povest o sport kapitane

Монастырский посмотрел в окно. Неинтересно стало летать. Когда-то с высоты четырех-пяти километров видны были внизу континенты, страны, города. А теперь летишь почти в стратосфере и кроме плотного ковра белых облаков ничего не видишь. Он снова повернулся к Воинову.

...И вот теперь он входил к нему в номер. Здесь собрались еще врач, массажист, переводчик. На столе красовались открытые банки консервов, колбаса, буханка черного хлеба. Изысканный завтрак роскошного отеля явно не мог удовлетворить спортсменов, в связи с чем из дому был прихвачен дополнительный паек.

Воинов как всегда обстоятельно доложил о проведенной накануне тренировке, о самочувствии борцов, о планах на день. Монастырский особенно тщательно вникал во все детали. Его мучила совесть — сегодня он не мог пойти на тренировку, поскольку организаторы пригласили его на тот самый финальный матч Кубка европейских чемпионов, ради которого прибыли в Мадрид никому не давшие уснуть болельщики. • Кто ж откажется от возможности побывать на финале? Да и на тренировке Монастырскому, собственно, нечего делать: там компетентно и уверенно всем руководит Воинов. Но, привыкший всегда за все отвечать, Монастырский тем не менее чувствовал себя виноватым — его команда тренируется, а он, видите ли, футбол пошел смотреть!

Он даже поделился своими сомнениями с Воиновым.

— Да что вы, Святослав Ильич! Занятия мы и так проведем — привычное же дело! — успокоил его тренер, — А вот на футболе вам обязательно надо побывать. Я слышал, они не только вас, а всех руководителей команд пригласили, так что и Трентон там будет. Познакомитесь. И вообще... — туманно закончил он.

Монастырский приободрился. Раз он там сможет заниматься чем-то связанным с его обязанностями руководителя делегации, тогда другое дело.

На стадион Монастырский отправился пешком. Он был в двух шагах от отеля, да и место, где можно было поставить машину, вряд ли удалось бы найти ближе двух-трех километров от входа.

В мае Мадрид прекрасен. Тридцатиградусная жара почти не ощущается. Легкий ветерок колышет листву. В синем еще, предвечернем небе маленький самолетик назойливо, словно жучок, кружит и кружит над стадионом, волоча за собой на ветру бело-оранжевый транспарант, рекламирующий «фанту».

Бесчисленные машины (красные, синие, белые, зеленые, желтые — словом, всех цветов) — плотными рядами приткнулись к тротуарам, застыли на просторных стоянках ярким ожерельем, окружили мрачно-черную громаду стадиона «Сантьяго-Бернабе», принадлежащего клубу «Реал-Мадрид». Прибывшие из Англии и Западной Германии разукрашенные флагами и вымпелами гигантские автобусы на многие километры выстроились вдоль красивейшей Авениды дель Генералиссимо, напоминавшей Монастырскому Ленинградский проспект.

На прилегающих к стадиону улицах, на перекрестках, на скверах Авениды царило столпотворение. Уличные продавцы расставили свои нехитрые лотки, столы, стенды. Здесь продавались изготовленные в Мадриде флажки, вымпели, значки, майки, шорты, каскетки, шарфы, стаканы, кружки и множество других вещей, украшеных эмблемами и цветами финалистов. Красно-белым — «Ноттингема» и сине-белым — «Гамбурга».

Тут же шла бойкая торговля гигантскими, чуть ли не в полметра, бутербродами, орехами, фруктами, «пепси-колой», пивом в банках, жареным картофелем, мороженым...

Толпы болельщиков опустошали эти лотки, словно саранча, но запасы немедленно возобновлялись.

Болельщики накупали бутерброды, съедали сыр, колбасу, мясо, а хлеб выбрасывали, и целые горы румяных, золотистых булочек валялись на траве, в пыли у тротуаров, в мусорных урнах.

Впрочем, порожних банок из-под пива валялось куда больше.

Через узкие решетчатые калитки, охраняемые затрапезно одетыми контролерами, Монастырский прошел на трибуны. Контролеры оглядывали входящих многоопытными быстрыми взглядами, ощупывали, а иногда и досматривали сумки. Его провели на место. «Южная трибуна, вход 20, сектор Д-5, ряд 3, № 149» было обозначено на билете, украшенном гербами УЕФАи «Реал-Мадрида». Стадион поразил Монастырского своей функциональностью. Бетонные серые трибуны, лишенные всяких украшений, даже реклам, бетонные узкие скамейки с железными спинками, зеленое, почти квадратное поле без легкоатлетических секторов, окруженное высокими сетками. Запасные и тренеры сидят в ямах, прикрытых козырьками. Козырьки закрывают и часть мест на трибунах. У поля полицейские в коричневых беретах и бежевых брюках, большинство бородатые, военные санитары с красным крестом на днищах каскеток.

Впрочем, главное, что потрясло Монастырского, это, разумеется, зрители. Он не так уж часто бывал за границей, а на футболе вообще последний раз — в олимпийском Монреале, и то, что он увидел, показалось ему удивительным.

Испанских зрителей, судя по всему, было немного. Стадион до отказа заполнили болельщики играющих команд. Организаторы предусмотрительно продали в ФРГ билеты на южную трибуну, а в Англию — на северную. Оба лагеря разделялись тонкой прослойкой местных зрителей, которых можно было легко узнать, поскольку они выглядели и были одеты как нормальные люди.

Сказать то же о прибывших из-за рубежа болельщиках значило погрешить против истины.

Места, на которых сидели руководители Испанской федерации борьбы, проводившей финал Кубка по самбо, и их гости находились в «немецком лагере». Прямо перед Монастырским расположилось человек двадцать здоровенных парней в белых брюках и синих рубашках с закатанными рукавами, в сине-белых каскетках. Они держали трещотки, колокольчики, на специальных распорках перед ними стоял огромный, пудов на пять, колокол. В стороне лежала гора конфетти, серпантина и шутих.

Чувствовалось, что парни навеселе. Они кричали, громко хохотали, иногда взвизгивали и без конца острили. Так, по крайней мере, показалось не очень сильному в немецком языке Монастырскому. Слева от него, несколькими рядами ниже, теснилась кучка грудастых, румяных девчат, тоже в сине-белом, и хотя по шумливости они несколько отставали от парней, но по количеству выпитого вряд ли. Еще дальше трое рыжебородых гигантов крепко держали в мускулистых руках сирену воздушной тревоги, а четвертый, еще более могучий, устремив в пространство стеклянный взгляд в усмерть упившегося человека, время от времени яростно крутил ручку. И тогда над трибуной, все заглушая, разносился жуткий вой.

На световых табло зажглись надписи по-немецки и по-английски, призывающие зрителей соблюдать порядок, доброжелательно относиться друг к другу, быть вежливыми.

Каких только экстравагантных людей не было вокруг! Вот девушка, изящная, элегантная. Ее красивые черные волосы уложены в сложной прическе так, что вместе с вплетенными белыми шестиугольниками голова похожа на футбольный мяч; а вот странный старик — его утонченные до игольчатой толщины седые усы разлетались параллельно земле на добрый десяток сантиметров, узкая бороденка задралась языком чуть ли не к носу. У него подведены глаза, накрашены губы, а на голове цилиндр с эмблемой клуба. Старик был точной копией дяди Сэма, каким его изображают карикатуристы всего мира.

Или вот этот жирный парень в джинсах, у которых одна штанина белая, а другая синяя. Ухо парня оттягивает тяжелая золотая серьга. А у той вон девицы золоченая английская булавка вдета в ноздрю, по давно ушедшей моде панки. У нее тоже сережки, вернее, их роль выполняют защипки для белья — одна белая, другая синяя. Разумеется, сидели на трибунах и сравнительно «нормальные» болельщики — люди разных возрастов, тоже в большинстве подвыпившие, украшенные эмблемами и цветами «Гамбурга», с трещотками, рожками и звонками в руках, но хоть без колец в носу. Над рядами колыхались флаги, транспаранты с воинственными победными лозунгами.

Вглядевшись в противоположные трибуны, напоминавшие бело-красные морские волны, Монастырский подумал, что и там сидят такие же экзальтированные, подвыпившие, наэлектризованные люди,- вооруженные свистками, гудками, трещотками и колокольчиками.

Он подумал, что отнюдь не желание увидеть интересную футбольную игру и, в конечном счете, не желание поддержать любимую команду привели их сюда. Нет, желание дать выход примитивным инстинктам, поорать, покуражиться, если удастся, подраться — вот что собрало сюда всех этих разгоряченных и полупьяных людей, не имеющих ничего общего с подлинными любителями спорта, с теми, кто приходит на стадион радоваться, наслаждаться красотой игры, переживать за любимых спортсменов, отнюдь не отказываясь восхищаться, если они того заслуживают, их соперниками.

Вырождение, не спорт, вырождение... — пробормотал он.

Простите? — К нему наклонился Рамирес, председатель оргкомитета Кубка мира, элегантный пожилой испанец, старавшийся с первых дней сделать пребывание гостей в Мадриде приятным и радостным. Крупный бизнесмен, давно торговавший с Советским Союзом, он сносно говорил по-русски.

Да нет, это я так, — смущенно ответил Монастырский.

В это время контролер, подобострастно улыбаясь, подвел к ним новых персонажей. Впереди, словно рассекая воздух, стремительно двигался невероятно худой, крючконосый смуглый человек в клетчатом костюме. Черные тщательно прилизанные волосы сверкали от бриолина, явно вставные зубы слепили белизной. За ним едва поспевала очень красивая высокая женщина. Ее портили экстравагантное платье, почти оголявшее ее великолепное тело, и сигарета, торчащая в углу рта. Замыкал шествие атлетически сложенный, коротко подстриженный молодой человек. Белая майка с черной идущей наискосок затейливой надписью «Трентон-клуб» туго обтягивала необъятную мускулистую грудь и чугунные плечи. Предплечья молодого человека не многим уступали ляжкам центрального нападающего «Ноттингема», во главе своей команды как раз выбегавшего на поле. Неистовый рев, звон, треск, грохот и вой, донесшиеся с противоположных трибун, на миг заглушили все другие звуки.

—Познакомьтесь, — сказал Рамирес, когда вновь прибывшие уселись на свои места. — Это господин Трентон, руководитель американской команды, его очаровательная жена госпожа Кэролайн, а это господин Монастырский, руководитель советской делегации.

Монастырский вежливо поклонился и протянул было руку Трентону, но в этот момент его руку перехватил атлетический юноша и неожиданно тонким для столь могучего создания голосом вскричал на отличном русском языке.

—А я Боб! Переводчик мистера Трентона. Специально прихвачен (он радостно улыбнулся, гордясь необычным и, как ему казалось, удачно вставленным русским

словом). Прихвачен, — повторил он, — чтобы мистер Трентон мог с вами разговаривать.

Он пожал Монастырскому руку, и, хотя миниатюрностью форм Монастырский не отличался, его ладонь целиком исчезла в гигантской ладони Боба.

—Боб не только переводчик, — улыбаясь, заметил Трентон, — он и мой секретарь, шофер, телохранитель, почти приемный сын.

Боб переводил негромко, точно и почти одновременно с речью своего хозяина.

«Не знаю, какой он шофер и секретарь, — усмехнулся про себя Монастырский, — но переводчик первоклассный, а судя по конфигурации, и телохранитель будь здоров».

Трентон все время улыбался, обнажая безупречные зубы, хлопал Монастырского по колену, говорил быстро и оживленно, но его черные влажные глаза внимательно рассматривали собеседника, словно определяя ему цену.

—Моя жена Кэрол, — тараторил Трентон, — величайшая любительница спорта. Вы не подумайте, у нее есть дан по каратэ, а у Боба и по каратэ, и по джиу-джитсу. Он боксер, кэтчист и, между прочим, знаменитый культурист «Мистер Сен-Диего». Мой сын от второго брака тоже классный боксер, а дочь от третьего — чемпионка университета по дзю-до. Один я, — он мелко захохотал, словно рассыпал подвески от люстры, — никогда никаким спортом не занимался. Если не считать, конечно, рулетки и баккара!— снова зазвенели подвески.

Помолчав, Трентон неожиданно сказал:

— Кэрол — моя пятая жена. С двумя развелся, две умерли. — И он вздохнул.

Пока шел этот незначительный разговор, на поле выбежали игроки «Гамбурга». То, что в этот момент произошло вокруг на трибунах, было подобно взрыву атомной бомбы, извержению Кракатау, тайфуну Бетси. Не только пьяные парни, но все, даже самые респектабельные из болельщиков немецкой команды, вскочив со своих мест, орали, свистели, выли, аплодировали; пенье альпийских рожков, грохот трещоток, звон колоколов слились в сплошную дикую какофонию; заглушая все, взвыла сирена. Крутивший ее ручку парень совершенно потерял человеческий облик. Изо рта у него текла слюна, он разорвал на себе майку, чтобы легче было дышать, лицо его сделалось пунцовым, а глаза вылезли из орбит. Он что-то яростно орал и крутил, крутил ручку, пока не свалился под ноги товарищам, тяжело дыша, беспорядочно шевеля руками и ногами, будто плыл по этой бетонной трибуне.

Когда раздался свисток судьи, на какое-то мгновение наступила настороженная тишина. Потом все пошло своим чередом, т. е. в зависимости от того, кто атаковал, на чью половину поля перемещалась игра, кто бил по воротам и как отражал мячи вратарь, кто грубил и как судил арбитр, волны шума, воя, грохота и завываний перекатывались по стадиону от немцев к англичанам и обратно. Шум то нарастал, то слабел; в общем гуле слышались взрывы возмущения, досады, радости. Казалось, не десятки тысяч людей заполнили эти серые трибуны, а одно гигантское живое существо разлеглось на них и дышит, стонет, кричит, ревет, безостановочно реагируя на все, что происходит на поле.

Кстати, что там происходит? Монастырский устремил взгляд на зеленый прямоугольник. Черт возьми, для чего он пришел сюда, в конце концов, — смотреть игру или смотреть на зрителей? Ведь играют сильнейшие европейские команды! Это же когда еще увидишь! А он тут наблюдает за какими-то идиотами, слушает болтовню этого Трентона...

На поле между тем шла игра. Территориальным преимуществом явно владели немцы. Они атаковали волнами, прорывались сквозь умелую оборону противника, но до ворот не доходили, а немногие удары уверенно отражал ноттингемский вратарь.

Англичане оборонялись, однако изредка они проводили молниеносные рейды к воротам «Гамбурга», и только самоотверженность вратаря спасала положение. И все же на девятнадцатой минуте нападающий «Ноттингем форест» Робертсон сумел прорваться сквозь немецкие линии обороны и неотразимым ударом забить гол.

Под рев северной трибуны и гробовое молчание южной на поле разыгрывалась обычная пантомима: Робертсон, подпрыгивая, будто бежал по горячим углям и, потрясая кулаком, мчался по дуге на свою половину; товарищи по команде догоняли его на всех парах, словно он украл у них бумажник. И, догнав, обнимали и целовали с таким остервенением, что казалось — навсегда прощаются с ним.

У немцев же вратарь разводил руками и что-то кричал защитникам, давая понять, что все произошло по их вине; защитники же с неизъяснимым сарказмом показывали друг другу на вратаря, явно намекая, что, когда голкипер дыра, самый гениальный защитник ничего не сможет сделать. Затем наступило некоторое успокоение и даже трибуны притихли. Темп игры снизился.

- Терпеть не могу футбол, — заговорил Трентон, — идиотская игра. Я вообще не люблю командные виды спорта. Это противоестественно. В спорте, как и в любви, должно быть двое. Бокс, борьба, самбо. — Он бросил на Монастырского пронзительный взгляд и продолжал: — Ну посмотрите: бегают двадцать два здоровых балбеса без малого два часа и порой даже одного гола забить не могут. Сколько боксеры за это время ударов нанесут, борцы — приемов проведут! Какую радость зрителям доставят! Ваше мнение, господин Монастырский?

- Аналогия не совсем точная, — усмехнулся Монастырский. — Гол-то надо сравнивать с нокаутом или туше, а не с приемами. Любители футбола получают удовольствие не только от гола — от обводок, финтов, игры головой, искусных пасов...

—Не знаю, я лично скучаю на футболе смертельно, — упорствовал Трентон. — И потом, посмотрите на этих сумасшедших. Они же готовы убить друг друга! И убивают, между прочим, стадионы поджигают. Разве такое бывает на теннисе, легкой атлетике, даже боксе? А?

Словно в подтвреждение его слов, рядом с грохотом взорвалась шутиха, осыпав их искрами.

Совершенно пьяный болельщик неопределенной принадлежности почему-то с американским флагом в руках полез на ограду, свалился. Его подхватили полицейские, понесли к выходу.

— Ой, ой! — завизжала вдруг Кэрол. Ее красивое лицо выражало ужас, она протянула руку в сторону восточной трибуны. У Монастырского перехватило дыхание. Какой-то болельщик-англичанин подбрасывал вверх ребенка. Среди зрителей многие были с детьми разных возрастов, в том числе грудными. Но все же никто не подбрасывал их над головой. Ребенок лет двух-трех в коротких штанишках, с красной-белой каскеткой, нахлобученной по самый нос, беспомощно болтал ногами и руками. А восторженный отец подкидывал его все выше и выше. Кончилось тем, что в очередной раз он не поймал малютку и тот плюхнулся на землю. Кэрол закричала, впрочем, не одна она. И тогда, восхищенный своей шуткой, болельщик поднял «ребенка» за ногу и покрутил над головой, чтобы все могли убедиться, что это лишь великолепно сделанная кукла. Раздались смех, возмущенные

крики.

В ту же секунду крики усилились, и, переведя взгляд, Монастырский увидел длинноногого парня, который, перебравшись через ограждение, выбежал на поле и начал метаться по нему, громко крича и ловко увертываясь от преследовавших его полицейских. Футболисты, впрочем, продолжали играть, не обращая на него внимания. Наконец парня поймали, выкрутили руки и увели под свист и улюлюканье трибун.

— А в общем-то, — снова заговорил Трентон, — все правильно. Что такое спортивная схватка? Это выхлопной клапан. Человеку свойственно стремление к насилию, к убийству. Ну, пусть не убийству — к драке... Но нельзя же драться на улице! Вот человек и находит выход — вступает в спортивное единоборство. Это заменяет ему драку. Только многих такая замена не удовлетворяет.

Хоккеистов, например, да и футболистов некоторых тоже. И особенно футбольных болельщиков. Им подавай настоящую драку. Как вы считаете, господин Монастырский? А?

Монастырского раздражала эта манера Трентона постоянно требовать подтверждения его мыслей.

— Да нет, господин Трентон, — нахмурившись, сказал Монастырский. — Во-первых, теория о том, что в людях заложен агрессивный инстинкт, давно опровергнута; во-вторых, спорт выявляет лучшие качества: дружбу, взаимопомощь, здоровое соперничество. Драки, скандалы, насилие на стадионах — так они есть не только в сфере спорта, а в любой другой. Это вопрос нравов, общественного воспитания, культуры. Не обижайтесь, пожалуйста, но у вас в Соединенных Штатах по части насилия спорт ведь не на первом месте. У нас же в стране хотя, конечно, и есть кое-какая шпана, но все же побоищ на спортивных соревнованиях, даже на футболе, не бывает.

- Простите, — неожиданно прервал свой молниеносный параллельный перевод Боб, — что такое «шпана»?

- Ну как вам объяснить... — улыбнулся Монастырский. — Ну вот сидят, — и он указал на орущую толпу пьяных болельщиков.

- Ай си, понял, — закивал головой Боб и продолжал переводить.

- Могу я пригласить всех после матча на ужин? — спросил Трентон.

- Нет, уж разрешите это сделать мне, — твердо сказал председатель испанского оргкомитета Рамирес. — Предлагаю поехать на плаза Майор — там у нас чудесные типичные ресторанчики.

- Ну что ж, до другого раза, —согласился Трентон.

- А позвонить оттуда мы сможем? — спросил Монастырский. — Хочу поговорить с тренером.

- С тренером? — оживился Трентон. — А кто у вас тренер? Впрочем, это серьезный разговор, здесь не место...

Но тут прозвучал финальный свисток. Матч так и закончился победой англичан со счетом 1 :0. «Ноттингем форест» стал обладателем Кубка европейских чемпионов.

Утомленные от полуторачасового безумия болельщики, волоча ноги, покидали стадион; англичане — оживленно и радостно комментируя игру, немцы — хмуро поругивая непривычные условия, судью, жару — словом, все то, что неизменно оказывается основным в поражении любимой команды.

Над Мадридом опустилась синяя ночь. За стенами бетонной чаши было прохладней. Разыскали оставленные бог знает где машины и, славя мягкие подушки сидений (это после каменных-то трибун!), выехали на залитую огнями Авениду дель Генералиссимо. Путь их лежал к центру Мадрида, к площади Майор. То был удивительный мир, мир ночного Мадрида! Плаза Майор — огромный окаймленный домами квадрат. Все светилось в ночи, к черно-синему звездному небу поднимался золотистый трепещущий световой столб. Закрытый у основания черными громадами домов, он словно висел в воздухе.

Сама площадь, суровая в своем каменном обрамлении, была удивительно красива.

— Эту площадь, — тоном профессионального гида повествовал Рамирес, — построили по приказу Филиппа III в поразительно короткий срок — за два года, в тысяча шестьсот девятнадцатом году. Не площадь, конечно, а окружающие ее дома. Их сто тридцать шесть с четыреста тридцатью семью балконами. Балконы — важная деталь. С них тысячи людей наблюдали всевозможные праздники, коронации, казни, турниры...

Он еще что-то говорил, но Монастырский не слушал, завороженный представшим перед ним зрелищем. Искусно подсвеченные фасады, колоннады, галереи, пестрая оживленная толпа, заполнившая площадь, столики под открытым небом, синяя звездная ночь... Все это создавало какую-то феерическую картину, вызывало мысли о минувших веках, когда были те же стены и то же небо, но иные люди, иные нравы, иные празднества. Запах остывающих камней, залетный аромат духов, музыка, звучащая отовсюду, веселый смех. Как все это было далеко от пьяного ора, грохота трещоток и воя сирен, от озверелой толпы, бесновавшейся в бетонной чаше! И все в один вечер, в одном городе...

— ...окружена не десятками — сотнями ресторанчиков, харчевен, на все кошельки, на все вкусы, — донеслась до него речь Рамиреса. — Здесь живут, веселятся, едят, пьют, поют всю ночь. — Он сделал торжественную паузу и возвестил: — И мы будем делать то же! — Я не умею петь, — жеманно хихикнула Кэрол.

—Зато умеешь пить, — проворчал Трентон.

Но Рамирес ничего не слышал, продираясь сквозь толпу, он увлек их вниз по лестнице в близлежащий переулок. Действительно, едва ли не каждая дверь была входом в ресторан, отовсюду слышались музыка, смех. Толпы людей — в шортах, в вечерних туалетах, в национальных костюмах — собирались у распахнутых дверей. Через двери видны были крохотные зальцы со стойками, где красовались нехитрые закуски, пиво, дешевое вино. Бедно одетые люди вперемешку с туристами толкались в тесноте, пили, ели. Уличные музыканты в средневековых костюмах играли на скрипках, гитарах, пели.

Лишь редкие окна окрестных домов были освещены, и Монастырский подумал, что жить в этих домах радости мало: не очень-то уснешь! В одном из окон за решеткой выступавшего сантиметров на двадцать иллюзорного балкона он разглядел неподвижно сидевшую старуху. Она наблюдала за улицей.

Рамирес втащил их в узкую дверь кабачка, носившего имя знаменитого средневекового разбойника. Как рассказал потом Рамирес, разбойник грабил богатых и отдавал деньги бедным.

—Как раз обратное тому, что происходит у нас в Америке, — самокритично заметил Трентон. — У нас грабят бедных и их деньги идут богатым.

При этом он весело смеялся, и было ясно, что он лично относится ко второй категории.

Они прошли в зал, охраняемый небритым красноносым человеком, одетым в средневековые одежды, с огромным старинным ружьем. Он изображал, видимо, легендарного разбойника, чье имя носил ресторан, и наверняка выпивал за один вечер больше вина, чем тот за всю свою грешную жизнь.

Еле протолкались через толпу, заполнившую крошечный зал. Здесь на некрашенных столах стояли коричневые кувшины с вином, лежали тончайшие нарезанные ломтиками копченого окорока, маслины, чеснок, сыр...

Но их путь лежал дальше, в глубь ресторана. Оказалось, что ресторан огромен. В нем не было больших залов, но множество комнат, закоулков, площадочек, ниш, где стояло по четыре, три, два, даже одному столику; вниз в глубокую глубину уходили крутые винтовые лестницы, другие, наоборот, поднимались куда-то к поднебесью. Стены были покрыты изразцами с начертанными

на них мудрыми изречениями, картинами под старину, висели старинные фонари, рога, связки лука, ножи. На деревянных полках красовались кувшины, затянутые кожей причудливой формы бутылки.

Рамирес объяснил, что подобные рестораны сплошь «пронизывают» окружающие плаза Майор дома. И дома эти, словно гигантские муравейники, скрывают в себе бесчисленные подвальчики, ячейки, переходы, лестницы.

— И всюду столики, и всюду народ, и всюду пьют и едят! — закончил он свое пояснение.

При этом Монастырский заметил, что в ресторанчике имеется, так сказать, нарастающая градация комфорта. Чем дальше они проходили, тем чище были комнаты, дороже посуда (и, наверное, меню), удобней стулья, внимательней официанты. «Действительно, на все кошельки», — подумал Монастырский.

Их привели в уютный уголок, где стоял всего один столик. Рамирес углубился в длительный разговор с метрдотелем — оба склонились над меню.

А тем временем Трентон приступил к допросу Монастырского по всей форме. Боб при всем своем искусстве еле успевал переводить.

- Скажите, господин Монастырский, вы ведь владелец, простите, президент крупнейшего спортивного клуба «Эстафета», если не ошибаюсь?

- Не ошибаетесь, — ответил Монастырский рассеянно. Он продолжал изучать незнакомую ему экзотическую обстановку ресторана.

- И много у вас членов клуба?

- Много, несколько миллионов.

- Несколько миллионов, я не ошибся или тысяч? — переспросил пораженный Боб.

- Миллионов, миллионов, не ошиблись.

- Откуда же столько? — Трентон был озадачен.

- Чему вы удивляетесь? — пожал плечами Монастырский. — Общество объединяет рабочих и служащих одного из самых больших советских профсоюзов, и советы, ну отделения, что ли, общества есть по всей стране. Если считать все республиканские, областные, городские, районные, то, пожалуй, к тысяче подберется.

- С ума сойти! — вмешалась Кэрол. — А женщины тоже есть у вас?

—Мы не женоненавистники, — улыбнулся Монастырский, — у нас равноправие.