жизнь, моих друзей и закончила свою исповедь подробным описанием поступка Васи Рудольфа, который так потряс меня.

* * *

— А-аа-а!

— И-и-и-и!

— Е-е-е-е!..

— О-о-о-о!

— У-у-у-у!

И опять сначала: а, и, е, о, у…

Это урок пения.

В музыкальной комнате за роялем сидит высокий молодой человек в пенсне и ударяет пальцами по клавишам. Маленький коренастый брюнет — преподаватель Анохов — стоит и слушает всех по очереди, и лицо его, когда мы фальшивим, корчится, как от боли.

У Ольги низкий грудной голос. У Сани Орловой — бархатное контральто, выработанное в консерватории, где она пробыла целый год по окончании гимназического курса. У Ксении Шепталовой — красивое сопрано. Мы трое, Маруся, Лили Тоберг и я, обладаем совершенно невыработанными дискантами.

Глубокий бас длинного Боба и дивный баритон Бори Коршунова приводят Анохова в настоящий восторг. Зато Костя Береговой и Федя Крымов ужасают почтенного учителя не менее наших «петушков». Выручает мягкий и нежный тенорок Рудольфа.

* * *

На дворе настоящая зима. Декабрь клонится к концу. Скоро Рождество. На Рождество я еду с Сашей и моим маленьким принцем в Царское Село на елку к своим. Затем мы решили «кутнуть» всем курсом: соберемся у Ольги и оттуда на двух тройках поедем на Острова. Эту поездку решено было устроить в складчину, но Вася Рудольф вознегодовал: он получил свои деньги от дедушки и на радостях решил нас всех угостить.

Но впереди у нас еще событие — экзамен.

От этого экзамена зависит наше дальнейшее пребывание на курсах. Талантливых, подающих надежду, оставят, неталантливых исключат. Экзамен должен быть через три дня. «Маэстро» приходит теперь ежедневно и занимается с нами подолгу. Часто его умное, доброе лицо принимает брезгливое выражение: выпячивается нижняя губа, хмурятся брови, и все черты принимают выражение недовольного дитяти. Особенно недоволен он Федей Крымовым. С некоторых пор юноша неузнаваем, манкирует занятиями, едва выучивает заданное, ходит какой-то рассеянный, молчаливый.

Да и мы, прочие, ленивы, по мнению «маэстро», скоро забываем его указания, не занимаемся столько, сколько следует.

Это правда. Мы ленимся. Нам надоедает тянуть нараспев басни и стихи в классе, делать упражнение на повышение и понижение голоса и на скороговорку, и мы относимся к этим занятиям спустя рукава. Хочется сразу читать и декламировать стихи, роли и, еще больше того, играть на сцене.

А тут еще такой соблазн. Старшекурсники играют и в школьном театре, и «на стороне», в маленьких клубных театрах, и на пригородных сценах. Второкурсницы, с Наташей Перевозовой во главе, практикуют в Пороховом театре (где пороховые заводы) и каждое воскресенье ездят туда выступать перед «настоящей» платной публикой. Их профессор, актер образцовой сцены, товарищ нашего «маэстро», Ленский позволяет им это. А наш «маэстро» настрого запретил нам выступать на частных сценах, пока мы учимся у него в школе. У него на это свои соображения. Он говорит, что разучивание ролей наспех, без опытного руководства только портит молодые силы.

— Милостивые государи и милостивые государыни, вы еще «несозревшие плоды», — говорит он, — и вот надо пока воздержаться, если вы серьезно относитесь к делу, к искусству. А главное, такие выступления мешают правильному ходу занятий.

Скрепя сердце приходится покоряться.

— А, е, и, о, у, — тяну я самым добросовестным образом, скашивая то и дело глаза на окно, за которым прыгают и кружатся снежные хлопья.

Под ложечкой сосет от голода. Забыла захватить из дома свои бутерброды.

И вдруг происходит какое-то необыкновенное движение в толпе «мальчиков», как мы называем наших коллег мужского пола.

Что это?

Федя Крымов падает на пол.

Мы бросаемся к нему на помощь. Я первая наклоняюсь над ним, за мною Боб Денисов. Срываем с него воротничок, расстегиваем жилет. Ольга с Ксенией бегут за водой.

— Ему дурно! С ним обморок! Он умирает! — кричу я, заглядывая в его бледное лицо.

— Дайте ему капель поскорее, это пройдет, — протискиваясь к нам, шепчет Саня Орлова.

Не обращая внимания на Анохова и его аккомпаниатора, которые должны были поневоле прекратить урок, мы приводим в чувство бедного Федю.

— Это ничего… Это пройдет, — лепечет он смущенно.

— Осрамился, старина, нечего сказать, — слышу я укоризненный голос Коршунова. — От тебя разит вином… Не стыдно тебе? Не стыдно тебе, гадкий мальчишка, каждый вечер проводить в компании каких-то подозрительных субъектов, выгнанных за лень и дурное поведение из училищ, играть с ними в карты и пить вино? Вот они, результаты такого времяпрепровождения. Упал в обморок, как какая-нибудь слабонервная кисейная барышня. Стыдись!.. Ведь мы все знаем, что ты проделываешь, когда возвращаешься из училища. И все мы…

— Да все вы поступаете отвратительно! — внезапно прозвучал голос Сани Орловой.

Ее лицо как-то преобразилось сразу; исчезло лежавшее на нем выражение задумчивой печали, и оно сделалось неожиданно гневным.

— Стыдно вам! — зазвучал снова ее голос. — Стыдно вам, что вы, зная, как проводит время этот мальчик, оторванный от семьи, безвольный и мягкий, не остановили его вовремя, не пришли к нам, наконец, за советом. Ведь мы здесь как сестры и братья, чего же нам стесняться, господа? Да, он ничем не виноват, этот несчастный Федя. Его увлекли дурные примеры гадких мальчишек, и вот…

— Послушайте, Крымов, — внезапно обратилась она к юноше, — дайте мне слово, слово честного человека, что никогда, никогда не будете вы больше дружить с темными личностями. И пить не будете, и играть в карты. Вы должны мне дать это слово. Вы мне дадите его, Федя?

Потупя глаза, Крымов стоял перед нею.